История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2. Филипп Смелый

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Проспер де Барант, 2026

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-1172-3 (т. 2)

ISBN 978-5-0069-9593-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Предлагаемый вниманию читателя второй том монументального труда французского историка, государственного деятеля и пэра Франции Амабля Гийома Проспера Брюжьера, барона де Баранта (1782—1866), посвящён одному из самых переломных и драматических периодов позднего Средневековья — правлению Филиппа Смелого (1342—1404), родоначальника младшей ветви дома Валуа. Именно политика Филиппа, хитроумного, великолепного и расчётливого правителя, заложила фундамент того беспрецедентного могущества Бургундского государства, которое достигнет своего апогея при его внуке Карле Смелом, а затем рухнет под стенами Нанси. Хронологически том охватывает события с середины 1380-х годов, когда после победы при Розбеке Фландрия окончательно перешла под власть Бургундии, и до самой смерти герцога в 1404 году, когда королевство Франции уже стояло на пороге катастрофы.

Однако книга Баранта — это не сухая придворная хроника и не перечень дат и сражений. Перед читателем разворачивается подлинная историческая драма, написанная ярким, образным языком французской романтической историографии первой половины XIX века. На страницах тома оживают грандиозные, но бесславные проекты высадки в Англии, пышные турниры и маскарады, закончившиеся трагической гибелью участников «бала объятых пламенем», ожесточённая борьба придворных кланов, интриги и вероломство. Центральное место в повествовании занимают два взаимосвязанных кризиса, потрясших основы французской монархии: многолетний церковный Великий раскол (схизма), раздиравший христианский мир на два враждующих лагеря, и, что самое трагическое, нарастающее безумие короля Карла VI Безумного.

Именно на фоне этой хрупкости королевской власти особенно ярко высвечивается фигура Филиппа Храброго — герцога, чьё имя вынесено в заглавие тома. Барант создаёт сложный, объёмный портрет правителя, в котором уживаются противоречивые черты: он умелый дипломат и дальновидный политик, друг мира, но при этом непревзойдённый мастер интриги; он щедр до расточительности, окружив свой двор невиданной роскошью, но при этом обременён долгами; он верный вассал и дядя короля, но при этом неуклонно пекущийся лишь о возвышении собственного дома. В книге подробно освещены такие знаковые события эпохи, как крестовый поход 1396 года, закончившийся сокрушительным разгромом христианского рыцарства при Никополе (где пленником турок-османов оказался и наследник Бургундии Жан Бесстрашный), трагическая гибель легендарного рыцаря Ангеррана де Куси, а также начало открытой вражды между двумя ветвями королевского дома — Орлеанской и Бургундской, которой суждено было ввергнуть Францию в пучину гражданской войны арманьяков и бургиньонов. Смерть Филиппа Смелого в 1404 году становится в книге символическим рубежом: пока был жив этот благоразумный и властный государь, он ещё мог сдерживать разрушительные силы. С его уходом все сдерживающие механизмы окончательно рушатся.

При работе над своим многотомным сочинением де Барант опирался на богатейший корпус первоисточников, прежде всего на хроники Жана Фруассара, «Религиозного из Сен-Дени» (французского монаха-современника), мемуары Жювеналя дез Юрсена, а также на архивные документы, в том числе из библиотеки Дижона, что придаёт его повествованию особую достоверность и фактологическую насыщенность.

Данный перевод выполнен по парижскому изданию 1824 года (Ladvocat, Paris) с сохранением архаизированного, но ясного и эмоционального стиля подлинника. Издатель стремился как можно точнее передать живую интонацию барантовской прозы, её изящество и драматизм, чтобы современный русскоязычный читатель мог в полной мере погрузиться в эту бурную и трагическую эпоху конца Столетней войны, когда на исторической сцене ещё царило рыцарство, но его доспехи уже были овеяны дыханием грядущих катастроф.

Книга вторая

Проекты высадки в Англии. — Ссора герцога Бретонского и коннетабля де Клиссона. — Война против герцога Гелдернского. — Дядья короля отстранены от управления. — Убийство коннетабля. — Безумие короля. — Его дядья возвращают себе власть. — Переговоры с англичанами.

После того как Фландрия была умиротворена, герцог Бургундский задумал осуществить великий проект — высадиться в Англии с грозными силами. Новая причина, добавившаяся к пылкости юного короля и всех его рыцарей, побуждала к исполнению столь многих обязательств, взятых столь публичным образом. Герцог Ланкастерский собирался предпринять большую экспедицию в Испанию против короля Кастильского, самого верного и могущественного союзника Франции. Итак, приготовления возобновились, и никогда еще не готовились к войне с большей торжественностью и большими расходами; новые налоги, более высокие, чем те, что взимались на протяжении ста лет, были наложены на все сословия, на каждый город, на каждый добрый город и на всю сельскую местность. Многие люди были обложены налогом в четверть или треть своего состояния, были даже такие, у кого требовали больше, чем они имели [1].

Были созваны все сеньоры, даже из самых отдаленных земель. Союзников Франции также пригласили присоединиться к армии. Корабли были собраны по всему морскому побережью, от Кадиса до Пруссии. Но голландцы и зеландцы отдавали свои суда лишь за хорошую цену и уплатой наличными. Жители Зирикзе в Зеландии даже отказались чем-либо помогать экспедиции против англичан.

Наконец, такого флота еще не видывали в христианском мире; так что уже в сентябре 1386 года в порту Слейс насчитывали тысячу двести восемьдесят семь кораблей. Коннетабль, со своей стороны, собирал другой флот в Трегье в Бретани. Все делалось с таким размахом, что был сооружен деревянный город, который надлежало перевезти в Англию и все части которого можно было собрать незамедлительно, чтобы разместиться по прибытии. Каждый сеньор соперничал в великолепии припасов, которые грузил на борт, и особенно в украшении судов, предназначенных для него [2]. На мачтах виднелись лишь роспись и позолота; всё было разукрашено гербами и покрыто геральдическими щитами; паруса были расцвечены цветами каждого рыцаря. Знамена, вымпелы, флаги из богатых тканей развевались по ветру. Говорили, что сир де ла Тремуйль истратил более двух тысяч франков на украшение своего корабля [3]. Но ничто не могло сравниться с кораблем герцога Бургундского. Он был весь расписан снаружи золотом и лазурью. На нем развевались пять больших знамен с гербами герцогства Бургундского, графства Фландрского, графства Артуа, графства Ретель и графства Бургундского; четыре морских флага на лазурном фоне с белыми хвостами; три тысячи штандартов с девизом Герцога; этот девиз, без сомнения, был взят по случаю, но он сохранил его навсегда; это был: «Мне не терпится». Он был также вышит золотом на парусах в окружении маргариток [4].

Эта пышность дорого обходилась народу; он тешил себя по крайней мере надеждой, что на сей раз его деньги и лучшее из его достояния не будут рассеяны впустую и что англичане с их предприятиями будут навсегда обузданы [5]. Герцог не только взимал налоги со своих подданных в Бургундии, но и изыскивал всевозможные способы добыть средства. Он продал свое покровительство коммуне Безансона, вольному имперскому городу, обещая ему за пятьсот франков в год содержать гарнизон не в самом городе, а в соседнем замке Шатийон, с губернатором по выбору коммуны.

В то же время он вытребовал у своего доброго города Дижона крупную сумму в восемь тысяч золотых франков для улаживания тяжбы, которую его прокурор возбудил против мэра и эшевенов. Речь шла главным образом о праве, которое коммуна якобы имела, давать освобождения от налога и распределять его по своему усмотрению. Она уступила в своих притязаниях и была вынуждена допустить, чтобы чиновники Герцога совместно с магистратами наблюдали за сбором тальи и субсидий. Парижский парламент утвердил это соглашение [6].

Тем временем, уже более трех месяцев, рыцари прибывали отовсюду и размещались в городах Фландрии и Артуа. Повсюду пекли сухари, наполняли бочки вином, солониной, мукой, салом, маслом, солью, луком, яичными желтками, овсом и даже сеном для лошадей. Казалось, что хотят отправиться основывать какую-то далекую колонию [7]. У каждого было доброе намерение, но каждый думал, что это немалое приключение. Герцог Бургундский сделал все свои последние распоряжения.

Он торжественно составил завещание в Аррасе 13 сентября в присутствии Жана де Вьенна, адмирала Франции, сира де ла Тремуйля, камергера Бургундии, Жана Канара, канцлера, Ги де Понтайе, маршала, Гийома де ла Тремуйля и Удара де Шазерона. В нем он повелевал прежде всего, чтобы его тело было погребено в гробнице, камни для которой он заранее приобрел, в Шаммольской картезианской обители, им основанной; он желал, чтобы его дражайший кузен и верный камергер, сир де ла Тремуйль, был похоронен у его ног; он запрещал, чтобы его похороны были пышными или дорогостоящими, и не требовал иных торжеств, кроме месс и молитв; он сделал огромное количество завещательных отказов бедным и богадельням своих владений и Парижа. Он предписывал большое число благочестивых оснований для церквей, капитулов и монастырей, особенно для Шаммольской картезии. Дабы восполнить паломничества, которые он намеревался совершить к Сен-Клоду, к Святому Антонию Вьеннскому, к Богоматери Пюи-ан-Веле и которые его здоровье и служба королю всегда мешали ему исполнить, он оставлял крупные суммы этим трем церквам. Бедным школярам Парижского университета он давал сто золотых франков. Он завещал двадцать тысяч франков служителям своего отеля, подтверждал дарения, ранее сделанные им сеньорам де ла Тремуйлю и своим главным рыцарям. Долги его не были забыты, и он настоятельно рекомендовал уплатить их. Он предписывал своим преемникам бережно хранить образ с реликвиями, который он получил от своего возлюбленного брата короля Карла. Он оставлял прекрасный бриллиант своему брату герцогу Беррийскому, распоряжался, чтобы несколько других драгоценных камней перешли по наследству к будущим герцогам Бургундским. Остальные он отдавал герцогине, с тем чтобы она уплатила половину их стоимости для исполнения завещательных отказов, означенных в упомянутом завещании.

Он также заранее произвел раздел между своими детьми. Жан, граф Неверский, его старший сын, должен был получить Бургундию и Фландрию. Антуан, второй сын, должен был унаследовать Артуа, Ниверне, Ретелуа и сеньорию Дуэ. Своим дочерям он оставлял лишь денежные суммы.

Он также тщательно определил, какими должны быть совет и дом его преемника. Он желал окружить его, как во Фландрии, так и в Бургундии, слугами, чья верность и искусность были испытаны, и чтобы ничто не было изменено в управлении его владениями.

Герцогиня Бургундская и граф Неверский подписали с ним это завещание; они обязались исполнить все его волю [8].

Король, столь же нетерпеливый, как и любой из его рыцарей, уже покинул Париж, простившись с королевой, герцогиней Орлеанской и всеми дамами французского королевского дома. Он отслушал торжественную мессу, отпетую в Парижской Богоматери, за успех своего оружия. Затем он отправился просить орифламму в Сен-Дени; сперва ему отказались ее дать; ибо это святое знамя должно было нестись только против неверных и для защиты королевства, никогда — для завоевания других стран. Оттуда он направился в Санлис, где своим присутствием ускорял военные приготовления; затем в Амьен, затем в Аррас, где соединился с герцогом Бургундским.

Ничто не могло сравниться с радостью сеньоров и рыцарей. «Мы идем, — говорили они, — против этих проклятых англичан, которые причинили столько зла и страданий во Франции. Наконец-то мы отомстим за наших отцов, братьев и друзей, которых они предали смерти [9]». В этом духе пыла и войны они покидали свои дома и пересекали страну, чтобы прибыть во Фландрию. В местах, через которые они проходили, их было такое множество, что вся округа была опустошена и разорена. Ничего не оставалось в деревнях, уже разоренных налогом. Богатые отчаивались, а бедные бежали; землепашцы, которые собрали и убрали свои урожаи, не имели более ничего, кроме соломы, и если они пытались возражать, их избивали или убивали; пруды были выловлены; дома разбирали, чтобы топить. Если бы англичане пришли во Францию, они не смогли бы причинить большего опустошения, чем войска французских людей оружия. «У нас нет денег, — говорили они, забирая всё, — по возвращении мы вам заплатим». Бедные люди проклинали их сквозь зубы и тихо говорили: «Ступайте, и пусть ни один не вернется!» [10]

Всё было готово: меры приняты, порядок установлен; король находился в порту Слейс. Каждый день повторяли: «Король отплывает завтра». Он сам в удовольствие ходил на своем корабле и говорил: «Мне очень не терпится отплыть, и, думаю, я буду хорошим моряком, ибо море мне нисколько не вредит». Но ждали герцога Беррийского, который всё еще был в Париже. Король написал ему, чтобы он ехал, и не получил иного ответа, кроме того, что ему надлежит развлекаться и хорошо есть, пока он ждет [11]. Этот ответ привел короля и герцога Бургундского в великий гнев. В этом многочисленном войске начинался беспорядок. Съестные припасы были дороги; рыцари истратились, наперебой друг перед другом, без всякой предусмотрительности. Крупные сеньоры хорошо получали свое жалованье от казначеев военных расходов, но простые рыцари не видели ни денье. Их отсылали из недели в неделю. Одни были вынуждены закладывать свои доспехи; другие, получив восемь дней жалованья вместо восьми недель, которые им задолжали, возвращались к себе домой. Время года становилось холодным и ненастным; все спорили и роптали на столь странные задержки. Воины от этой досады становились еще более жестокими по отношению к горожанам и местным жителям, так что те едва не взбунтовались. Воспоминание о Розбеке и о жестокостях французов примешивалось к их новым страданиям. Немногого недоставало, чтобы вспыхнуло всеобщее восстание, и, возможно, ни один рыцарь, ни один оруженосец не вернулся бы во Францию. К счастью, сир де Гистель своими добрыми речами сумел успокоить жителей Брюгге, которые уже начали браться за оружие [12].

Наконец герцог Беррийский тронулся в путь, делая малые переходы; он прибыл в Слейс. «Без вас, дядюшка, — сказал король, — мы были бы уже в Англии». Герцог Беррийский лишь рассмеялся в ответ и отвечал насмешками и издевательскими словами, обращая всё в шутку. Однако он осмотрел приготовления, и все подумали, что наконец-то отплытие состоится. Но через неделю он заявил, что сезон слишком далеко зашел; что ветер встречный; что флот коннетабля пострадал от бури на пути из Трегье; что армия в плохом порядке; что, наконец, нельзя допустить, чтобы король лично участвовал в столь опасной экспедиции; что он решительно этому противится, но охотно отправится сам вместе со своим братом Бургундским. «Если кто-то едет, поеду и я», — говорил король. Короче, было решено отложить предприятие до следующего года, а король тем временем вернется во Францию. Это значило отказаться от всего. Сеньоры и рыцари были в ярости. Их обманули и разорили. Они распродали свои припасы за бесценок, чтобы добыть немного денег и иметь возможность вернуться домой. Добрые города и всё королевство были истощены налогами, от которых не было никакого проку. Флот был рассеян бурей, и англичане захватили много кораблей. Прекрасный деревянный город был оставлен герцогу Бургундскому, и от стольких обещаний и стольких затрат ничего не осталось [13].

Однако было решено не прекращать из-за этого вести активную войну с англичанами. Герцог Ланкастерский переправился в Испанию, чтобы помочь королю Португалии против короля Кастильского. Было постановлено отправить туда армию под командованием герцога Бурбонского и сиров де Линьяка и де Пассака. Денег не хватало: была наложена новая талья; и торопились так, что вместо того, чтобы позволить людям из добрых городов самим собрать свой налог и отчитаться в сумме в Париже, повсюду были разосланы королевские комиссары; там, не слушая возражений сеньора или коммуны, они вызывали двенадцать самых богатых, требовали с них всю подать и, в случае неуплаты, отправляли в тюрьму, предоставляя им затем самим взыскивать с более бедных. Жители Шампани и Пикардии, доведенные до нищеты столькими тальями, одна не ждавшей другую, бежали, покидая свои жилища, и в большом числе отправлялись селиться в Эно или в Льежском епископстве, где талья была неизвестна [14]. Так случилось около этого времени, что некий святой отшельник, казавшийся благочестивейшим из людей и воспитанный в суровости жестокого покаяния, явился ко двору и попросил аудиенции у короля. В доказательство своей миссии он показывал крест, чудесным образом запечатленный на его руке. Сперва ему было отказано, и дело получило немалую огласку; но наконец король пожелал его видеть и слышать. Тогда он сказал, что Бог открыл ему: если вспомоществования не будут отменены, Его рука отяготеет на короле; Он покарает его в его собственной персоне и лишит всякого потомства. Король был сильно взволнован словами отшельника и всерьез задумался об отмене вспомоществований. Герцоги Бургундский и Беррийский, узнав об этом, пришли к нему; они сказали ему, что этот отшельник — всего лишь безумец и не следует обращать внимания на его слова. Они показали королю, что без вспомоществований нечем будет поддерживать войну, ни содержать его дом и дом королевы. Таким образом, ничего не было изменено [15].

В то же время, когда французская армия отправилась в Кастилию, англичан атаковали и на море. Коннетабль собирал остатки флота в Трегье и, желая воспользоваться великими раздорами, царившими тогда в Англии, хотел высадиться там с несколькими тысячами копий. Сир де Куси и нормандские дворяне также вышли в море и стали крейсировать против английских кораблей. Поначалу их успехи были счастливыми, они разбили вражеский флот под командованием мессира Хьюго Спенсера, взяли его в плен и завладели богатой добычей.

Англичане, в свою очередь, получили благоприятный случай. Они подстерегли фламандский флот, который каждый год отправлялся в Ла-Рошель за винами из Сентонжа и Пуату и для торговли со всей этой областью Франции; они атаковали конвой, когда тот, богато нагруженный, возвращался и собирался войти во фламандские порты. Бой был ожесточенным. Фламандцами командовал искусный адмирал, очень любимый Герцогом, по имени Жан Бюк. Граф Арундел был адмиралом английского флота; с ним находился Пьер Дюбуа, и, так как он имел опыт мореплавания и знал маневры фламандцев, он давал мудрые и смелые советы. Фламандский флот был разбит, Жан Бюк взят в плен, и если бы порт Слейс не предоставил убежища рассеянным кораблям, всё было бы потеряно. Пьер Дюбуа хотел, чтобы атаковали Слейс, и, возможно, им удалось бы захватить его с первого натиска. Англичане высадились поблизости и произвели большие опустошения на побережье [16].

Герцог Бургундский был очень огорчен потерей своих кораблей и своего адмирала. Но во всем прочем ему сопутствовала удача. Он распоряжался по своему усмотрению королем Франции. Он добился от него сохранения за собой Лилля, Дуэ и Орши, которые он некогда обязался вернуть после смерти графа Фландрского. Беспрестанно он заставлял уступать себе сумму королевских налогов, наложенных на Бургундию и другие его владения во Франции; беспрестанно король возмещал ему крупные суммы за расходы, которые он якобы понес в интересах королевства. Так он расточал свои щедроты при дворе и на всех, кто окружал короля; по всякому поводу — подарки и великолепные дары королю, королеве, герцогу Беррийскому. Он дарил им бриллианты, жемчуг, произведения ювелирного искусства самой тонкой работы, золотые и серебряные ткани. Его собственная семья и главные его служители также пользовались небывалой щедростью. Он обставлял свои замки сукнами и аррасскими коврами, прекраснее всех, виденных до тех пор. Он был не менее щедр к церквам и дарил им богатейшие облачения. Свадьба двух его дочерей также стала предметом большой расточительности и расходов. Он обручил вторую дочь с Леопольдом Австрийским, который прежде был предназначен старшей, впоследствии вышедшей замуж за герцога Вильгельма Баварского. Третья, едва родившаяся, была по торжественному договору просватана за Аме, сына графа Савойского. Таким образом герцог Бургундский обеспечивал себе могущественных союзников; но также он был весьма верен в оказании им добрых услуг. Граф Савойский оказался в войне с маркизом Монферратским, и он послал ему сто человек оружия под началом сира Готье де Вьенна. Вскоре после этого он отправил двести двадцать человек оружия под командованием Гийома де ла Тремуйля на помощь герцогине Брабантской, своей тетке, которая находилась в войне с герцогом Гелдернским [17].

Это дело внезапно приобрело большую важность. Сей князь заключил союз с англичанами и принял от них пенсию в четыре тысячи франков; ободренный их покровительством, он отправил вызов королю Франции. Его отец, герцог Юлихский, был человеком мудрым, которого некогда король Карл V привлек в союзники Франции большими дарами; он даже сделал его своим вассалом, пожаловав ему сеньорию Вьерзон. Поведение его сына не казалось ему благоразумным, и он говорил ему: «Гийом, вы так долго будете этим заниматься, что мы дорого заплатим за вашу поездку в Англию. Разве вы не знаете, что герцог Бургундский могущественнее любого князя? Как сможете вы сопротивляться столь грозному сеньору?» На что герцог Гелдернский отвечал: «Чем он богаче и могущественнее, тем лучше воевать с ним. Я гораздо предпочту иметь дело с богатым сеньором, у которого много владений, нежели с каким-нибудь мелким графом, у которого мне нечего будет взять. За один удар, который я получу, я нанесу шесть. К тому же, у меня будет помощь короля Англии и императора Германии, его союзника. — Клянусь верой, сын мой, вы безумны, — продолжал герцог Юлихский, — и пройдет время, прежде чем ваши надежды сбудутся [18].

Самонадеянность герцога Гелдернского была столь велика, что его письма с вызовом королю Франции были написаны весьма неучтивым языком и даже не содержали никакого объявления войны. Бедный оруженосец, который их вез, очень боялся, что ему не поздоровится за доставку такого послания. Он прибыл сперва в Турне и передал письма прево города, а затем хотел вернуться; но прево приказал заключить его в тюрьму и послал спросить у герцога Бургундского, что с ним делать. По приказу Герцога его доставили в Париж. Тут уж он счел себя мертвецом; напротив, его не сделали ответственным за поведение его господина; король даже дал ему прекрасный серебряный кубок с пятьюдесятью франками внутри [19].

В любое другое время подобное оскорбление повлекло бы скорое возмездие. Высокие бароны Франции были все весьма разгневаны; они говорили, что король не должен жалеть ни трудов, ни затрат, дабы сей мелкий князь извинился за свои дерзкие слова; и что, если не пойти на такого дерзкого соседа, иностранцы станут дурно говорить о дворянах королевства Французского, чей долг — хорошо советовать королю и блюсти его честь. Сир де Куси был в числе самых настойчивых в требовании отмщения этим немцам [20]. Но королевский совет находился тогда в больших затруднениях.

В то время как коннетабль делал в Трегье приготовления к своей экспедиции в Англию, герцог Бретонский, дабы заключить мир с англичанами, которые, будучи им недовольны, возвратили свободу Жану де Блуа, его сопернику в герцогстве Бретонском, решил погубить коннетабля, их самого грозного и неутомимого врага. Он также думал при этом и о мести; ибо коннетабль, не боясь ему досадить, выдал свою дочь замуж за Жана де Блуа. Кроме того, с тех пор как он поступил на службу Франции, он проявлял такое рвение, что увлек за собой большинство главных сеньоров Бретани, сделав их, подобно себе, слугами короля; так что они почти перестали быть подданными и послушными своему прямому сеньору [21].

Когда уже накануне отплытия, герцог Бретонский собрал большой парламент баронов и бретонских рыцарей. Он ласково просил коннетабля присутствовать там; сир де Клиссон счел бы за провинность перед своим сеньором не явиться, хотя и знал, что тот дурно к нему расположен. Герцог Бретонский принял его за своим столом с самыми любезными манерами, затем принял приглашение на обед у него, пожелал ему счастливого пути и, когда они собрались расходиться, уговорил его пойти посмотреть прекрасный замок Эрмина, который он строил близ города. Он сел на коня со своим шурином сиром де Лавалем, сиром де Бомануаром и несколькими другими рыцарями и отправился в Эрмин.