- -
- 100%
- +
– Что делать? – пожал плечами один, с остервенением срывая с шеи полосатый галстук. – Обстановка в приграничных районах не соответствует заявлениям о ста десяти тысячах беженцев. Никто не знает, какое количество беженцев вышло из Южной Осетии.
– Мы пытались найти следы каких-нибудь миграционных документов, – вставил второй, незаметно ослабляя узел галстука, – которые могли бы подтвердить хоть какую-то численность беженцев, все тщетно… Но совершенно очевидно, что на границе между Северной и Южной Осетией создавать фильтрационные лагеря нет смысла. Люди идут к своим родственникам, знакомым – едва ли они станут жить в палатках.
…Охрипший Юрьев положил трубку на рычаг, обвел глазами собравшихся, невесело усмехнулся:
– Связь с Москвой, как в анекдоте. Помните, председатель горисполкома кричит в кабинете за закрытой дверью: «Алло, Москва! Москва!», а секретарша иностранным гостям благоговейным шепотом: «Тише, пожалуйста, председатель с Москвой разговаривает…». Те в недоумении: «А что по телефону позвонить нельзя?».
Сдержанно посмеялись бородатому анекдоту…
– Правительство потребовало, чтобы мы разбили лагерь на пятьсот человек здесь, на дороге между Южной и Северной Осетией. Будем переубеждать, но и строить тоже будем. Туалеты должны быть, – Юрьев со значением посмотрев на Кубарева, – вода, тепло, медпункты…
Сделали. Ни один беженец в лагерь не пришел.
…Лопасти, последний раз подняв пыльный вихрь, промедлив, начали останавливаться. К вертолету побежали санитары, держась за пилотки, чтобы не сорвало ветром. Летчики спешно спускали трал, подтаскивали к выходу носилки… Воздушный путь доставки раненых из Северной Осетии в Южную в мобильный госпиталь под Бесланом был единственным, не считая горного, долгого, мучительного. Вертолеты садились на площадке перед приемным покоем. Пострадавшим оказывали первую помощь, сортировали по степени тяжести. Легкораненые через несколько дней исчезали, забыв сказать медикам «спасибо».
…Молодой осетин с заклеенным пластырем боком стоял в окружении местных ребятишек.
– А кто вас подстрелил? Больно было?
– Ничего-ничего, – невозмутимо отозвался раненый, – тому, кто в меня попал, я еще в лоб попаду…
В Москву Юрьев прилетел поздно вечером. И сразу – в Театральный проезд, докладывать Кужугетову. Тот сидел, слушал, изредка вставлял вопросы, а потом вдруг резко потерял к разговору интерес. Встал и помчался к «вертушке» – телефону прямой правительственной связи. На часы даже не посмотрел. И хотя был уже час ночи, председатель Верховного Совета снял трубку тут же. Слушал напористый, молодой голос и не мог отделаться от грустного чувства, что сам находится словно по другую сторону реки, реки времени.
– Сергей Александрович, нужно решение об урегулировании конфликта. А не об оказании бесконечной гуманитарной помощи! – горячился Кужугетов, сам не замечая, что говорит так, словно пытается докричаться до своего собеседника…
– Добро! – устало и весомо произнес тот и не удержался от горькой иронии: – Если вы знаете, как это сделать, будет вам решение и Правительства, и Верховного Совета – действуйте. Премьер, я думаю, подпишет соответствующее распоряжение. Документы начнут готовить сейчас, я команду дам. А вот подпишем только уже утром. Потерпите?
3
Солнечное утро на Кавказе внезапное и чарующее, как улыбка на суровом лице горца. Борис Николаевич Панков, прикомандированный к спасателям по линии МИДа, тщетно пытаясь проснуться, не выдержал:
– Мне, – сказал он, глядя на Кубарева, сыгравшего побудку, – нравится с ГКЧС работать. Единственное узкое место – дисциплина здесь доведена до абсурда. Не успели прилететь в три часа ночи, как уже в пять вставать…
Панков не кривил душой. Ему действительно нравились чрезвычайщики. Хотя их председатель Кужугетов на дух не переносит мидовцев. Что с него взять! Оперился в Сибири, рулил трестом, заставлял вкалывать «химиков». А здесь от него требуется совсем иное – вести переговоры. Ему же вынь да положь: пока не договоримся, не уйдем! Да, действует парень очень напористо, вразрез с мидовскими технологиями. А впрочем, может он и прав, что идет, как на таран, ситуации ведь нестандартные… Что только не приходится учитывать! Уже дошло до того, что в протоколах для осетин писали Цхинвал, а для грузин – Цхинвали.
И вот идет заседание. Думбадзе смотрит на Кужугетова. В глазах прыгают бесенята, уголки губ кривятся в усмешке: «Этот молодой кудрявый парень для меня противник на полчаса. Сейчас я дам ему это понять!» И закатывает длинную речь… Кужугетов молчит, не перебивает, сидит, не поднимая глаз. Думбадзе, торжествуя, осанисто сел, картинно уперев кисти рук в колени. Кужугетов встал, зрачки расширились от гнева так, что карие глаза кажутся черными.
– Я – представитель Великой России, – тихо и твердо сказал, глядя на Думбадзе. – И прошу относиться к этому адекватно.
Думбадзе не отвечает, молчит, весь ушел в себя: «Разве настоящий мужчина прощает обиду? Нет, он мстит, но изящно, как пристало грузину…» Банкет дает грузинская сторона. На столе – коньяк, вино. Думбадзе гостеприимно предлагает:
– Вот белое вино, прочитайте его название, – голос вкрадчив, источает радушие. – Рекомендую вам это вино. Оно называется Манави. А теперь прочитайте наоборот.
Напротив каждого российского делегата – бутылка. Прочитали полушепотом, но хором получилось все же громко, оглушительно громко:
– ИВАНАМ!
4
Послеобеденная жара – затишье перед вечерней перестрелкой. Горы под солнцем кажутся не серыми, а ярко-синими.
– Слушай, а почему в междоусобные войны бросили спасателей?
– Потому что нужно спасать людей, – лениво отмахивается от приятеля Юра Инюшин.
– Но спасатели – не спасители. Что мы можем из того, что не может никто другой? – не унимается Володя Мельничук.
– А кто, этот другой? В МИДе, наверно, считают, что это не их дело – чай, не пожарники они, дипломаты. Кто еще другой? Министерство обороны? Бывший КГБ? МВД? Все изрядно подрастерялись…
– Ну да, а мы переквалифицируемся в дипломатов, а если не получится – в солдат?
– Ну а что, смотри, как Михалыч командует, прямо полководец…
Кубарев оглянулся, вытирая взмокший под фуражкой:
– А вы думаете командовать легко? Не горло драть, а мозгами шевелить, чтобы все утром проснулись и знали, куда идти, что делать…
…Люди стояли, выстроившись в один неровный ряд. Старики, дети. Каждый из них держал в дрожащих руках по краюхе серого, с бурыми пятнами хлеба.
– Ешь, детка, ешь, а то нас всех убьют…
Ребенок зашелся в плаче, отталкивая материнскую руку. Один из боевиков подошел поближе и лениво повел дулом.
– Сейчас, сейчас, – заторопилась мать, заталкивая в рот рыдающего малыша хлебные крошки…
Часом раньше боевики вырвали младенца из рук другой матери, убили его на глазах у всего села, бросили в чан и выпекли хлеб…
…Суранов сидел за столом один. Он сидел неподвижно, закрыв глаза. Время бежит стремительней, чем водопад с горы, сроки поджимают… На его плечи легла невероятная по сложности задача – сформировать батальон из северных осетин, которые могли бы выполнять миротворческую задачу в Южной Осетии. Каким будет проект соглашения об урегулировании конфликта, толком еще было не ясно. Но мысль о создании миротворческого корпуса, сформированного посредником – Россией и противоборствующими сторонами – уже вызрела. Не было никакого опыта, делалось с чистого листа. Во главе миротворческого российского батальона решено было поставить генерал-майора Александра Филаретова, грузинского – Пантелеймона Бригвадзе, осетинского – его, Станислава Суранова.
«Попробуй заглянуть в душу пятистам человекам! Все готовы поклясться на чем угодно, что будут вести себя достойно. Иные даже плакали, на коленях стояли, только возьми. И в то же время в батальон пытаются проникнуть, чтобы завладеть оружием и отомстить. Возмущение справедливое. Он и сам его разделяет. Грузины начали проводить ассимиляцию, запретили осетинский язык в школах, ликвидировали администрацию. Но делали ведь это не все грузины поголовно, а гамсахурдисты Это они поссорили народы, спровоцировали убийства, погромы. Как убедить новоявленных миротворцев, что мы идем не убивать, уподобляясь боевикам, расстреливавшим Цхинвали, а идем с нелегкой миссией прекратить огонь? Как убедить?»
Двадцать девятого июня девяносто второго года в Южную Осетию вошел батальон североосетинских миротворцев. Их встречали, как воинов-освободителей в Великую Отечественную, в мае сорок пятого. Под ноги летели цветы… Батальон миротворцев в полтысячи штыков вел безмолвный комбат. Он шел, глядя себе под ноги…
– Почему он все время молчит? – спросил кто-то, когда осетинский батальон разместили рядом с российским. – Это все горцы такие неразговорчивые?
– Он потерял голос за те две недели, пока формировал батальон, – ответил пришедший вместе с осетинскими миротворцами Юра Инюшин, – а потом вел пешим ходом из Владикавказа через Рокский перевал. История народов Осетии когда-нибудь воздаст ему должное…
– Не знаю, как история, а я ему уже и сейчас готов воздать, – подхватил Кубарев. – Молодец, генерал! Батальон укомплектовал не только людьми, но и техникой. А грузинские миротворцы прикатили к месту дислокации лишь с оружием – без палаток, без самого необходимого, просто-напросто встали на довольствие к российскому батальону.
5
Заплаканные девчушки в черном бережно подняли седую женщину, обнявшую гроб. Сырые комья земли застучали по крышке. Суровые мужчины передернули затворы винтовок, выстрелили. Залп поднял с веток воронье, отозвался эхом в горах… На блокпостах миротворцы – русские, осетины, грузины – тревожно вслушивались в наступившую тишину. Новые похороны? Или опять стычка? Посмотрели на часы и облегченно вздохнули: стреляли в три часа, значит, похороны. Они идут в каждой деревне. По договоренности со старейшинами с недавних пор стали хоронить именно в это время. Над свежей могилой вырос холмик сырой земли. Пора расходиться. В толпе перешептываются:
– А почему эти три генерала здесь? Такая честь нашему бедному Нико, а он совсем мальчик был…
– Это миротворцы. Вон тот, слева, это наш, грузин, Бригвадзе, справа – сам видишь, русский, Филаретов, в центре – Суранов, осетин…
– А что здесь делать осетину? На наше горе смотреть?
– Нельзя так говорить, они ездят на похороны, чтобы показать, что пришли с миром и сочувствием к каждому человеческому горю. Везде это понимают, а мы, что же, слепые?
А утром прибежал запыхавшийся вестовой: в расположение грузинских миротворцев бээмпэ (боевая машина пехоты) неизвестного происхождения влетела и начала утюжить окопы, постреляла поверх голов и ушла на склон. В бинокль отчетливо видно: на касках синие полоски – специально всем миротворцам накрасили. Что будешь делать – надо брать белый флаг и идти.
– Ну что, – пробует пошутить Кубарев, аккуратными узелками привязывая на штык носовой платок, – пошагали по полю войны, что ли…
– Ребята, как же так? Вы же – миротворцы…
Оказывается, перепуганные жители сказали, что к селу подошли грузины. Осетины и примчались. А грузины просто занимали позиции, на которые им встать приказали, чтобы противоборствующие стороны – осетинский и грузинский батальоны – от греха подальше развести, а между ними поставить российские войска.
…Спасатели паковали рюкзаки. Все понимали, что остальное уже зависело от умения и гибкости политиков. Главное – удалось прекратить «горячее» противостояние, впервые применить военную силу для мира, а не для войны. В ходе операции миротворцы потеряли одного человека. На мосту в самом Цхинвале подорвался на мине грузовик, погиб водитель. Но сейчас, когда от силы часа через три, предстояло спрыгнуть с трапа дома, в Подмосковье, говорить о грустном не хотелось.
– Юр, расскажи, как вы с Михалычем под осетинскую музычку в грузинское село въехали.
– Да ладно, – отмахивался от него Инюшин, – все знают как…
– Не знаем, – хором загорланили спасатели, лежавшие на рюкзаках у взлетки, – не слышали даже…
– Ну, мы ездили на бээрдэм (боевая разведывательно-десантная машина). Установили звуковещательный аппарат, и машина из боевой стала пропагандистской, – Юра помолчал, надеясь, что, может быть, сейчас прозвучит команда строиться, нет, все тихо, вздохнул и продолжил, чувствуя на себе неослабевающее внимание аудитории. – В каждое село мы въезжали с музыкой. Для осетин – своя, для грузин – своя. Кассеты даже отдельно стояли. А все деревни – одна около другой. Однажды перепутали и в грузинское село въехали с осетинской музыкой. Они подумали, что осетинские боевики с музыкой прикатили мстить, а это мы. Грузины военные приготовления повели полным ходом, пушку наводят. Пошел Михалыч с платочком к одним, к другим… Произнес пламенные речи. Умиротворил.
– Команда грузиться, – майор запыхался, – построения не будет! Предстоит лететь в Приднестровье, но через Москву…
VIII. Ткварчели
1
Мы спустились с гор и почувствовали себя участниками общего кошмарного сна, из плена которого не выбраться. Словно знаешь, что надо проснуться, и не можешь… Альпинистскую базу заполнили военные. На пляже дежурили автоматчики в бронежилетах и касках. По улицам сновали бэтээры, в воздухе стрекотали вертолеты. На морском горизонте маячили сизые в дымке эсминцы. Мир под кипарисами и солнцем утратил свою беспечную привлекательность. На пустой автобусной остановке навзрыд плакала женщина.
– Вам чем-нибудь можно помочь?
– Уже ничем, – она поднимает мокрое от слез лицо. – Мужа после вечерней смены у завода встретили, спросили, ты за кого? А он им – мне все равно, я русский. Вот за это и убили…
– Ты откуда? – она снова закрывает лицо большими, натруженными руками.
– С Клухорского перевала, а вообще – из Москвы…
– Землячка! – она внезапно прижимает меня к себе, как самого родного, близкого человека. – Я из Подольска!
Потом было много других «горячих точек». Я видела мертвые тела, раненых друзей и врагов, брошенных стариков и голодных, онемевших от страха детей. Столько всего… что уже кажется, что мир этот стоит на крови, человеческом горе и страданиях. Но я постоянно ловлю себя на том, что сравниваю каждый из новых локальных конфликтов со своей первой «горячей точкой» – с Абхазией начала девяностых: сумбурной, растерянной, воинствующей до абсурда. Войн не становится меньше. Кажется, что нас вот-вот общей бедой накроет, как цунами. И только тогда мы объединимся?
2
Записка – мятая, стертая на изгибах – жгла руки. «Спасите нас! В блокадном Ткварчели русскоязычное население гибнет от голода. Уже умерли первые тридцать человек…»
– Ну что? – спасатели спросили Юрьева просто так, на всякий случай. Результат очередного обращения в правительство был ясен по отчужденному, замкнутому выражению лица. Опять отказ. Никто не хочет дать «добро» на проведение спасательной операции по вывозу из Ткварчели русскоязычного населения, которое неизбежно погибнет в этой войне. Подумаешь, Ткварчели…
А что тут урегулируешь? С одной стороны, на основании соглашения между Россией и Грузией, который подписали Ельцин и Шеварднадзе, предпринимались попытки погасить полыхающую междоусобицу. С другой стороны, вопреки этим усилиям, грузинские войска вошли в Сухуми, столицу Абхазии, якобы с целью охраны железной дороги. Слепому видно: эта цель гипотетическая, на самом деле войска понадобились для того, чтобы силой растоптать ростки сепаратизма в Абхазии. Грубо сработано! С применением оружия, со смертями. Обе стороны завязли в военном противостоянии. Все больше и больше жертв и руин… Каждая из сторон пребывает в лихорадочной надежде, что силой оружия удастся добиться своих целей: Абхазия жаждет отделиться от Грузии и стать самостоятельной, а Грузия хочет подавить это желание и установить жесткий военный контроль…
Это уже четвертая «горячая точка», в которую бросают спасателей. Едва потушили конфликт между Грузией и Южной Осетией, заполыхало Приднестровье. Закончился приднестровский конфликт, на очереди следующий – между Южной Осетией и Ингушетией, его удалось остановить только ценой больше жертв. Ведь там не только в бою погибали, но и заложников брали, и убивали исподтишка. Чикменский круг был настоящим пеклом. Его со всех сторон обступало кукурузное поле, оттуда доносилась стрельба, неуловимые убийцы сеяли смерть. Но именно на Чикменском круге стали собираться на переговоры. Из круга смерти он стал кругом жизни…
И вот сейчас, в Абхазии, к Юрьеву пришло горькое понимание природы конфликтов, которому он внутренне сопротивлялся. «Молодые» конфликты, только что вспыхнувшие, сложно остановить с помощью тех технологий, которые применялись раньше, в Цхинвали. Еще мало пролито крови, еще как будто не навоевались, ни одна сторона не понимает, что под дулами автоматов проблем не решить… Да, все это так. Но что же делать с Ткварчели? В блокаде тридцать тысяч человек, измученных голодом и войной. Молодежь уехала раньше, предчувствуя надвигающееся бедствие, а старики остались. Абхазы хоть как-то могут перебиться, все-таки у них родственники в деревнях, они без особого труда проникают через эти границы. Русскоязычное население, которое работало на шахтах, а теперь потеряло работу и оказалось в панельных пятиэтажках без средств к существованию, просто умирает от голода…
3
Эти два вертолета, зависшие в небе над Ткварчели, смотрелись так, как если бы малютке стрекозе вздумалось летать на пару с огромным майским жуком. Сходство усилилось на земле. Большой и грузный «Ми-26», до отказа забитый мукой, тяжело опустился на стадион. Садился с первого захода, чтобы не успели взять на прицел. Следом за ним стремительно пошел вниз «Ми-8», подпрыгивая и стрекоча по футбольному полю…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.