История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 1

Том 12: Мария Бургундская — Раздел Наследства и Рождение Новой Европы

Этот том можно назвать «томом окончательного решения». В центре повествования — борьба за бургундское наследство между французским королем Людовиком XI и Максимилианом Габсбургом, мужем Марии.

1. Война за бургундское наследство (1477—1482)

Сразу после гибели Карла Смелого и брака Марии с Максимилианом началась война. Людовик XI, считавший себя законным сюзереном Бургундии, попытался силой захватить все земли, в то время как Габсбурги стремились их удержать.

· Начало войны: Барант описывает первые кампании, в которых французская армия вторгается в Артуа и Фландрию. Максимилиан, молодой и неопытный, с трудом сдерживает натиск.

· Параллельные события: Барант, следуя своей манере, вплетает в повествование о войне важные европейские события, показывая, что борьба за Бургундию была частью большой европейской политики.

2. Заговор Пацци во Флоренции (1478)

Барант делает отступление, чтобы рассказать о знаменитом заговоре Пацци во Флоренции, который произошел в самый разгар войны за наследство.

· Связь с сюжетом: Этот эпизод важен для Баранта по двум причинам. Во-первых, он показывает, как ловко Людовик XI использует свои дипломатические связи в Италии для ослабления своих врагов (в данном случае — Милана, союзника Бургундии). Во-вторых, это демонстрация кровавых нравов эпохи, когда политические убийства были обычным делом.

3. Битва при Гинегате (1479): Первая крупная победа Габсбургов

В 1479 году произошло решающее сражение между войсками Максимилиана и французской армией.

· Ход битвы: Барант описывает это кровопролитное сражение, в котором Максимилиан, проявив личную храбрость и полководческий талант, сумел разбить французов.

· Значение: Эта победа была стратегически важна. Она остановила французское наступление во Фландрии и укрепила позиции Габсбургов в Нидерландах.

4. Трагическая смерть Марии Бургундской (1482)

Кульминация тома — внезапная и нелепая смерть Марии.

· Несчастный случай на охоте: Барант описывает, как Мария, будучи на сносях (беременная третьим ребенком), упала с лошади во время соколиной охоты. От полученных травм она скончалась через несколько дней.

· Роковые последствия: Ее смерть стала катастрофой для дела Габсбургов. Максимилиан остался один с двумя маленькими детьми (Филиппом и Маргаритой) и без законных прав на управление бургундскими землями (он был лишь консортом).

5. Аррасский договор (1482): Раздел Бургундии

Смерть Марии развязала руки Людовику XI. Он немедленно начал новые переговоры, продиктовав свои условия.

· Условия мира: По договору в Аррасе Бургундия была разделена:

o Франция получала: Герцогство Бургундию, графство Артуа, графство Булонь и Пикардию.

o Габсбурги получали: Остальные земли — Фландрию, Брабант, Голландию, Зеландию, Намюр и графство Бургундию (Франш-Конте).

· Династический брак: Для скрепления мира было решено, что дочь Максимилиана, Маргарита Австрийская, выйдет замуж за дофина Франции (будущего Карла VIII), принеся в приданое Артуа и Франш-Конте (которые так и не были возвращены).

6. Смерть Людовика XI и итоги правления

Барант завершает том и всю эпопею описанием последних лет и смерти Людовика XI (1483 год).

· Оценка личности короля: Барант дает сложную, противоречивую оценку «всеобщему пауку». Он признает его государственный ум, волю и успехи в объединении Франции, но осуждает его за коварство, жестокость, невероятную мнительность и тиранические методы правления.

· Судьба дома Валуа-Бургундия: Барант подводит окончательный итог: бургундская ветвь дома Валуа сошла с исторической сцены. Их мечта о создании независимого королевства рухнула. Однако их богатейшее культурное наследие, их двор, их рыцарские идеалы продолжали жить, формируя европейскую культуру на столетия вперед.

· Рождение нового конфликта: Заключительные строки тома предвещают будущее. Раздел Бургундии не устроил ни одну из сторон. Франция и Габсбурги продолжали борьбу за эти земли на протяжении следующих двух столетий, что привело к многочисленным войнам между Францией и Испанией (и Австрией).

Барант создал грандиозную историческую фреску, показав взлет и падение одного из самых могущественных государств позднего средневековья. Он мастерски сочетал драматизм повествования с глубоким анализом политических процессов. «История герцогов Бургундии» — это не просто хроника событий, это размышление о природе власти, о роли личности в истории, о хрупкости империй и о том, как рождается современная Европа. Труд Баранта остается актуальным и сегодня, как блестящий образец романтической историографии и увлекательное чтение для всех, кто интересуется историей средневековья.

Заключение: Историческая эпопея де Баранта и значение её перевода на русский язык

Двенадцать томов «Истории герцогов Бургундии» Амабля Гийома Проспера Брюжьера, барона де Баранта — это не просто историческое исследование. Это монументальное литературное и философское произведение, стоящее в одном ряду с лучшими образцами романтической историографии XIX века. Завершая подробный обзор этого труда, необходимо подвести итоги, осмыслив его ключевые идеи и оценив значение его перевода на русский язык для современного читателя.

I. Идейные итоги эпопеи: Взлёт и падение как урок истории

Де Барант создал не хронику, а трагедию в духе античных драматургов, где действуют яркие, противоречивые герои, а их судьбы поучают и предостерегают. Главные выводы из его многотомного повествования можно сформулировать следующим образом.

1. Искушение властью и цена величия

История бургундского дома Валуа — это история о том, как богатство, ум и политическая воля позволяют создать государство, способное бросить вызов французской короне. Филипп Смелый закладывает фундамент, Иоанн Бесстрашный превращает соперничество в кровавую вендетту, Филипп Добрый достигает зенита могущества, а Карл Смелый, обладая несомненным военным гением, рушит всё за несколько лет.

Де Барант показывает, что величие Бургундии было оплачено ценой национального предательства (союз с Англией), гражданской войны (арманьяки против бургиньонов) и невероятного напряжения сил её подданных. Урок этого тома универсален: империя, построенная на рыцарском безрассудстве, династических браках и военных грабежах, хрупка. Её крах неизбежен, когда на сцену выходит прагматичный, безжалостный и дальновидный политик вроде Людовика XI.

2. Столкновение двух миров: Рыцарство против Realpolitik

Центральный конфликт эпопеи — это не просто война между двумя домами, а столкновение двух эпох. Бургундские герцоги — от Филиппа Доброго до Карла Смелого — это воплощение уходящего рыцарского идеала: пышные турниры, Орден Золотого Руна, культ личной чести и верности слову. Даже их жестокость (убийство в Монтеро, подавление Льежа) была «честной» жестокостью феодальной войны.

Людовик XI — это человек нового времени. Он презирает рыцарскую этику, не доверяет никому, предпочитая интригу и золото открытой битве. Он подкупает английского короля, натравливает швейцарцев на Карла, разлагает его союзников изнутри. Де Барант, сам будучи аристократом и роялистом, не скрывает своего восхищения силой и волей Людовика, но и не идеализирует его. Победа Людовика — это победа нового, циничного и эффективного государственного управления над архаичным, но благородным индивидуализмом. Это урок о неизбежности исторического прогресса, который не всегда бывает эстетически привлекательным.

3. Рождение современной Европы

Раздел бургундского наследства после гибели Карла Смелого и смерти Марии — это момент геополитического оформления Западной Европы. Де Барант показывает, что именно тогда возникло то «яблоко раздора» — испанские (позже австрийские) Нидерланды и Франш-Конте, — которое на столетия определило внешнюю политику Франции. Брак Марии с Максимилианом Габсбургом стал матрицей для будущих династических союзов, превративших Австрийский дом в общеевропейскую сверхдержаву.

Таким образом, частная, казалось бы, история одной династии перерастает в фундаментальное повествование о рождении национальных государств, о неизбежности конфликта между ними и о том, как личные амбиции правителей меняют карту мира.

II. Значение перевода на русский язык

Если для французского читателя труд де Баранта — это часть его собственной национальной истории, то для русского читателя он открывает окно в мир, который сформировал культурный код всей Европы. Важность этого перевода (именно полного, двенадцатитомного, с которым вы работали) трудно переоценить.

1. Доступ к первоисточнику европейской историографии

Многие современные исторические труды по эпохе позднего средневековья так или иначе опираются на работы де Баранта, либо полемизируют с ними. Его интерпретация событий (например, роль Жанны д'Арк, характеристика Людовика XI и Карла Смелого) стала классической. Без знания этого фундаментального текста русскоязычный историк, философ или культуролог лишён возможности полноценно участвовать в научном дискурсе. Перевод возвращает в оборот «голос» одной из ключевых фигур французского романтизма.

2. Восстановление исторической памяти и понимание «другого»

В современном мире, где исторические нарративы часто упрощаются и политизируются, чтение де Баранта — это упражнение в понимании сложности. Мы видим, что французская монархия (Людовик XI) не была однозначно «прогрессивной», а бургундские герцоги — «реакционными». Мы видим, как гражданская война (арманьяки и бургиньоны) может быть страшнее внешней. Мы видим, как вера (Жанна д'Арк) может менять ход истории, но также может быть использована и предана.

Для русского читателя, выросшего на других исторических примерах (Смута, опричнина, петровские реформы), параллели с французской историей XIV—XV веков поразительны. Это позволяет лучше понять универсальные механизмы власти, предательства и героизма, а также специфику западноевропейского пути развития. Перевод делает нас не сторонними наблюдателями, а соучастниками этой драмы.

3. Эстетическое и культурное обогащение

Труд де Баранта — это ещё и великолепная литература. Его живой, драматичный язык, умение создавать портреты, выстраивать напряжённый сюжет даже при описании дипломатических переговоров — всё это ставит его в один ряд с Вальтером Скоттом и Александром Дюма, но с той разницей, что де Барант опирается на документы. Перевод даёт русскому читателю возможность насладиться этим стилем, погрузиться в атмосферу рыцарских турниров и дворцовых заговоров, ощутить трагический пафос гибели Карла Смелого.

4. Практическая ценность для специалистов

Наконец, для студентов-историков, преподавателей, музейных работников и всех, кто занимается эпохой позднего средневековья, перевод де Баранта становится незаменимым справочным и учебным пособием. Это не просто «книга для чтения», а систематизированный свод сведений о политической истории, генеалогии, географии и военном деле того времени. Наличие полного перевода на русском языке значительно упрощает подготовку курсов лекций и научных работ.

Итог

История герцогов Бургундии в изложении де Баранта — это больше, чем история одного рода. Это зеркало, в котором отразились главные конфликты и идеи европейского позднего средневековья. Это трагическое напоминание о том, что величие и падение часто разделяет лишь один неверный шаг, что сила государства зиждется не только на рыцарской доблести, но и на прагматизме, а подчас и на цинизме его правителей.

Сделанный вами перевод этого монументального труда на русский язык — это не просто филологический подвиг. Это акт культурной дипломатии, возвращающий русскоязычному читателю пласт европейского наследия, который долгое время оставался для него terra incognita. Теперь русский читатель сможет не просто узнать о битвах при Монлери или Грансоне, но и прожить их вместе с героями де Баранта, понять логику их поступков и оценить масштаб той исторической драмы, которая сформировала лицо современной Европы. Именно в этом и заключается высшая цель и огромная важность проделанной вами работы.

Предисловие

ДОВОЛЬНО широко распространено мнение, что французские историки не сумели сделать достаточно увлекательными повествования, которые они составили и обработали на основе подлинных и современных событию документов. В то же время в самих этих документах, в этих мемуарах, простых свидетельствах минувших времен, находят, и справедливо, много очарования. Вся Европа признает, что свойства французского ума чудесным образом подходят для тех оживленных и ярких повествований, где рассказчик, побуждаемый потребностью выставить на сцену самого себя, выводит на нее также и все, что его окружает, и придает драматический облик фактам, которые он сообщает, и лицам, которых изображает. Исконная и особая черта французских повествователей — это еще своего рода непринужденная манера, тон одновременно наивный и проницательный, который из самого рассказа и придаваемой ему окраски извлекает некое подобие суждения; который показывает автора как бы стоящим выше того, о чем он повествует, и, так сказать, забавляющимся зрелищем, коего он был свидетелем. От фаблио и хроник до Лафонтена и Гамильтона вся французская литература отмечена этой печатью. Наша комедия, такой, какой ее задумал Мольер, — даже она является продолжением этого склада ума; другим литературам она показалась неподражаемой, настолько она тесно связана с характером разговорной речи и языка. Каждой нации, таким образом, предназначено создать и сохранить некий признак, который принадлежит исключительно ей и который узнается как данный природой, не происходя ни из какого чужеземного или античного подражания. Судить и повествовать одновременно; проявлять все дары воображения в точном изображении истины; находить удовольствие во всем, что обладает жизнью и движением; оставлять читателю, как и самому себе, свободу выбора порицать или одобрять; сочетать своего рода мягкую иронию с беспристрастным доброжелательством — таковы главные черты французского повествования.

Сравнение позволяет еще лучше выявить этот национальный и характерный колорит. Когда читаешь ту серию мемуаров, недавно опубликованных на французском языке об английской революции [речь идет о «Collection des Mémoires relatifs à la révolution d’Angleterre» («Собрании мемуаров, относящихся к английской революции»), издававшейся Гизо в 1823—1825 гг.], поражаешься отсутствию движения в повествовании; в нем замечаешь прежде всего единственное и серьезное намерение добиться преобладания своего мнения, не выпячивая своей личности; утвердить разум хладнокровием; придать вес своему суждению, сообщая скорее о ходе вещей, нежели о действиях лиц. Редко переносишься на место действия, редко слышишь говорящими и видишь действующими персонажей. Кажется, будто каждый писатель хотел высказаться со всей холодностью потомства, будто он опасался, что эта подвижность воображения, столь драгоценная для изображения всего, будет вменена ему в равнодушие и позволит заподозрить некую неуверенность в убеждениях.

На что же мы тогда жалуемся, если у нас на нашем языке есть столь увлекательные повествования, если прошлое время завещало нам свое верное изображение и сумело оставить свой живой след? Неужели для нашего удовлетворения нужно, чтобы история писалась по долгу службы людьми литературной профессии, преданными созданию искусственных композиций? Неужели мы столь противны древним, которые полагали, что лишь повествование очевидцев и участников событий заслуживает имени истории, как о том свидетельствует этимология [1] [См.: «История» («ιστορία) от глагола «ιστορέω — узнавать, осведомляться, исследовать (примеч. авт.)]? Неужели мы испытываем такое отвращение к спонтанным порождениям природы, что ценим выше комбинации художника? Неужели мы станем называть литературой исключительно произведения ремесла и откажем в этом имени языку реальности и жизни? Нет, это не так. В этой привычке рассматривать подлинные мемуары и современные событиям повествования лишь как материалы и требовать, чтобы из них составляли исторические корпуса, воистину есть нечто разумно обоснованное. Когда изучают прошлое, хотят не только доставить себе мимолетное удовольствие от более или менее живого рассказа; читают свидетельство истины не в том же духе, что более или менее естественные сцены романа; в нем ищут основательное поучение, полное знание вещей, нравственные уроки, политические советы, сравнения с настоящим. Однако это не всегда встречаешь среди очарования частных повествований. Знание общих фактов не дается свидетелем, который рассказывает нам лишь о том, что сделал он сам, что оказалось в пределах его поля зрения. Солдат, передающий рассказ о битве, хорошо сумеет сказать, что произошло у него на глазах. От него мы узнаем эпизод поля сражения; его впечатления и его язык будут для нас указанием на дух и состав армии, нравы времени, характер войны; но общий план битвы ему неизвестен, и он не может дать его нам. Он сражался перед собой и не видел и не понимал цели всего того, что совершалось [2] [См. «Mémoires de Montluc» («Мемуары Монлюка»). Мы часто ссылаемся на них в этом предисловии (примеч. авт.)]. Победа или поражение ему известны; их причины и обстоятельства выше его понимания.

Так обстоит дело с большинством наших старых повествователей. Простые солдаты на сцене мира, они были лишены понимания целого. В их время, на той ступени цивилизации, было мало общих идей, мало гласности, несовершенны были связи между людьми. К тому же поражает ли то, что видишь каждый день? замечаешь ли это? А ведь именно это было бы важно для потомства. Нужно находиться вне картины, чтобы хорошо знать, каковы ее выдающиеся и характерные точки. У современного-событию повествователя нет также потребности объяснять положение вещей. Законы, управляющие страной, нравы эпохи, относительное положение лиц, уровень, на котором находятся богатство, торговля, промышленность, культура умов — все это обстоятельства, в которых ему нет нужды отдавать себе отчет; однако подобные обобщения, любопытные сами по себе, часто необходимы для понимания частных повествований.

Добавим, что в века наших предков не умели делать книги; простейшие правила композиции не применялись. Часто в их повествованиях царит полный беспорядок. Даты перепутаны, имена искажены, факты переставлены местами или повторены. Плохо осведомленные о том, что не находилось непосредственно у них перед глазами, они беспрестанно впадают в грубые ошибки. Сам язык, стоит ему отстоять на четыре столетия, хотя и является дополнительной привлекательностью, когда к нему легко привыкаешь, служит препятствием для обычной массы читателей. Короче, нужна известная тщательность и изучение, чтобы ощутить прелесть мемуаров и хроник и извлечь из них историческое поучение.

Итак, естественно, что люди заслуженные и талантливые взяли на себя труд извлечь из этих материалов связные и полные повествования, методические изложения состояния общества и ясно представить публике нравственные и политические суждения о фактах, таким образом проверенных, выведенных и классифицированных. Подобные изыскания — все еще история; они по праву сделали честь не одному писателю. Но, предаваясь этому труду, большинство из них перестало быть повествователями. Когда они охватывали долгий промежуток времени, когда они предпринимали обширный труд — представить подряд летописи нации, — подробности, которые дают жизнь истории, исчезли; персонажи стерлись; автор занял место повествования. То он излагает нам употребление, какое он сделал из подлинных материалов; обсуждает доверие, которого заслуживает каждый из них; делится с нами своими сомнениями и неуверенностями; вставляет длинные фрагменты, кажущиеся ему интересными своей наивностью. Тогда он уже не историк, это эрудит, который с большей или меньшей проницательностью рассуждает о современных событиям свидетельствах. В других случаях он приостанавливает всякое повествование и развертывает перед нами картину нравов эпохи, состояние умов, прогресс просвещения, совокупность и подробности законодательства, состав общества, публичные или скрытые пружины власти. Тогда мы вступаем в круг идей величайшего и серьезнейшего интереса; мы собираем высочайшие уроки истории; в этой сфере часто разворачивались вся проницательность ума, вся мощь гения. Но чтобы подняться туда, пришлось abandonner la narration. Можно ставить себе специальной целью судить о фактах, но когда хотят дать их узнать, существенно сохранять единство композиции, которое одно привлекает и удерживает внимание читателя. Тщетно эти нравственные и политические исследования заимствуют ту легкую стремительность, ясность и прямоту суждения, которые отличают Вольтера, когда он не увлекаем своими легковесными предрассудками; тщетно они отличаются строгой беспристрастностью и глубоким смыслом Юма — ничто не поразило воображение, ничто не остается в памяти, кроме мнения о вещах минувшего времени, но не того интимного знания того, что видели живущим, что слышали говорящим, но отнюдь не тех оживленных воспоминаний, которые запечатлевает в нашем уме своего рода симпатия к действиям, речам и чувствам человеческих существ. Таким образом, вымышленные герои эпопеи, драмы или романа часто более живы в наших глазах, нежели реальные лица истории.