Евпатий Коловрат. Легендарный воевода
- -
- 100%
- +
Седая княгиня о чем-то толковала со стариком, они вместе ушли во двор. Перед сном воевода по привычке повернулся к красному углу… и тряхнул головой. Прошлое ушло. Лежало в руинах государева терема посреди мертвого города с оборванным гайтаном. Кому теперь молиться… Поднялся, вышел во двор – вдохнуть холодного воздуха да самому замерзнуть малость – после в тепле засыпать легче.
В тени у ворот блики лунного света на копье да парок изо рта выдали часового. У дровней с Синь-Медведь-камнем стояли двое – княгиня и старый Скорута. Тихо говорили меж собой. Потом седая княгиня отступила в сторону – воевода увидел, что в руках она держит тяжелый лыковый пестерь,[89] – а старик шагнул мимо нее вперед, стаскивая шапку, потом опустился на колени, ладошками и лбом припал к боку камня и так стоял какое-то время. Встал, на диво легко, вынул что-то из-за пазухи, уложил под каменный бок, снова коснулся его, повернулся и заковылял к крыльцу. Кивнул на ходу воеводе вновь натянутой на седые кудри меховой шапкой и сгинул в темноте сеней.
Воевода спустился, подошел к дровням, у которых все так же стояла княгиня.
– Мне теперь… – глухо произнес он, из-под опушки прилбицы глядя на вдову Муромского князя, – тоже… ему молиться?
– Сыскал, воевода, кого спрашивать – дуру лесную… – Княгиня глядела в сторону, потом подняла глаза: – Воевода, завтра… то, что делать будем. Ты накрепко запомни. Я всем скажу, а тебе первому, они на тебя все смотрят, за тобой идут. Так я что говорю-то тебе… завтра…
Она смолкла, молчал и воевода.
– Не знаю, что Пертов угор со мною сделает. Хуже всего – если слушать не станет, если впустую все… об этом и думать боюсь. Но то моя печаль, не твоя. Про другое сказать хочу. Когда обряд поведу – всякое со мной может случиться. Ваше дело – не вмешивайтесь. Понял ли, воевода? Увидишь, что худо мне или еще что… не вздумай ко мне подходить! Понял ли?
– Понял, госпожа.
– Понял он, – проговорила в сторону седая княгиня. – Знал бы ты… тебя ж в малолетстве крестили… и отрекались за тебя, да и от кого отрекались-то – от сатаны вашего. А меня по-другому… взрослую, да Ведающую, волховку – тут уж поименно из меня отречение вытаскивали. От… всех. Я теперь имена их выговорить боюсь, разумеешь ли, воевода?! От кумиров наших. От наставницы, бабки моей. От той, что ее учила. Если б не он… а он рядом стоял. Помочь хотел. Чтоб мне легче было… отрекаться. Воевода…
Следующие слова она вырыдала – и странно было слышать этот голос от той, что спокойно рассказывала о гибели мужа и детей.
– …От Хозяина мне отречься велели, ты это разумеешь?! Он мне был – отец, Государь, наставник – все! Как?! Как я теперь к Нему, туда?! А, воевода? – И закончила совсем уж еле слышно: – А больше и некуда… нет нам с тобой, воевода, кроме Него, помощников…
Оборвав речь, резко повернулась и пошла к крыльцу. Остановилась. Бросила через плечо:
– Уразумел ли, воевода? Что б со мной на обряде ни было – не встревай!
– Понял, госпожа.
Проскрипел снег под легкими женскими ногами за спиной, запоздалым эхом скрипнула дверь.
Воевода подошел к Синь-камню. Отчего-то казалось – камень в дровнях сидит. Не лежит, а именно что сидит. Приложил к ледяным шершавым бокам ладони. Прислонился лбом – а вот на колени так и не опустился.
То была даже не просьба помочь. Просто хотелось прикоснуться к камню – надежному, спокойному… хотя этот-то камень бывал и неспокойным, воевода сам это знал.
Но почувствовал он именно это. Каменный зверь на сей раз и впрямь дышал спокойствием. Светлым покоем того, кто на пути домой. И воевода мимолетно успел позавидовать ему – как навалилось желание спать, едва не на месте норовя повалить в хрусткий снег.
Едва добрел до избы, где теплая духота окутала одеялом, увела в сон.
Кого благодарить, воевода не знал, но спал он эту ночь без снов. Только ближе к рассвету, во сне ли, наяву, померещилось, будто кто-то пробежался по груди легкой побежкой кошки – только на двух ногах.
Наутро поднялись, вывели коней из конюшен, вновь заседлали, отдохнувших и сытых. Воевода выскреб из калиты на поясе все серебро, ссыпав горстью на стол. Ему уже без надобности. Цель была близка – каждого это будоражило по-своему.
Скорута снова выбрался во двор, стоял у ворот, опершись на палку, взъерошенной птицей, в косматом кожушке, мохнатой шапке, глядел вслед дружине и саням.
– Эй, княгиня-матушка! – окликнул молодую старуху рыжий гридень Ероха. – А что, не лгали ли старики про Синь-Медведь-камень? Уж каких от него будто бед да страхов не навидались, пока везли, а у нас смирнехонько ехал.
– Сам подумай, молодец, – откликнулась седая княгиня. – Одно дело, когда в полон идешь, другое – когда домой возвращаешься. А Синь-Медведушка нынче домой едет…
И примолвила голосом, не в пример более похожим на прежний шелест поземки:
– А зря, удалец, языком не трепи – накличешь!
И все же – все же переменился ее голос. Оттаивал.
Она и сама переменилась. Странное у нее было лицо. И радостное – теперь уже нельзя в этом было ошибиться, – и отчаянное. Воевода вдруг задумался: каково ей сейчас? Каково искать не мести, как ему и его людям, – кары и смерти? Невольно примерил на себя все, что говорила седая княгиня про нее саму, – и было нехорошо, так нехорошо, что не всякий враг выдумает, а стало хуже.
Отступница… каково б ему было жить с клеймом отступника, каково б было идти перед лицо Государю и братьев из дружины Государевой – карой очиститься? Как ни суди, чем ни меряй – выходит, она потеряла больше.
Когда вновь переезжали Оку, княгиня велела набрать в притулившееся невесть когда на дровнях, под боком Синь-камня, деревянное ведро воды из полыньи.
По льду впадавшей в Оку речушки Тырницы поднялись вверх, а там уж и пяти верст не было до поросшего сосняком урочища. Медные стволы возносились вверх, в патиновые облака крон. Когда-то воевода любил сосняки. Да и сейчас… как-то легче на душе становилось здесь. Древнее место… тут еще лесная голядь молилась и волховала. И вятичи-находники, загнав лесовиков в чащобы и болота, не разорили их святыни, а чтили их – благо вера была одна и кумиры общие, только имена выговаривали по-разному – того ж Перуна-Громовника, что поминал молодой гридень, величала голядь с придыханием «Перкун». Но на угоре кланялись не ему…
В снегу был виден провал, отороченный черными бревнами полуразвалившегося сруба. Тут, в землянке, и жили Перты, те, кто хранил эту землю тысячи лет, те, кто дал ей свое имя. Бревна бывшего тына то тут, то там торчали из снега, кривясь и клонясь каждый в свою сторону. За полвека сосняк перешагнул разрушенную границу древней святыни. Воевода перед этой границей соскочил с коня. Кинул уздечку ближнему гридню, расстегнул ремни шлема, снял его, снял прилбицу. Припомнились слова, которым учил когда-то отцов друг Апоница.
– Кто этому месту обитатель, кто настоятель, кто содержавец, здравы будьте.[90] С хозяйкою, с детушками. Не гневайтесь, примите гостей на широкий двор, – проговорил он вполголоса.
По верхушкам прошелся порыв ветра. Услышали ли его старые Перты, ветрами кружащие над своим вековым гнездом, или нет – кого спросить?
Глава 3
Пертов угор
– Что хозяев уважил, воевода, это хорошо, – подала голос с подъехавших дровней седая княгиня. – Да только мало того будет.
– Так научи, госпожа, коли мало.
– Научи… – Она улыбнулась… Быть того не может! И впрямь улыбнулась, и бледный лед на лице не пошел трещинами. – Учиться долго придется, не один год. Уж лучше, воевода, я свое сделаю, ты – свое. Молодцев своих по дрова шли. Пусть костер сложат, я укажу где. Да близко к месту сосны не рубите. Трогай! – Последнее уж было сказано молодому Родьке, что сидел на дровнях впереди. Тронулись с места кони, втаскивая сани с сероватой глыбой на землю святилища. В солнечных лучах на складчатых серых боках вновь заиграли искорки, словно на звериных шерстинках. Княгиня соскочила, пошла рядом и чуть впереди. Наконец указала место. Демьян-Догада, Чурыня-черниговец да Ероха втроем столкнули каменную громаду в снег, что только хрустнул под ее тяжестью. Остальная дружина разошлась по лесу, валить деревья – дело не такое уж непривычное. Каждый витязь лесного края учится этому с младых ногтей – сложить костер, навести переправу, на скорую руку обметать тыном границы воинского стана.
Сам воевода и тут не отстал от своих людей. Но больше трех ударов по дереву сделать ему не пришлось – прибежал Родька:
– Воевода! Княгиня-матушка кличет!
Вновь поднявшись к святилищу, воевода нашел седую княгиню у его границы. Там уже горел невеличка-костерок под подвешенным на три суковатые палки котелком, княгиня ворожила рядом. Дивно сказать – и за этим обычным бабьим делом гляделась она не кухарихой из лесной веси, а – княгиней. В тереме набралась? Да навряд ли. Навряд ли покойный Муромский князь полюбил бы ту, что держалась иначе. Такой, наверное, и была, когда приходили к ней люди из ее и окрестных весей.
Только не седою еще, и свет в глазах не напоминал о полуночном жальнике…
– Звала, госпожа?
– Звала, воевода, – не отрывая взгляда от варева в котелке, ответила седая княгиня. – Дело есть, для лучших воев из дружины твоей. Зверя надо добыть. Сильного зверя.
Враз припомнились старины про Володимера Славича Красное Солнце, что сидел в древнем Киеве на Дунай-реке.[91] Тот тоже, бывало, посылал богатырей добыть зверя лютого иль птицу-лебедь, да живком – кумирам на жертву.
– Небита-некровавлена, поди? – воевода усмехнулся углом рта. В ответ шевельнулись губы княгини:
– Нет, воевода… Требы кровью нынче не будет… звериной кровью. Мне от зверя шкура нужна. Хозяина даром приветить, как пожалует.
Воевода только склонил голову в быстром поклоне. Зверь так зверь…
С собою взял самых бывалых, отчаянных охотников – плечистого силача Гаврилу, румяного золотокудрого Микиту и седоусого Дорофея. Взяли с собою луки и полные тулы стрел, взяли длинные копья-рогатины с перекрестьем у основания рожна. Проверили ножи-засапожники, конскую упряжь.
– Ни пуха ни пера! – крикнул вслед воеводе и его спутникам Аникей.
– К черту! – грянуло в ответ в четыре голоса.
Воевода не выбирал добычи – выбрал кто-то другой. Не лесной бог – они, говорят, на Ерофея уходят в землю и спят до весны. Кто ж тогда? Индрик,[92] Отец Зверей, про которого в песнях поется? Синь-Медведь-камень? Или сам хозяин Пертова угора? До того воеводе не было дела. Не важно, кто плел судьбу, – важно, что вывязалось…
Встретился б кабан, воевода убил бы кабана. Свалил бы лося, выйди сохатый навстречу. Наедь они на берлогу – осиротело б медвежье логово. Воевода, не раздумывая, сошелся бы с лютым – страшной охотничьей байкой, длиннохвостой рысью с круглыми ушами, что в прыжке сбивает вершника с конем.[93] Встал бы на самого Индрика, подымись сейчас Отец Зверей из подземных глубин, круша похожими на лодейные ребра клыками мерзлую землю, вздымая над соснами длинный хобот. И страх, и охотничья мера остались там – на пепелищах мертвого города.
А вышло по-иному. Редкий, втройне редкий зимой, когда туры сбиваются стадами, уходят в леса из поля, тур-одинец встретился им. Могучий, явно уже на втором десятке. Весу, наверно, в полсотни пудов, холка была б вровень с еловцом[94]
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания и комментарии
1
Отрывок из «Повести о разорении Рязани», откуда, собственно, и известно о Еупатии Коловрате.
2
Гридни – дружинники.
3
«Те, кого гнали перед собой на стены враги» – о таком способе использования пленных монголами мы знаем из сообщений средневековых источников – Карпини, Рубрука, Рашид ад-Дина.
4
Раскат – насыпь под крепостной стеной, вал.
5
Обручье – браслет. Сохранились рязанские браслеты тех времен из двух литых створок, с изображениями мифических существ и языческих обрядов.
6
Еупатий – здесь и далее используется древнерусское написание имен – не Евпатий, а Еупатий, не Федор, а Феодор, не Агриппина, а Агрепена и т. д.
7
«Черниговский воевода Феодор» – боярин князя черниговского Михаила Всеволодовича, вместе с ним погиб в Орде, отказавшись поклониться языческим святыням завоевателей. И Михаил, и Феодор почитаются православной церковью как святые мученики.
8
Одесную – справа.
9
Бирюч – глашатай, собиравший народ на вече, оглашавший решения князя и городской общины.
10
«Глагола ей юноша…» – цитата из средневековой «Повести о Петре и Февронии».
11
Державец – правитель.
12
«– Княгиня Февро… – начал он, склоняя голову» – линия седой княгини взята из вышеупомянутой «Повести о Петре и Февронии» – истории о жизни князя и ведуньи из лесной деревни Ласково, ставшей его женой-княгиней и родившей ему двоих детей.
13
Заходных – западных.
14
Поруб – тюрьма.
15
Кат – палач.
16
Ночная мара – морок, видение, кошмар.
17
Заборола – крытые галереи для стрелков наверху крепостных стен.
18
Кощуны – языческие мифы.
«Поганых кумиров» – идолов, языческих богов. Здесь и далее слово «поганый» и его производные употребляются в основном в значении «язычник, языческий» и пр.
19
«…имя, нашептанное повитухой в закоптелой баньке» – на Руси и веками позже описываемых времен рожали в бане, там и нарекали имя детям.
20
Весь – деревня. Ласково – родная деревня Февронии.
21
Обдериха – банный дух женского рода, считался опасным.
22
Удельница – злой дух в виде сороки или птицы с женской головой, опасен для беременных, рожениц и новорожденных. Норовят подменить ребенка (иногда еще во чреве матери).
23
Аксамит – драгоценная ткань.
24
Летник – женское платье с широкими рукавами.
25
«…переданную когда-то в той же баньке в глухую ночь на Карачун Силу» – передача силы и колдовские посвящения традиционно совершались в бане же.
26
Карачун – зимний солнцеворот, самая длинная ночь в году.
27
Наузы – амулеты, в том числе – колдовские узлы.
28
Противусолонь – против часовой стрелки, против движения Солнца.
29
Агрепена Ростиславовна – княгиня Рязанская, погибла во время взятия Рязани Батыем.
30
Узорочье – украшение. В «Слове о разорении Рязани Батыем» «узорочьем Рязанским» названы погибшие в битве за город воины.
31
Юрий Ингоревич – великий князь Рязанский.
32
Думцы – участники думы, княжеского совета.
33
«Кто в безумной гордыне вздумал своей бренной рукой остановить десницу гневного Вседержителя» – упоминания о «бессмысленности» сопротивления нашествию, якобы «каре Господней за грехи», сохранились в летописях.
34
Праведный царь Иоанн – по странному совпадению, как раз накануне монгольского нашествия с территории Византии разошлись во множестве списков рассказы о некоем могучем и праведном владыке где-то на Востоке, христианине Иоанне. Именно с ним первое время ассоциировались монголы у европейских, в том числе – русских, христиан.
Впрочем, это очень быстро прошло – при первом же близком знакомстве с «праведностью» пришельцев.
35
«И оцепенев, внимали горожане голосу человека, недавно спешно покинувшего еще не обложенный врагом град». Тверская и Новгородская летописи сообщают, что епископ рязанский покинул еще не осажденный город. «Сказание о разорении Рязани Батыем» называет его среди погибших в городе. Это дало мне возможность создать сей образ – образ типичного православного архиерея времен нашествия – далекий от всякого героизма. Вот что говорит Е. Е. Голубинский в своей «Истории русской церкви»: «Если полагать, что обязанность высшего духовенства – епископов с соборами игуменов – долженствовала при данных обстоятельствах состоять в том, чтобы одушевлять князей и всех граждан к мужественному сопротивлению врагам для защиты своей земли, то летописи не дают нам права сказать, что епископы наши оказались на высоте своего призвания; они не говорят нам, чтобы при всеобщей панике и растерянности раздавался по стране этот одушевляющий святительский голос».
Он не просто «не раздавался», здесь маститый церковный историк щадит средневековых архипастырей. Они повально бежали из русских городов, бросая свою паству на произвол судьбы, на кровавую «милость» завоевателей. «Пастыри» бросали «стадо Христово», «отцы духовные» бросали «детей», «кормчие» бросали «корабли». Не последними – первыми.
Глава русской церкви митрополит Иосиф в самый год Батыева нашествия бежал, оставив свою кафедру. Ростовский епископ Кирилл – «избыл» монголов в Белоозере. Епископы Галичский и Перемышльский остались живы после взятия монголами их городов (Звонарь, 1907, № 8, с. 42–43). Добавлю от себя, что и Черниговский епископ пережил взятие и разорение своего города.
Справедливости ради надо отметить, что один-единственный пример епископа, до конца вдохновлявшего людей на сопротивление, все же был – это Митрофан Владимирский, погибший в соборе города с его последними защитниками.
36
Двоеверие – так в средневековых русских источниках называется совмещение формального православия с продолжением поклонения языческим божествам, исполнения обрядов в их честь и пр. Сейчас модно утверждать, будто двоеверие выдумали «советские антихристы» и чуть ли не лично Б. А. Рыбаков.
Это ложь. Чтобы это понять, достаточно почитать хотя бы книгу Гальковского «Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси», вышедшую в 1916 году.
37
Княгиня Евпраксея – о ее трагической судьбе рассказывает «Сказание о разорении Рязанской земли Батыем». Правда, там самоубийство происходит в родовом селе Красное, при известии о гибели уехавшего послом к Батыю мужа Евпраксии, Федора Юрьевича. Я позволил себе несколько изменить порядок действия, перенеся события в осажденную Рязань.
38
Туло – колчан.
39
Еретница – колдунья. Волочайка – распутница, шлюха. Елсовка – лесная нечисть, лешачиха.
40
Чекан – кавалерийский боевой топорик с узким лезвием.
41
Лоскотуха – лесная русалка, опасное существо.
42
«Сверкнул меч с ощерившимся на лезвии волчком – клеймом славных мастеров немского города Пассау». Волк был изображен на гербе германского города Пассау. Его схематическое изображение, т. н. «пассауский волчок», украшало выкованные там клинки, служа своеобразным «знаком качества», брендом. Популярны были клинки из Пассау и на Руси в XII–XIV веках – см. т. н. «меч святого Довмонта» из Пскова.
43
«Тускло блеснул на яблоке процветший крест». Процветший крест – шести – или осьмиконечный крест с листьями и корнями – довольно часто изображался в средневековой Руси, в т. ч. и на оружии.
Яблоко – часть рукояти меча, набалдашник-балансир, отчасти уравновешивающий лезвие и не дающий руке соскользнуть.
44
Тризна – ритуальное сражение во время погребального обряда у язычников (часто тризной неправильно называют погребальный пир-страву).
45
«Длиннокосых половцев» – половцы, тюркские племена, соседи Руси, как и большинство тюркских народов, отпускали длинные волосы и заплетали их в косы.
46
«Латинских шеломов галичан» – латинские, т. е. западноевропейские, шлемы галичан упоминаются в «Слове о полку Игореве». В описываемый период Галицкое княжество соперничало с Черниговским за обладание Киевом и отношения галичан с черниговцами были враждебными.
47
Сорока – головной убор замужней женщины.
48
Косники – украшения, скреплявшие концы женских кос.
49
Абай Гэсэр – мифический персонаж монгольского и бурятского эпоса, святой у ламаистов, воплощенное божество шаманистского пантеона. Почитается как дух-заступник.
50
Лхамо – темная богиня в ламаистском и шаманистском культах, аналог индийской Кали.
51
Куяк (монг.) – панцирь.
52
Шулмас (монг.) – ведьма.
53
«…складывая руки перед грудью в косой крест-кавачу с поднятыми к плечам оттопыренными рогульками мизинцев и указательных пальцев» – один из обережных жестов в ламаизме.
54
Муу юм саашаа (монг.) буквально «Дурное, уйди прочь!» – заклинание в монгольском шаманизме, ближайшее подобие у русских: «Сгинь, нечистая!»
55
Онгон (монг.) – дух-покровитель, его изображение или воплощение в человеке (напр., тот же Чингисхан).
56
Джихангир (монг.) – верховный предводитель похода, в данном случае Бату-хан, Батый.
57
Священный Воитель, Потрясатель Вселенной – Чингисхан.
58
Окоем – горизонт.
59
«Вы же, оставльшеи Мя» – цитата из «Слова Исайи пророка истолковано Иоанном Златоустом о поставляющих трапезу Роду и Роженицам».
60
Прилбица – подшлемник, шапка, на которую надевался шлем, призвана была амортизировать удары. На Руси обычно изготовлялась из рысьего или барсучьего меха.
61
Самострел – арбалет. Во времена нашествия уже были известны на Руси.
62
Жальник – кладбище.
63
Крицы – отлитые из расплавленной руды слитки металла.
64
«Муром его князь на копье брал, камнеметами стены рушил, за то, что муромцы старых кумиров держались» – крещение святым равноапостольным князем Константином Мурома. Житие Константина датирует эти события 1192 годом. В житии упомянуты и «стенобитныя оружия».
65
Гайтан – шнурок из шерсти, жил или кожи, на котором носят крест или оберег.
66
«И с нею, со святым образом на одной полке – глиняшки да деревяшки непотребные. Имени христианского не слышно – одни назвища. Крест честной на одном гайтане со звериными клыками, с иной мерзостью носят» – почитание деревянных и глиняных идолов формально православной русской деревней местами продолжалось до XX века. На полке с иконами на русском Севере традиционно хранились деревянные куклы-панки, которые в праздники ставили на стол. Очень долго сохранялось в быту использование дохристианских имен-«назвищ». Факт ношения крестов и икон на одном ожерелье с языческими оберегами – археологически засвидетельствованный факт для XII–XIII вв.