Шесть, шесть, шесть…

6

Дальнейшая жизнь Егора превратилась в какой-то безумный калейдоскоп, в котором каждый новый день нес с собой новые неприятные сюрпризы. Пока он мрачно отмечал сам с собою большие новогодние каникулы, Татьяна вернулась к своим родителям, увезла с собой изрядную часть мебели и бытовой техники и, поспешно дистанцируясь от неудачника мужа, подала на развод. Магда Делонэ, вернувшись через месяц из швейцарской клиники, собрала объемистую папку справок, больничных счетов и аптечных чеков, добавила к ним расторгнутый контракт о фотосессии для модного мужского журнала и выставила Егору астрономический иск о возмещении материального ущерба, упущенной выгоды и морального вреда. Банк согласился отсрочить ипотечные выплаты на полгода, лишь на условии единовременного погашения задолженности к первому июля. А муж Ольги, взявшийся безвозмездно защищать свояка, печально сообщил, что у покровителя Магды Вадима Линкевича очень хорошие связи во всех властных структурах, и исход дела предрешен заранее.

Исход дела даже без всяких связей был предрешен показаниями свидетелей. И дежурная медсестра, и охранник, и ночная гостья Лилия Крайнова, как сговорившись, дружно топили Егора Коваленко. Первые двое боялись потерять свои рабочие места, а третья просто помогала подруге. Егор по совету своего зятя-адвоката никак не реагировал на беспардонную ложь свидетелей, но когда на первом же судебном заседании потерпевшая стала в красках расписывать, как он пять минут ощупывал ее грудь, оболганный хирург не выдержал:

– Да кого вы слушаете? Она же никакая не Магда Делонэ! Она – Маша Коровкина из Размахаева! Она все, всем и всегда врет!

– Подсудимый, немедленно прекратите оскорблять потерпевшую!

Судья грозно стукнул молотком, но было уже поздно. Скучно дремавшие в зале репортеры светской хроники очнулись и торопливо защелкали фотоаппаратами.

– А можно подробнее?

– А где это Размахаево?

Заседание было сорвано, зато и Егор Коваленко и Магда Делонэ вышли из зала суда безусловными ньюсмейкерами всей желтой прессы. За один вечер Егор заработал на интервью столько же, сколько зарабатывал в «Зодиаке» за месяц. Магда, несомненно, могла бы заработать на порядок больше, но она привычно обвинила Коваленко во лжи и удалилась со своим адвокатом готовить новый иск о клевете. Однако подать этот иск им не удалось. Уже на следующее утро дотошные журналисты добрались до утопающего в тамбовском черноземе Размахаева, а еще через день все бульварные газеты напечатали подлинную биографию внебрачной дочери французского киноактера.

Оказалось, что все ее предки безвылазно жили на Тамбовщине. Все они были потомственные крестьяне, и первой, кто решился прервать эту семейную традицию, была Елизавета Коровкина, отправившаяся в середине восьмидесятых покорять Москву. В столице она устроилась сборщицей на одном из конвейеров ЗИЛа и получила место в общежитии в Бирюлево. Через год у нее родилась дочь Маша. Никто из трех кандидатов в отцы признавать ребенка своим не захотел, и молодой матери-одиночке по настоятельной рекомендации коменданта общежития пришлось добровольно-принудительно вернуться в Размахаево. В родном селе ничего лучше места почтальонши для нее не нашлось. В жару, в мороз, в дождь и в снег Елизавета Коровкина месила резиновыми сапогами жирный тамбовский чернозем, неся на боку увесистую дерматиновую сумку с газетами, журналами и письмами. В селе в мутном изображении с перебоями принимались только два центральных телеканала, поэтому журналы, которые регулярно приносила с почты мать, стали основным источником познания для подрастающей Маши. Сначала это были «Веселые картинки» и «Мурзилка», потом едва тлеющий «Костер» и какая-то невнятная, плохо пропечатанная «Тамбовская молодежь». Но с середины девяностых все резко изменилось. На сельской почте отвязно застучал забойный «Молоток», содержащий полезные советы о подростковой контрацепции, оригинальные инструкции по безнаказанному издевательству над неугодными тичерами и постоянно обновляемый словарь современного молодежного сленга. Чуть позже к «Молотку» присоединись отмороженный «Cool» и парочка глянцевых даун-таблоидов «OK» и «Hello». К одиннадцатому классу у Маши не было ни малейших сомнений в том, что настоящая жизнь сосредоточена исключительно на семистах квадратных километрах, в пределах Московской Кольцевой Автодороги. Но штурмовать столицу так же наивно и прямолинейно, как это сделала в свое время ее мать, Маша Коровкина не собиралась. Для удачного штурма требовались безукоризненная внешность, надежная легенда, как у разведчика-нелегала, и хотя бы небольшая материальная поддержка на первое время. Из всего этого у Маши имелась только невероятная, даже по сельским меркам грудь – предмет ночных грез всех ее одноклассников. Поэтому после школы она подалась не в Москву, а в Добрянский экономический колледж. Оказавшись в райцентре, Маша сразу же записалась в бассейн и фитнесс-клуб, стала регулярно посещать косметический салон и курсы французского языка, а отвязно-молодежные «Молоток» и «Cool» сменила на взрослые и респектабельные «Космополитен» и «Мари Клер». Через два года из колледжа вышла уже не взбалмошная сельская лохушка с цветными волосами и серьгой в левой ноздре, а уверенная в себе молодая женщина с эффектно подчеркнутой грудью и стильным неброским макияжем. Однако и теперь Маша отправилась не в Москву, а на местный молзавод, где устроилась на работу рядовым бухгалтером. Естественно, что за время учебы она обзавелась немалым количеством поклонников, среди которых помимо студентов и рыночных торговцев имелись весьма достойные по местным меркам кандидаты в мужья: главный инженер молзавода, директор местного автотранспортного предприятия и даже советник главы городской администрации. Никто из них Машу не интересовал, но от встреч она никогда не уклонялась и всегда успешно разводила своих поклонников на всякие ювелирные безделушки, которые не носила, а, не снимая бирок, складывала в старую палехскую шкатулку. Маше нужны были деньги на покорение Москвы. Минимально необходимая сумма с учетом отложенных драгоценностей собралась только после смерти матери, когда Маша удачно продала доставшийся ей по наследству родительский дом. Тогда она вполне официально сменила в местном ЗАГСе свое непритязательное ФИО на претенциозно-вычурное Магда Аленовна Делонэ и без малейшего сожаления помахала своей малой родине изящно наманикюренной ручкой. В Москве она арендовала небольшую, но очень стильную студию в Кунцево, купила несколько вечерних прикидов не очень раскрученных, но вполне приличных европейских брендов и, освежив в памяти десяток расхожих французских фраз, смело отправилась субботним вечером в один из пафосных московских клубов. Около полуночи Маша подъехала к заведению на арендованном на одни сутки красном «Мини Купере» и, словно флагманский крейсер, гордо подняв голову, прошла сквозь толпу не прошедших фейс-контроль таких же как она дерзких и амбициозных провинциалов. На входе она хорошо отрепетированным жестом вручила охраннику-контролеру свою визитную карточку и снисходительно улыбнулась: «Bonsoir!». Выдержанная в строгих серо-платиновых тонах визитка позиционировала свою хозяйку как виконтессу Магду Алену де Лоне. Свой титул Маша Коровкина выбирала долго и чисто ассоциативно. Княгини, герцогини и баронессы в ее представлении были прочно увязаны с немолодыми толстыми тетками в кринолинных платьях с невероятными прическами в виде кораблей и башен; титул маркизы был навечно узурпирован Анжеликой, а графиня ассоциировалась с героиней каких-то пошлых анекдотов. Когда Маша уже отчаялась выбрать себе достойный титул, ей неожиданно вспомнился виконт де Бражелон. Виконтесса – это звучало дерзко и гордо, и почему-то ассоциировалось с неземной красотой и вечной молодостью. Контролер, чуявший провинциалок, как гончая зайца, несколько секунд сверлил титулованную псевдофранцуженку профессионально-пронизывающим взглядом, а потом бесстрастно кивнул: «Bonsoir, madam!». Фейс-контроль был успешно пройден, а все остальное было для Маши Коровкиной делом техники, отработанной еще на Добрянских дискотеках.

– На фига ты открыл этот ящик Пандоры? – разражено спрашивал Егора его зять-адвокат, размахивая кипой бульварных таблоидов. – Теперь Магда с Линкевичем тебя точно на три года в зону законопатят!

– А чего мне теперь терять? Как говорит в таких безнадежных случаях мой отец: дальше фронта не пошлют, ниже рядового не разжалуют, – с фатальной обреченностью отвечал Коваленко. – Пусть Магда теперь попрыгает! Может Линкевич ее бросит, а без его поддержки все дело развалится.

Но экстравагантный Линкевич Магду не бросил, и та действительно прыгала. От радости. Благодаря всем этим разоблачениям и откровениям жителей Размахаева и Добрянска, она на долгое время стала ньюсмейкером номер один всей телевизионной и газетной светской хроники. Репортеры выстраивались в очередь, чтобы взять интервью у Тамбовской Золушки.

– Чем вы так привлекаете к себе мужчин. Неужели только грудью?

– Ну не интеллектом же их привлекать! – самоуверенно смеялась Коровкина. – Мужики они везде одинаковые, что в московском клубе, что на сельской дискотеке. Только здесь у них денег побольше.

Придя на очередное заседание суда, Магда даже приветливо улыбнулась и помахала рукой так неожиданно распиарившему ее Егору. Интерес к процессу многократно возрос, репортеры надрывно сочувствовали светской содержанке, так жестоко пострадавшей от медицинской некомпетентности, а Егор Коваленко и клиника «Зодиак-XXI» стали антигероями целой серии разоблачительных передач и статей о пластической хирургии. К последнему заседанию Егор уже не сомневался, что получит реальный срок, и на оглашение приговора захватил с собой спортивную сумку с вещами.

Приговор с одной стороны оказался достаточно мягким, а с другой по-настоящему убийственным: три года условно с лишением права заниматься врачебной деятельностью на тот же срок и три миллиона сто двадцать шесть тысяч рублей компенсации материального ущерба, морального вреда и упущенной выгоды.

Не питая особых иллюзий, Коваленко подал апелляцию в Московский Городской Суд, но и там приговор оставили в силе.

– Меня зарезали без ножа и скальпеля, – удрученно прокомментировал окончательное решение Егор. – Мне теперь придется всю оставшуюся жизнь бегать от какой-то Маши Коровкиной.

На календаре заканчивался первый летний месяц, по улицам летел запоздалый тополиный пух, и на Егора неумолимо надвигалось первое июля – срок к которому он должен был погасить шестимесячную ипотечную задолженность. Не дожидаясь визита кредиторов и судебных приставов, он решил перебраться к отцу.

7

Анатолий Иванович Коваленко досрочно окончил службу в звании майора артиллерии в поспешно выводимой из объединенной Германии Западной Группе Войск. Почти два года в ожидании жилья он прожил в полевом палаточном лагере на Орловщине, а потом получил однокомнатную квартиру в подмосковном городе-спутнике в километре от МКАДа. Егор и Ольга, жившие вместе с его матерью, в то время уже были студентами-третьекурсниками. Отставной майор Коваленко устроился охранником в крупное столичное казино и нередко заезжал после работы, поговорить с повзрослевшими детьми и проведать заметно постаревшую мать. Егор и Ольга в свою очередь тоже навещали отца по выходным и непременно поздравляли его с днем рождения, 23 февраля и днем ракетных войск и артиллерии. Новый год они несколько лет подряд встречали в узком семейном кругу. Но со временем такие встречи становились все реже, а потом и вовсе прекратились. Ольга, окончив университет, переехала жить к своему будущему мужу; бабушка умерла; а у Егора после ее смерти поселилась операционная сестра Татьяна. Семейные связи, как это часто бывает с появлением новых родственников, разорвались. У Егора вызывал немотивированное раздражение муж Ольги – адвокат-всезнайка Виктор Астапов, Ольга терпеть не могла мелочную и прижимистую Татьяну, а старший Коваленко, видя, как отдаляются от него дети, винил в этом зятя и невестку. Последний раз все пятеро собрались вместе четыре года назад на дне рождения Анатолия Коваленко. Отставной майор выглядел болезненным и усталым. Оказалось, что он бросил работу в казино и устроился охранником в ближайший детский сад.

– Тяжело мне по полтора часа на работу ездить, да и ночные смены здорово выматывают, – объяснил Коваленко-старший свой переход. – А в детском саду по ночам можно спокойно спать, и свободного времени у меня теперь выше крыши.

– А у тебя как со здоровьем? Ты ничем не заболел? – насторожился Егор.

Его смутили слова отца о свободном времени. У Анатолия Коваленко никогда не было никакого всепоглощающего мужского хобби. Он не увлекался ни футболом, ни охотой, ни рыбалкой, ни автоделом. Когда-то он неплохо играл в бильярд, но теперь двести рублей за час аренды стола были слишком большой суммой для военного пенсионера. Раньше все свое время Коваленко, как настоящий офицер, посвящал службе и, выйдя в отставку, долго тяготился свалившейся на него свободой.

– Не волнуйся, у меня со здоровьем все нормально. Конечно, не молодею, но пока ничего, слава богу, не болит.

– Когда заболит – поздно будет. Хочешь, я тебе устрою полное обследование?

Егор в то время еще работал в городской больнице.

– Спасибо не надо. Давай лучше выпьем за удачу.

«Какую еще удачу?» – удивленно подумал Егор, но вслух ничего не спросил.

В следующий раз он встретился с отцом только четыре года спустя на оглашении приговора в районном суде. Не желая лишний раз печалить отца, Егор ничего не рассказывал ему об инциденте с Магдой Делонэ, а лишь обтекаемо сообщил по телефону, о небольших неприятностях, возникших на работе. Анатолий Коваленко сам случайно увидел по телевизору разоблачительный сюжет об очередной жертве пластической операции, едва не погибшей из-за халатности дежурного хирурга. Услышав имя обвиняемого врача, отставной майор сразу же позвонил сыну:

– Я тут видел передачу про какую-то Магду Делонэ. Это правда?

– Неправда.

Егор рассказал отцу, как все было на самом деле, и, не смягчая красок, объяснил, что ему теперь грозит.

– Эту ипотечную квартиру я по-любому потеряю. Пустишь меня к себе пожить?

В трубке повисла какая-то странная пауза.

– Если бы ты сказал об этом раньше.

– А что, у тебя тоже проблемы?

– Нет, у меня все нормально. Ты когда собираешься переезжать?

– После первого июля.

– Хорошо. Значит, у меня еще есть время.

Егор удивился, но снова ничего не спросил.

На оглашении приговора Анатолий Коваленко то сочувственно смотрел на раздавленного судебной несправедливостью сына, то метал испепеляющие взгляды в сторону пришедшего вместе с Магдой Вадима Линкевича. Одетый в пеструю рубашку и оранжевый пиджак, увешанный цепочками и перстнями владелец сети игровых клубов был похож не на влиятельного бизнесмена, имеющего знакомства в высоких коридорах власти, а на драгдилера из какой-то криминальной комедии.

Выслушав убийственный судебный вердикт, отец подошел к Егору и вместо слов утешения неожиданно спросил:

– Так значит, тебя этот козел укатал?

– Кто? – не понял Егор.

– Линкевич.

– Меня укатала Маша Коровкина.

– Без Вадима, она бы ничего не сделала.

– Ты его знаешь?

– Доводилось несколько раз общаться… – неприязненно процедил сквозь зубы Анатолий Коваленко. – Ты теперь что собираешься делать?

– Он будет подавать апелляцию в городской суд, – ответила за брата подошедшая Ольга.

– Без толку, в московских судах у Линкевича все схвачено. Знаете, сколько раз он судился из-за своих клубов?

Шла первая декада мая, воздух в городе был еще свежий и холодный, деревья только покрылись клейкой прозрачной листвой, а проезжающие машины были украшены георгиевскими ленточками. Семья Коваленко зашла в ближайшее кафе и просидела там до закрытия, вспоминая то далекое и, как теперь казалось, безоблачное время, когда была жива мать, и они вчетвером кочевали из одного военного городка в другой. Под конец обоих мужчин изрядно развезло. Старший Коваленко стал непонятно и невнятно говорить о том, что время еще есть, что они еще отыграются и умоют Вадима Линкевича и его пассию, что какая-то закономерность существует, и что он ее уже вычислил, а ушедший в свои печальные мысли Егор молчал и согласно кивал в ответ головой. В результате Ольге пришлось взять такси и развезти обоих мужчин по домам.

Как и предполагал Коваленко-старший, городской суд ни в одном пункте не изменил решение районного. Сразу же после короткого, буквально пятиминутного заседания, к Егору, помахивая копией судебного вердикта, подошла ехидно ухмыляющаяся Магда Делоне.

– Ну что, должничок, добровольно расплатишься, или будем заводить исполнительное производство?

– Да пошла ты…

– Ну, тогда жди судебных приставов, – Магда развернулась и подиумной, от бедра походкой направилась к выходу.

«Чтоб ты споткнулась», – подумал Егор, но желание не материализовалось, и удачливая содержанка вышла из зала с гордо поднятой головой.

На рассмотрение Егоровой апелляции старший Коваленко не пришел. К домашнему телефону он не подходил, а мобильный постоянно находился вне зоны доступа. Когда Егору все же удалось дозвониться, отец только поинтересовался, какого числа он собирается переезжать к нему и тут же отключил трубку. А через пару дней на рассвете первого июля Егора разбудил телефонный звонок.

– Здравствуй, сын, – отчужденно и глухо прозвучал в трубке голос отца.

– Доброе утро, – рассеянно-сонно ответил Егор.

– Никакое оно на хрен не доброе. Ты меня извини, но я проиграл все что мог, – ум, честь, совесть и квартиру. Извини, что я прощаюсь в таком состоянии, но по-трезвому у меня язык не повернется с тобой говорить.

Судя, по невнятной дикции старший Коваленко был изрядно пьян. Утренняя дремота слетела с Егора вместе с одеялом, и он торопливо распахнул дверцы платяного шкафа.

– Отец, ты чего?! Я сейчас приеду!

– Поздно, сынок, поздно. Да и приезжать тебе больше некуда. Извини, но я тебя очень сильно подставил. У меня больше нет квартиры.

– У тебя что, пожар? – Егор, держа правой рукой телефон, левой неуклюже натягивал на себя джинсы.

– Хуже, я все проиграл. Я думал, что сумею разгадать систему, но ее нет. Дай мне слово, что ты никогда не будешь играть в рулетку, – голос Анатолия Коваленко с каждым словом становился все тише и словно куда-то уплывал.

– Какая система, какая рулетка?! Отец, ты где? Дома?

– У меня нет больше дома. Дай мне слово, что ты никогда не будешь играть.

– Я никогда не буду ни во что играть. Ты дома?!

– Вот и хорошо. Тогда прости меня за все и прощай.

Телефонная трубка хрипло булькнула, будто в нее плеснули воды, и затихла. Мчась по еще не проснувшемуся утреннему городу, Егор поочередно набирал то мобильный то домашний телефоны отца, но ни один номер не отвечал. Подъезжая к «военному городку», как местные жители называли квартал, построенный специально для отставных военных, он сразу отметил два распахнутых настежь отцовских окна. Потом Егор бесконечно долго одной рукой нажимал кнопку звонка, а другой, срываясь и путаясь в ключах, открывал дверные замки. Наконец, дверь подалась, и на Коваленко пахнуло едкой гарью. Несмотря на открытые окна, вся квартира была затянута кисейно-белесым смогом.

– Отец, ты где?!

И в комнате и на кухне было пусто. Не было не только отца, но и практически никакой мебели. В комнате в металлическом тазике, стоявшем рядом с письменным столом, еще дымился пепел, а пол вокруг был засыпан обрывками каких-то записок. В кухне на краю мойки стояла недопитая бутылка водки, а рядом с ней серебрился пустой блистер из-под димедрола. На дне мойки поблескивал влажными каплями светло-серый наждачный брусок.

– Отец, ты где?

Цепочка крупных ярко-вишневых пятен тянулась по давно немытому полу от мойки к ванной комнате. Уже прекрасно понимая, что именно произошло, Егор потянул на себя единственную оставшуюся закрытой дверь и тут же зажал рот рукой. Отставной майор артиллерии Анатолий Коваленко лежал, закинув голову на задний бортик ванной, закрыв глаза и чуть приоткрыв рот. Скрывавшая его тело вода была похожа на свежевыжатый томатный сок.

– Что ты наделал?

Егор, много лет проработавший оперирующим хирургом, еще со студенческой скамьи привыкший к крови и трупам, при виде беспомощно лежащего в окровавленной ванне отца, совершенно потерял голову. Прекрасно понимая, что отец мертв, и исправить уже ничего нельзя, он отчаянно хлестал его ладонью по щекам, пытался сделать искусственное дыхание, а потом слил воду и перетянул полотенцами изрезанные от локтя до запястья руки. Только через полчаса он вышел из ванной комнаты и позвонил в милицию, «Скорую помощь» и Ольге. Приехавший врач вернул Егора к реальности уколом феназепама, и он до полудня объяснял следователю, каковы были в последнее время его отношения с отцом, как он обнаружил тело, почему слил воду из ванной и зачем накладывал жгуты. Судмедэксперт тем временем флегматично собирал вещественные доказательства: стакан и бутылку из-под водки, блистер от димедрола, лежавший на дне ванны кухонный нож, заточенный не хуже опасной бритвы, разбросанные по полу клочки бумаги, окурки и даже немного пепла из тазика.

– Вы меня в чем-то подозреваете? – отрешенно спросил Егор.