Где любовь – там и Бог. Книга о протоиерее Иоанне Миронове

Деревенское детство

Поставьте памятник деревне,

Чтоб показать хотя бы раз

То, как покорно, как безгневно

Деревня ждет свой смертный час.

Ломали кости, рвали жилы,

Но ни протестов, ни борьбы,

Одно лишь «Господи, помилуй!»

И вера в праведность судьбы.

Батюшка Иоанн Миронов родился на исконно крестьянской земле, о которой поэтически можно сказать: «Знаю, есть у России душа, и она называется Псковом». Псковщина – благодатная русская земля. Земля, на которой, как нигде больше, во множестве сохранились древние церкви XII–XVI веков. На протяжении столетий именно Псковская земля была духовным оплотом России, потому что здесь стоял и стоит никогда не закрывавшийся славный монастырь – Успенский Печерский. В Печоры после войны приехали старцы старого Валаама, передав Псковской земле благодать древнейшей русской обители.

Псковщина – поэтический край, овеянный пушкинской поэзией. Крылатое выражение Пушкина «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!» применимо к этой земле.

Псковская храмовая архитектура вызывает в душе преклонение перед теми, кто создал эту «молитву в камне» и веками хранил живую связь с Богом. В основном это были простые крестьяне, которыми густо заселена была Псковщина. Жители Псковской земли до сих пор сохраняют свой неповторимый характер – живой, эмоциональный, упрямый. Здесь еще можно услышать характерный псковский говор, недаром лингвисты особенно много потрудились для того, чтобы составить специальный 23-томный «Псковский областной словарь с историческими данными» (1967 – по настоящее время).

Черты псковитянина сохраняет в себе и батюшка Иоанн Миронов.

Родился будущий пастырь в деревне Шабаны, в пятидесяти верстах от древнего Пскова и неподалеку от основанного в XV веке городка под названием Остров, через который лежит путь в пушкинское имение Михайловское. Думается иногда, что отец Иоанн так любит поэзию, часто цитирует стихи, оттого что с рождения дышал воздухом, напоенным великим поэтическим словом…

Родился Ванюша уже в советское время – 25 ноября 1926 года. Однако в его родной деревне традиционные основы бытия еще сохранялись. Недаром же, не мудрствуя лукаво, младенцу дали имя того святого, в день которого он появился на свет – святителя Иоанна Милостивого, Патриарха Александрийского. Не принято было на Руси особо отмечать день рождения, важен был день Ангела – и самое разумное, чтобы он совпадал с днем рождения, потому и имя давали по святцам, а не в честь кого-то из родственников, как часто сейчас бывает. Благочестивым обычаем объясняется и то, что бабушка Вани носила такое редкое имя – Хиония. Не в честь предков данное, а в честь святой, в день памяти которой появилась на свет. Почитаемая в семье мученица Хиония спустя много лет исцелит страждущего иерея Иоанна, явившись в его больничной палате вместе с мученицами Ириной и Агапией.

Свидетельством сохранения в советской деревне старинных традиций является и короткое воспоминание отца Иоанна из детства, связанное с бабушкой Хионией: «Вспоминаю, как у моей бабушки смертное белье было перевязано поясом: рубаха мужская, женская (мужчин клали в гроб не в костюмах, как сейчас, а в портках и длинных рубахах – по-крестьянски, женщин – в сарафанах и юбках; перепоясывали поясом). И обязательно крестильный или деревянный крестик надевали на шею. Обмыв тело, обряжали в эту приготовленную заранее одежду. Это была очень хорошая традиция, как и у преподобных отцов, что справляли заранее себе домовину. Так проявлялась забота о своих остающихся детях, внуках»[2].

Семья Мироновых, как и всякая крестьянская семья, была многодетной и по-настоящему патриархальной. Ванюша был шестым ребенком, после него родилась еще девочка, которую назвали Александрой. Родителей почитали – не из страха наказания, а из любви к ним, не желая причинять огорчения. Глава семьи Георгий Миронович был строгим отцом для своих детей и рачительным хозяином. Его слово было законом, никто в семье не смел перечить отцу. Послушание было основой жизни Вани Миронова в раннем детстве. Вот как он сам вспоминает об этом: «Послушание в семье было такое: если отец один раз приказал – выполняй тотчас. Георгий его звали: папа Георгий, мама Ольга. Вот отец приказал тебе что-то, а ты замешкался. Тогда он только посмотрит на тебя, а ты уж не дожидайся, пока он в третий раз на тебя внимание обратит, а то небо тебе с овчинку покажется. И теперь я благодарю Господа за то, что отец у меня был таким строгим!»[3]

Мамушка Ольга Денисовна, по словам отца Иоанна, «сколько любви нам подарила, доброты простой крестьянской. Она учила нас быть честными, добросовестными, не брать чужого, как бы худо ни жилось, и всегда благодарить Господа»[4]. Приведем здесь особо трогательные слова отца Иоанна о маме: «Я помню ласку матери: мы, дети, что-нибудь натворим, а она заставит нас почувствовать вину, но как? Погладит по головке нежно-нежно!.. И чувствуешь прикосновение ее, и силы в тебя вливаются, и понимаешь, что ты под великой защитой материнской»[5]. Еще о маме: «Очень большое значение для меня имел пример моей мамы, на редкость милостивого человека. Мы нищенствовали, но она всегда отдавала людям последнее, не думая о том, что останется самим. И Господь всегда воздавал сторицей»[6].

Крестьянские дети сызмальства приучались к работе по хозяйству: собирали траву для прокорма животных, пололи грядки в огороде, пасли скотину и встречали ее с выгона, ходили в лес за грибами и ягодами. Знали цену хлебу, который выпекала матушка в просторной русской печи. А еще крестьянская жизнь учила любви ко всему живому, давала умение видеть красоту Божьего мира. Как писал академик Д. С. Лихачев, «русский крестьянин своим многовековым трудом создавал красоту русской природы. Он пахал землю и тем задавал ей определенные габариты. Он клал меру своей пашне, проходя по ней с плугом. Рубежи в русской природе соразмерны труду человека и его лошади, его способности пройти с лошадью за сохой или плугом, прежде чем повернуть назад, а потом снова вперед…»[7]

Детство в деревне – это такое счастье. Какие бы ни дули «вихри враждебные» над теми, кто свое детство прожил в традиционной русской избе, кто чувствовал себя частью большого, веками сложившегося крестьянского мира, в благодарной памяти это время остается как самое светлое, самое счастливое. И в дорогую сердцу деревню не раз еще захочется приехать, чтобы надышаться родным воздухом… Что и делал батюшка Иоанн Миронов уже в преклонном возрасте. Его родной дом в деревне не сохранился. Приезжая в Шабаны, батюшка навещал могилки мамушки Ольги, отца Георгия и священников, которые хоронили отца и мать – отца Стефана Вахрушева и отца Иоанна Иванова.

Утешительно, что батюшкина деревня не исчезла с лица земли, как многие русские деревни. До сих пор в Шабанах живет более 100 жителей и стоит несколько десятков домов на двух улицах. Посмотрите карту и порадуйтесь вместе с нами тому, что и вокруг деревни отца Иоанна густо рассыпаны жилые поселения, не вымерла малая родина батюшки, не забыта Богом. А в ближайшем к Шабанам городке Острове теперь и монастырь восстанавливается – Казанский Симанский, который построил предок святейшего патриарха Алексея I – князь Симанский. А неподалеку молятся иноки Святогорского Успенского монастыря, где, согласно завещанию, нашел последний приют А. С. Пушкин.

Неподалеку от родной деревни отца Иоанна Миронова по его благословению построен Дом трудолюбия для детей вырицкого центра «Умиление», в котором опекают сирот с серьезными нарушениями здоровья. Здесь – в Вехно – отец Иоанн проводит теперь большую часть года. Являясь духовником Детской миссии, которая несет служение детям-сиротам, батюшка благословил в этом месте устроение обители милосердия в честь иконы Божией Матери «Милостивая». Господь благословил отца Иоанна счастливой старостью в окружении детей, которые его очень любят.

Раскулачивание

Молятся люди на Псковской земле о своих многострадальных предках, которым пришлось пережить потерю родного дома, быть изгнанными с родной земли. Среди тысяч страдальцев была и семья Мироновых.

В начале 1920-х годов в деревне уже насаждалась новая безбожная идеология, но в семье Мироновых веру не теряли и детей старались воспитать в благочестии, учили молиться и поститься. Все силы своей души отдавала этому мама Ольга Денисовна. Коренная жительница Псковской земли, она не раз бывала в тех многочисленных псковских монастырях, которые издавна были оплотом православия – и прежде всего в Псково-Печерском Успенском, куда ее сын Ваня позднее будет приходить с духовными вопросами к старцам. От монашествующих отцов и матушек-подвижниц Ольга Денисовна научилась смирению, терпению и молитвенности. Только с этими качествами можно было пережить все то страшное, что выпало на долю семьи Мироновых, и не отчаяться.

В 1932 году отец отказался вступать в колхоз. А хозяйство, как и у всякой работящей крестьянской семьи, у него было крепкое. Держали не по одной корове – ведь напоить молоком, накормить творогом, маслом, сыром нужно было целую ораву; и лошадей всегда в хорошем крестьянском хозяйстве было не менее двух: одна – пахотная, одна – выездная. А еще в крестьянском хозяйстве была птица разная, мелкий скот, свиньи, огород, сад, покосы. Псковская земля благодатная, и до сих пор, если не лениться, может прокормить и утешить. Не только о земной доле заботились крестьяне, но и храмы, и монастыри любили обустраивать. Труд и молитва – эти две добродетели с раннего детства и до глубокой старости были основой жизни крестьян.

Но в 1930-е годы таких работящих людей стали называть «кулаками». Хотя, согласно «Толковому словарю живого великорусского языка» Владимира Даля: «Кулак – это перекупщик, сводчик в хлебной торговле, сам безденежный, живет обманом, обсчетом, обмером».

Ване Миронову в то время, когда их согнали с родных мест, было четыре года. Страшно это сознавать, но больше всего от кампании раскулачивания в России пострадали дети. Как пишет автор одной из статей на эту тему: «По данным возрастных групп переписей 1939 и 1959 годов, преобразовав их в поток детей по годам рождения, можно построить график этого потока. А по графику можно увидеть потери русских детей в конкретные календарные 1930-е годы. Потери русского расплода от “раскулачивания” в 1930–1933 годы – 3,6 млн. погибших детей. (Следует иметь в виду, что оценка потерь русского расплода приведена только по РСФСР, без учета УССР и БССР)».[8] В семье Мироновых результатом раскулачивания стала смерть четырех детей и двух взрослых.

Бог стер из памяти мальчика Вани Миронова картину страшных дней пути на лагерное поселение, об этом вспоминает его сестра: «Везли нас в товарных вагонах к Синявинским болотам на торфоразработки – строить гидроэлектростанцию. Кто отказывался вступить в колхоз, все были там. Привезли нас, расселили в промерзших бараках…»[9]

Многие семьи раскулаченных были отправлены в далекие от родной земли края – на север, на Урал, в Казахстан, в Сибирь. Семье Мироновых суждено было отправиться на приневские земли, которые стали для них не менее страшными, чем далекие суровые края.

Из благодатной Псковской земли, из края лесных озер и чистого воздуха, от радующих душу и взор разнообразных природных картин: вздыбленных грядами холмов, напоминающих горный рельеф; обширных равнин с буйным разноцветьем лугов; от заповедных лесов с вековыми елями и соснами – из всей этой красоты – пришлось переселиться в унылую болотистую глухомань Синявинских торфоразработок.

Лагерь и ссылка

На конец 1920-х годов крестьянство составляло 80% от всего населения России, страна была аграрной. И окружена была, как и на протяжении всей ее истории, недружелюбными соседями. О необходимости выполнения плана скорейшей индустриализации И. В. Сталин сказал лаконично: «Если мы за 10 лет не пробежим путь, на который другие страны затратили 50–100 лет, нас сомнут!» Проведение коллективизации объяснялось необходимостью создания оборонно-промышленного комплекса СССР в кратчайшие сроки. Но этим нельзя оправдать аресты и ссылки многих людей, в том числе и семьи Мироновых.

Главными направлениями развития страны оставались электрификация и обеспечивающая работу ГЭС топливная отрасль. Ленинград в годы первой пятилетки был признан одним из самых трудных участков по энерго – и топливоснабжению. Существующие ГЭС не справлялись, было решено строить новую электростанцию в городе Кировске, и для того, чтобы сократить затраты на доставку топлива из дальних районов (в основном из Донецкого угольного бассейна), решено было обеспечивать новую ЭС топливом на местах. Этим топливом должен был стать торф Синявинских болот. Первоначально на торфоразработках трудились наемные рабочие, было построено несколько поселков неподалеку от деревни Синявино, но, когда план по торфозаготовкам увеличили в два, а потом и в три раза, наемные рабочие уже не могли справиться. В это время в результате раскулачивания появилась дополнительная рабочая сила. На Синявинских болотах срочно соорудили еще один поселок для спецпереселенцев или трудпереселенцев, как их тогда называли. Тогда в быту была распространена поговорка, которая оправдывала грандиозное переустройство страны: «Лес рубят, щепки летят!» Да, страну нужно было спасать, защищать, и ради этого страдали русские люди. «Вся моя жизнь в скорбях и страданиях, воспоминания горькие», – нередко повторяет отец Иоанн.

О потерях родных и близких отец Иоанн помнит и до сего дня, молится о них, имена их без слез произносить не может. В лагере умерли от голода и холода трое братьев и сестра – Василий, Петр, Николай, Александра (последней было полтора года). Умер на торфоразработках дядя, заработала туберкулез мама, болела после этого семнадцать лет и рано отошла ко Господу. Всю жизнь мама страдала, от слез у нее даже случилось засорение слезного мешочка. Она оплакивала тяжелую жизнь, смерть детей, родных и друзей.

Что такое жизнь в лагере спецпереселенцев? Воспоминания его насельников оставлены нам в назидание. Мы, новое поколение русских людей, уже привыкли к обустроенной жизни и боимся малейшего нарушения нашего комфорта. Но нам необходимо помнить, через что прошли наши деды и отцы.

Переселенцы жили в бараках, человек по двести в каждом. На работу выходили в любую погоду и должны были выполнять норму, за что давали мизерный паек. Дети также могли получить паек, только работая. Так и видишь эту картину: маленькие исхудавшие мальчики и девочки в старой потрепанной одежонке копаются в сыром и холодном торфянике, тащат тяжелые корзинки с торфом, а по пути замечают, где растет клюква и брусника, чтобы потом собрать ее. Ягода была спасением – ее можно было отвезти в город и продать.

Отцу семейства в выходные дни разрешали иногда отлучаться в город. Дорога была трудная, дальняя, а после нее зачастую нужно было всю ночь в очереди простоять, чтобы десять метров ситца получить или какую-либо обувь и одежонку. Запомнился мальчику Ване один случай. Папа поехал в город за хлебом, купил целый мешок, а на станции мешок распороли бритвой. Удалось удержать только две буханки. Рассказывая об этом случае, отец Иоанн добавляет: «Чем глубже скорбь, тем ближе Бог». Это одна из его любимых поговорок, рожденная опытом всей многотрудной жизни. А вот еще одно воспоминание батюшки, о том же с большим трудом добытом хлебе: «Хлеб так промерзал, что мама топором рубила, отогреет во рту и кормит нас, как птица птенцов». Как разрывалось при этом материнское сердце – и подумать страшно!

По воспоминаниям отца Иоанна, и этому мерзлому хлебу дети были несказанно рады, потому что до этого три года они не пробовали хлеба вообще и уже забыли его вкус! И потому дети, по словам отца Иоанна, «благодарили Господа даже за эти кажущиеся сейчас ничтожными радости. Мы молились, чтобы Господь дал нам хлебца насущного, и Он каждый день посылал, но понемножку»[10].

1937 год принес в семью Мироновых большое горе – расстреляли брата матери. Однако, все остальные, оставшиеся в живых члены семьи со страшных Синявинских болот, из бараков были переселены в село Медное, где можно было снять угол в избе и был храм в честь Тихвинской иконы Божией Матери. Переселенцам запрещали ходить в церковь, но тайком как-то все-таки удавалось это делать. Да и просто близость церкви утешала душу, а дома в комнатке с печкой и одной на всех кроватью молиться уже никто не мог запретить, и иконочки маленькие Спасителя и Божией Матери, которые удалось привезти с собой в ссылку, можно было поставить в красный угол.