- -
- 100%
- +
— Что ж, поздравляю тебя с молодой женой! А вино у меня есть своё! Если этого не хватит — принесу, попробуешь. Ладно, вернёмся к нашему разговору. Почему я не верю в школу? У местных нет своей письменности! И даже писать тут не на чем! Нет ни папируса, ни пергамента. Я вот делаю записи и учу своих на кусочках берёзовой коры. А ещё — на досках мелом.
— При желании можно писать даже на глиняных табличках! — возразил я. — Но я обещаю, что скоро здесь появится новый материал для письма — бумага. Её изобрели в далёкой стране, в той стороне, где восходит солнце. Страна называется Китай. А бумага хороша тем, что она намного дешевле пергамента и ни в чём ему не уступает. И её можно изготовить сколько угодно. Будем варить бумагу здесь, при школе!
Когда Валерий принёс из погреба ковш своего вина, я решил расспросить римлянина, что он знает о производстве стекла. Был несказанно обрадован, узнав, что через несколько хат отсюда живёт ремесленник‑стекольщик. Правда, он делает не прозрачное стекло, а лишь разноцветные стёклышки для ювелирных украшений. Поэтому Валерий с этим человеком сотрудничает.
— Его зовут Светлин Пеев, — пояснил Валерий. — Если хочешь, можем сходить к нему чуть позже.
«Для меня главное, что нашёлся человек, хоть немного разбирающийся в технологии стекольного производства, — подумал я. — А я уж потом как‑нибудь научу его изготовлению стекла — оконного, лабораторного и оптического».
Мы бы ещё долго разговаривали с Валерием, но вдруг от ворот послышался голос Пенки:
— Юрий! Пошли домой! Там к тебе гость дальний приехал!
— Кто бы это мог быть? Я никого не жду.
— Священник Всемогущего Тенгри!
У меня сразу весь хмель рассеялся. «Вот уж, наверное, влип! — пронеслось в голове. — Местная инквизиция? Надеюсь, не будут меня тут сжигать на костре?» Коленки слегка дрожали.
— Ну, пока, Валерий, — я встал. Валерий тоже поднялся. Мы пожали друг другу руки. — Ты хороший собеседник, разговаривал бы с тобой сколько угодно. Надеюсь, ещё не раз увидимся.
— Приходи ко мне снова в гости.
— Или ты приходи ко мне…
Я, немного покачиваясь от выпитого, вышел в сопровождении Валерия за ворота и простился с ним. Быстро пошли домой вместе с Пенкой. По пути спросил её:
— Что собой представляет этот священник? Какое у него настроение? Не заметила, он злой на меня, сердится?
— Нет, наоборот, очень добрый. Приехал на красивом белом коне. Шутил с нами. Попросил Белоцвету вскипятить воды. Пообещал нас угостить пищей и напитком богов
— Вы хоть догадались пригласить его отдохнуть, посадить на почётное место, накормить, напоить?
— Усадили. А есть и пить он отказался, только вот воду велел поставить на огонь — для пищи богов.
Не такое уж большое это поселение! Быстрым шагом мы довольно скоро оказались у своей усадьбы. На привязи я увидел красивого белого коня, а в глубине двора за столом сидел старик — совершенно седой, с небольшой бело‑седой бородкой. Он был одет в одежды небесно‑синего цвета. Черты лица и прищур глаз выдавали в нём представителя монголоидной расы.
«Как же мне к нему обращаться? Как здороваться? Кланяться, падать на колени? — растерянно думал я. — Абсолютно ничего не знаю…»
Я встал посреди двора как вкопанный. Старик встал, подошёл ко мне, улыбнулся и похлопал по плечу:
— Приветствую тебя, Юрий!
— Приветствую и вас! Простите, не знаю совершенно, как к вам обращаться, достопочтенный.
— А почему ты сказал «вы»? Я же здесь один, — удивился старик. — Да и обращайся ко мне, как обычно к человеку старше тебя. Слуги Богов — такие же люди, как и все.
— Просто я знаю, что у других народов, у других религий священники требуют обращения к себе почти как к богам: например, падать перед ними на колени, целовать ноги.
— У нас так не принято. Я проехал дальний путь, чтобы узнать, кто ты и как помочь тебе освоиться среди наших людей.
— Надеюсь, девочки хорошо встретили тебя, дали возможность отдохнуть, покормили?
— Не беспокойся! А кормить буду я вас сам. Белоцвета, вода уже закипела?
— Закипает!
— Неси тогда чистый кувшин и чашу побольше.
Священник достал из сумочки, висевшей у него через плечо, два маленьких мешочка. Несколько щепоток содержимого первого мешочка высыпал в чашу. Я присмотрелся: мелкие желтоватые крупинки, похожие на крупный песок. Щепотку порошка из второго мешочка старик высыпал в кувшин. Залил кипятком и в чашу, и в кувшин.
Я сразу же почувствовал божественно аппетитные ароматы. Старик предложил мне, Белоцвете и Пенке брать ложки и хлебать из чаши. В ней крупинки буквально на глазах превратились в студенистые шарики величиной с вишню и грозились вывалиться на стол. По вкусу они напоминали холодец из свинины со множеством непонятных специй. Вкуснятина!
И я подумал: «Наверное, это и есть манна небесная, о которой упоминается в Библии?»
Священник ел вместе с нами — неспеша, молча. Когда мы стали доедать, он налил каждому из нас по пиале напитка из кувшина. Этот напиток по вкусу чем‑то напоминал какао или обжаренные соевые бобы — последние мне когда‑то приходилось готовить вместо кофе или какао.
Не знаю, как девочкам, но мне такая трапеза понравилась. Хотя, судя по тому, как девочки облизывали ложки, все были довольны.
После трапезы священник предложил девочкам пойти куда‑нибудь погулять, оставить нас одних для очень важной беседы. Когда Белоцвета и Пенка вышли за ворота и скрылись за поворотом улицы, мы сели друг напротив друга. Священник пристально посмотрел мне в глаза:
— Рассказывай теперь поподробнее, кто ты и откуда. Только, — старик хитро улыбнулся, — говори чистую правду, без утайки и преувеличений. Любая неточность будет обнаружена.
Солнце вдруг зашло за тучку, и я с удивлением увидел в паре сантиметров над макушкой старика маленькую светящуюся точку. По дороге домой я неосмотрительно размышлял, что местная религия — такой себе опиум для народа, сплошное мошенничество. Я, в общем‑то, по натуре атеист, хотя в лихие девяностые и пытался приобщить себя к церкви. Не моё это!
Но здесь, в этом мире, что‑то не так. Какой‑то источник свечения над головой священника. Нимб, как у святого, или выходки магии? С другой стороны, старик ведь сам попросил меня обращаться к нему как к равному — с поправкой на его более почтенный возраст.
Я начал свой рассказ с того, что абсолютно не помню, как сюда попал. Жил в другом мире — или в другое время. По моим прикидкам, где‑то на две тысячи лет позже, чем сейчас. Я неплохо разбираюсь в истории, и мне кажется, что на дворе I век до нашей эры — как считали в моём родном мире, где уже 2019 год нашей эры.
Последнее, что сделал там, в своём мире, — вышел от лекаря, который сказал мне, что у меня тяжёлая, неизлечимая болезнь и мне осталось жить несколько месяцев. Расстроился. Купил вина, пошёл в парк. Сел на лавочку, много выпил, сильно захмелел.
А проснулся уже в этом мире — примерно на том же месте, что и там (ориентировался по Данапру и острову Хор). Однако если в парке того мира были лавочки и дорожки из тротуарной плитки, то здесь — дикая природа. Меня нашли дети и привели к старосте поселения. Так я оказался здесь.
— Могу рассказать подробнее о своём мире, если тебе интересно, — предложил я.
— Не надо! Я и так узнаю, — ответил старик и достал из своей сумки через плечо маленькую шкатулку.
Когда он открыл её, оттуда выпорхнула маленькая светящаяся точка — точно такая же, какая висела над его головой. Он руками — не касаясь, а лишь плавно водя в воздухе — направил этот огонёк ко мне, к моей голове.
— Теперь ты тоже избранный Всемогущего Тенгри, — торжественно произнёс священник и поднял руки к небу.
А у меня в глазах вдруг потемнело — и я отключился.
Не знаю, сколько прошло времени, но очнулся я в хате, лёжа на лавке. Со двора доносились разговор и смех Ванки, разговаривавшей со священником. «Долго же я, видимо, проспал, если уже даже Ванка дома!» — подумал я.
Оказалось, что не так уж и долго: девочки, как только священник попросил их уйти, побежали к Ванке на поле. Та спешно примчалась домой. Теперь они со священником сидели на лавках за столом, и последний угощал мою жену божественным напитком.
— Очнулся! — воскликнул священник, когда я показался на пороге, прищуриваясь от яркого солнца. — А мы тут дожидаемся тебя.
— Извини, что вырубился! Сам не знаю, что со мной произошло.
— Так и должно было случиться. Это я тебя усыпил, чтобы прочесть твою душу и узнать всё, что нужно, о тебе и твоём мире. Ты ведь теперь Избранный — принадлежишь не только себе, но и Великому Тенгри.
— Меня смущает тот факт, что я Избранный, но абсолютно ничего не знаю ни о самом Всемогущем Тенгри, ни о содержании моей деятельности как Избранного, ни о том, как вы ему поклоняетесь. Ни‑че‑го! — я невольно повысил голос.
— Ничего и не надо знать! Со временем знание само тебя найдёт. Идеи твои о школе и о войске мне понравились! Поэтому от имени Великого Тенгри нарекаю тебя Учителем. Я всецело тебя поддерживаю и завтра на сходе поселян буду убеждать их также всячески тебя поддержать — и в организации школы, и в её строительстве, и в организации нового войска. А теперь садись пить вместе с нами божественный нектар…
«Нектар! Вот как называется этот божественный напиток! Как я мог забыть это название из древнегреческих мифов?» — пронеслось у меня в голове.
Я думал, что священник (а имя его я наконец‑то узнал — Темиркан) останется у нас ночевать, но он, оказывается, ещё с утра договорился со Станимиром на вечер — ехать к старосте пить вино. Там и заночует.
Уже садясь на коня, Темиркан сказал мне самое важное и самое для меня загадочное:
— Через полгода ты должен будешь встретиться с богом подземного мира, который зовётся Ирлик.
— Что?! Встретиться с самим Ирликом?! — я даже испугался.
— Да, с Ирликом. Он выходит из своего подземелья раз в пять лет. Это недалеко от столицы нашего ханства — Медового. Ирлик беседует только с Избранными! Теперь ты тоже в их числе.
— И сколько нас, Избранных?
— Семь человек. А ещё хочу тебя обрадовать и успокоить: ты больше не болеешь животом, твоей жизни больше ничего не угрожает!
— Я очень рад! А то боялся, что ничего не успею сделать из задуманного. Теперь спокоен — смогу всё!
— Сможешь! Ну, пока — до завтрашнего схода, там встретимся! — и старик довольно бодро вскочил на коня.
А я остался вдвоём с Ванкой. На радостях я подхватил свою любимую женщину за талию, поднял в воздух и воскликнул:
— Я теперь не больной! Я теперь всё смогу! Я хочу любить тебя!
— А я тоже без ума от своего мужчины! Избранного! Я восхищена тобой и благодарю Великого Тенгри очень‑очень за то, что подарил мне такую радость! Пойдём на речку!
И мы отправились на речку — в наш укромный уголок, что расположился в ивовых зарослях. Солнце уже клонилось к закату, от воды тянуло прохладой, а в душе разливалось непривычное, почти забытое чувство — надежда.
По дороге Ванка вдруг остановилась, посмотрела мне в глаза и тихо спросила:
— Ты правда веришь, что всё получится? Школа, войско, новые знания…
Я обнял её, вдохнул аромат её волос и ответил:
— Верю. Потому что теперь у меня есть ты — и поддержка Тенгри. А значит, мы сможем изменить этот мир.
Она улыбнулась, прижалась ко мне, и мы пошли дальше — туда, где ивы шептались с рекой, а закат окрашивал небо в неописуемые цвета.
Глава 8
Глава 8. Сход жителей
Утро выдалось ветреным — листья на дубах шумели, будто перешёптывались в ожидании важного события. Площадь перед домом старосты постепенно заполнялась людьми: мужчины в домотканых рубахах, женщины в длинных сарафанах с вышитыми поясами, подростки, переминающиеся с ноги на ногу. Все смотрели на возвышение, где уже стояли староста Станимир, священник Темиркан и я.
Я наблюдал за собравшимися: лица были разными — от загорелых и морщинистых до молодых и светлых, но в глазах всех читалась серьёзность и ожидание. Когда староста поднял руку, наступила тишина.
- Слушайте все! Сегодня решаем судьбу нашего поселения. Юрий, пришлый человек, предлагает построить школу. Пусть расскажет сам.
Я рассказал о своём плане — построить школу, где дети смогут учиться грамоте, ремёслам и наукам, которые помогут им стать мастерами и учёными. Объяснил, что для строительства ежедневно по очереди от каждой родовой общины будут выделять людей, которые будут работать бесплатно в рамках общественных работ. Материалов вокруг достаточно: лес, глина, гранит — всё под рукой. Единственная сложность — железо, но я уверен, что мы найдём решение.
Мои слова вызвали живой интерес. Я пообещал, что по вечерам буду проводить занятия с ремесленниками, обучая их новым методам и секретам мастерства, чтобы они могли улучшить качество своей работы и увеличить урожайность и производство.
В толпе мелькали недоверчивые взгляды, кто‑то перешёптывался, одна старуха громко фыркнула:
— Шко‑о‑ла? На что она нам? Наши деды без неё обходились!
Её поддержал коренастый мужчина с бородой лопатой:
— А кто работать будет, пока они там буквы марать?
Я глубоко вдохнул:
— Братья и сёстры! Я не прошу вас отказаться от дел. Школа — это не прихоть, а необходимость. Я придумал письменность для нашего народа, такую, какая есть у римлян, греков и финикийцев. Даже лучше, чем у них. Я обучу этой письменности сначала детей, а потом и всех вас. Вы сможете писать и читать. Я обучу всех цифрам, чтобы все могли не только записать сколько и чего имеется, но и правильно подсчитать количество. Чтобы каждый мог подсчитать прибыль, убытки, а также записать их для памяти. В школе также будем изучать травы, чтобы лечить болезни, страны, моря и реки, а также многое другое
А по вечерам я буду проводить занятия для взрослых мастеров и мастериц— покажу, какие новшества можно использовать в каждом ремесле, чтобы сделать вещи прочнее изящнее и дешевле.
Всё это — не волшебство, а знания, которые сделают наше поселение сильнее.
Тишина. Потом — шёпот, перерастающий в спор. Молодая мать подняла руку:
— А если мой Сенчо не сможет учиться? Он такой глупый!
— Будем стремиться прибавить ему ума! – улыбнулся я. - Не получится - найдём занятие по душе. Кто‑то будет писать, кто‑то — мастерить. Главное — дать выбор.
Старуха, что первой возражала, стукнула клюкой:
— Ты, милок, красиво говоришь. А кто платить будет за доски, за гвозди, за время? У нас каждая пара рук на счету!
Темиркан мягко вмешался:
— Великая воля Тенгри ведёт нас. Школа — не трата, а вложение. Те, кто сегодня отдаст час труда, завтра получат стократ больше.
Мужчина с бородой скрестил руки:
— Ладно. Но пусть сначала докажет! Пусть покажет хоть одно чудо — тогда и поговорим.
Станимир ударил билом:
— Решаем! Кто за то, чтобы начать стройку?
Руки поднимались не сразу. Сначала — две, потом — пять, десять… Вскоре большая половина площади кивнула в знак согласия.
— Хорошо, — объявил староста. — Завтра с утра, после двух ударов, собираемся у старого дуба. Будем разбивать фундамент. Материалы найдём: лес — наш, глина — под ногами, гранит — в овраге. Железо… что‑нибудь придумаем.
Обратился ко мне:
— А ты, Юрий, после трёх ударов била начнёшь уроки. Приглашай всех от 10 до 16 лет. Пока — под дубами. Но помни: если через месяц люди не увидят пользы — разговор повторим.
Я поклонился:
— Спасибо за доверие. Обещаю: через год вы не узнаете своих детей.
Определили, кто выйдет на стройку завтра и в последующие дни, кроме послезавтра — в Праздник Купала и на следующий день после него никто работать не будет. Это было понятно и свято для всех.
Решили, что завтра рано утром после двух ударов била — местного аналога колокола — строители соберутся в назначенном месте для уточнения задания. А после трёх ударов била я начну уроки для детей. Занятия будут проходить под кронами дубов на окраине поселения. В ближайшие дни столяры по моим эскизам изготовят классную доску, парты и другие необходимые пособия и мебель.
Когда сход закончился, люди постепенно расходились, обсуждая планы и делясь надеждами. Я стоял под дубом, вдыхая воздух, наполненный ароматом трав и свежести, и чувствовал, что это начало чего-то важного — не просто строительства здания, а возрождения знаний и надежд.
После окончания схода мы вчетвером — я, священник Темиркан, староста Станимир и строитель Стойчо (назначенный прорабом будущей стройки) — направились выбирать место для школы.
Утро перетекло в полдень: солнце стояло в зените, заливая золотистым светом поляну за околицей. Ветерок играл листьями дубов, шелестя, как тысячи шепчущих голосов. Вдали, за рекой, темнел лес, а ближе к поселению раскинулись зелёные луга, испещрённые белыми и жёлтыми цветами.
Стойчо, коренастый мужчина с мозолистыми руками и цепким взглядом, шёл впереди, внимательно оглядывая местность.
— Вот здесь, — указал он на ровный участок между двумя старыми дубами, — земля плотная, не поплывёт от дождей. И до воды недалеко — для стройки удобно.
Я присел на корточки, провёл ладонью по траве, затем поднялся и окинул взглядом пространство. В воображении уже рисовались контуры будущего: двухэтажное здание школы с широкими окнами, за ним — мастерские с дымящимися кузницами, дальше — аккуратный сад с яблонями и грядками лекарственных трав. А там, за пустырём, — ряды мануфактур и складов, которые превратят это место в оживлённый центр.
— Хорошо, — кивнул я. — Но давайте подумаем шире. Здесь будет не просто школа, а ядро будущего города. Рядом — учебные мастерские, столовая, интернат для приезжих. Чуть дальше — административные здания, дома для учителей и мастеров. А за пустырём — мануфактуры, заводы, склады.
Станимир хмыкнул, почесал бороду:
— Ты, Юрий, глядишь далеко. Не каждый осмелится так мечтать.
Темиркан улыбнулся:
— Мечтать — не грех. Главное — чтобы мечты в дело обращались.
Я достал из сумки свой блокнот и ручку, быстро набросал схему:
школу — в центре; школьный двор — с площадкой для игр и сборами; хозяйственные постройки — у восточной границы участка, сад и огород — на южной стороне, где больше солнца; место для военных занятий — на западе, подальше от жилых зон.
Стойчо присел, разглядывая чертёж:
— Умное расположение. Всё под рукой, но не мешает друг другу.
— А за пустырём? — спросил Станимир, указывая вдаль.
— Там — будущее. Мануфактуры, фабрики, склады. Место, где ремесло и торговля дадут жизнь городу.
Темиркан задумчиво провёл рукой по бороде:
— Смело. Но если люди увидят плоды, пойдут за тобой.
После обсуждения деталей и одобрения плана я уже собирался уйти, но Станимир положил мне руку на плечо:
— Сейчас — ко мне! Без возражений. Будем праздновать удачное решение схода и начало нового строительства.
«Не слишком ли много здесь празднуют?» — мелькнуло у меня в голове, но я кивнул. Отказываться было бы невежливо.
В доме Станимира стол уже ломился от угощений: дымящиеся лепёшки, копчёная рыба, мёд в глиняных мисках, кувшины с квасом и вином. Мы расселись, подняли чаши за удачу, и вскоре разговоры стали громче, а лица — румянее от выпитого.
Когда шум немного стих, я решил поднять важный вопрос:
— Скажите, как вы считаете дни, месяцы, годы? Мне нужно понять, чтобы планировать стройку и учёбу.
Темиркан отложил кусок хлеба:
— Мы ведём отсчёт от весеннего равноденствия. Знаем точно дни солнцестояний и равноденствий. Месяцы определяем по фазам луны.
Станимир добавил:
— Если луна полная — значит, середина месяца. Если тонкая — начало или конец.
Стойчо кивнул:
— Так и живём. Просто и понятно.
Я вдохнул:
— Понимаю, но это не всегда удобно. Представьте календарь, где каждый месяц имеет фиксированное число дней, а год делится на четыре сезона. Где даты не зависят от фаз луны, а всегда совпадают с одним и тем же днём недели.
Все замолчали, переваривая услышанное.
— Как это — фиксированное число? — нахмурился Стойчо.
— Например, январь — 31 день, февраль — 28 или 29, март — 31… — начал объяснять я, но тут же понял: слишком сложно. — В общем, календарь, который не требует каждый раз высчитывать дни. Он всегда одинаков, его легко запомнить.
Темиркан потёр подбородок:
— Интересно. Но зачем менять то, что работает?
— Чтобы не терять время на подсчёты. Чтобы все знали: 1 сентября — начало учебного года, 1 января — праздник. Чтобы даты не «плавали», а были точными.
Станимир задумчиво покрутил чашу:
— Ты говоришь о чём‑то новом. Но люди привыкли к старому. Им нужно показать пользу.
Я кивнул:
— Покажите им, как это упрощает жизнь. Например, когда назначаем сбор — все знают, что это 15 числа, а не «через три луны после полнолуния».
Накануне, а именно вчера я этот вопрос обсуждал с Валерием. Мы с ним говорили о римском и греческом календаре, календах, идах и децинациях. Теперь мне захотелось выслушать мнение о календаре сарматов и амазонок. Священник, староста и строитель принялись мне с жаром объяснять, как считаются дни. Всё очень запутано: определяют точно только дни весеннего и осеннего равноденствия, летнего и зимнего солнцестояния, а затем по фазам луны определяют месяцы. Я предложил создать новый, более удобный календарь. По моим подсчётам, где-то через три года, а может чуть ранее или чуть позже за тысячи километров отсюда, в Александрии, римский император Гай Юлий Цезарь прикажет тамошним учёным создать календарь, вошедший в историю как Юлианский, который в России просуществовал до 1918 года. Я же хотел бы сразу внедрить современный мне Григорианский календарь. Никто из присутствовавших за столом мне не возражал, но разговор как-то сразу переключился на Цезаря. Оказывается, здесь о нем хорошо были осведомлены не только местные римляне. Я много узнал нового о победах Цезаря в Галлии, о международной обстановке, положении в Пергамском и Парфянской царствах, в Египте.
— Давайте пока оставим этот вопрос, — сказал я вслух. — Сначала школа. Календарь — потом. Но я обещаю: когда придёт время, я покажу вам, как можно жить проще и удобнее.
За окном догорал закат, окрашивая небо в алые и золотые тона. В воздухе пахло печёным хлебом, травами и предвкушением перемен.
Уже почти стемнело, когда я, слегка покачиваясь от выпитого вина, вышел от Станимира и побрёл домой. Воздух остывал, и лёгкий ветерок приносил с реки свежесть, смешиваясь с запахом печёного хлеба и цветущих трав. В голове роились мысли — о календаре, о мерах, о том, как заложить фундамент не только школы, но и нового уклада жизни.
«Метрическая система — вот что нужно в первую очередь», — размышлял я, шагая по тропинке, где тени деревьев сплетались в причудливые узоры. — «Завтра замеры фундамента. Без чётких мер — хаос. А люди привыкли к локтям, пядям, горстям… Как объяснить, что метр — это не просто „длинная палка“, а основа порядка?»
По пути я свернул к дому Жирослава— местного столяра и плотника, известного аккуратностью и терпением. Он сидел на крыльце, стругая доску, и при виде меня поднял брови:
— Юрий? Ты что, в такую темень?
— Жирослав, выручи, — я присел рядом. — Нужно пять ровных планок, длиной… ну, примерно как два локтя. Только чтобы все одинаковые.
Он хмыкнул, отложил струг:
— Опять твои „примерно“? Ты же знаешь, у нас мера — глаз да рука.
— Вот именно! — я достал из кармана блокнот и карандаш. — Смотри: вот две клеточки — это сантиметр. Сто сантиметров — метр. Если сделаешь планки ровно по метру, будет эталон. От него всё и попрёт.
Велимир прищурился, разглядывая мои каракули:
— Ты, брат, либо гений, либо сумасшедший. Но планки сделаю. Только объясни потом, зачем это надо.
— Объясню, — пообещал я. — И покажу.
Дома меня встретили молчанием. Ванка, увидев моё раскрасневшееся лицо и нетвёрдую походку, лишь вздохнула и спросила:
— Ужинать будешь?
— Нет, спасибо, — я махнул рукой. — Мне надо поработать.
Она кивнула и ушла в хату, оставив меня за столом наедине с тусклым светом сального светильника. Я разложил блокнот, зажёг ещё одну лучину и начал чертить.