Керенский. Вождь революции

– Вот так вот, товарищи! А могло быть и хуже, если на моём месте был бы враг, – наставительно сказал Керенский всем троим, в том числе и Коновалову, – Контрреволюция и скрытые монархисты не дремлют. Не так ли ээээ, как вас зовут, уважаемый, – обратился он к уже матросу, на бескозырке которого выделялась надпись «Император Александр 2».

– Меня-то? – еле восстанавливая дыхание, сбитое ударом колена, спросил матрос.

– Именно вас, – вежливо подтвердил Керенский.

– Матвей!

– Вы анархист?

– Да.

– Передайте в вашу уважаемую организацию, что министр юстиции очень вами доволен и желал бы, чтобы ваша организация прислала своих представителей ко мне для определённого разговора. Пора принимать более деятельное участие в деле наведения порядка. Ведь анархия – мать его? Не так ли?

– Да, его мать, тьфу, то есть, твоя мать, тьфу, тьфу, мать его, да! – Уже с отчаянием выкрикнул матрос, окончательно запутавшийся в словах, но смог всё же разобраться и добавил, – Анархия – мать порядка!

– Вот и я тоже говорю, что «Анархия – мать порядка!» Так давайте же вместе наводить порядок в стране, а не запугивать добросердечных граждан своим вооружённым до зубов видом.

– Да, да, да, – Растерянно произнесли оба патрульных и поспешно ретировались из небольшой ложи, где до этого сидели и беззаботно плевали семечки на головы расположившимся в депутатских креслах Государственной Думы солдатских и матросских делегатов.

Коновалов некоторое время молчал, ошарашенно глядя на Керенского, а затем его прорвало.

– Как ты смог, Александр, как ты так смог?

– Учился, Александр Иваныч, и научился. Тебе того же советую.

– Не, я так не смогу, как ты, это неприемлемо для меня, я не умею, я не могу. Это несолидно. И где ты учился?

– Ну, вот видишь, я умею и могу. Это чёрный пиар, то бишь, реклама! А реклама – это двигатель торговли! Впрочем, кого я учу жизни? – Саркастически произнёс он, проигнорировав последний вопрос министра торговли, – Так что, держись меня и будет тебе счастье. Горы свернём и головы, уж ты не беспокойся. Всё решим, но для этого нужны деньги.

– Я… мы… – У прямодушного Александра Ивановича не было слов.

«А ещё в масоны вступил», – подумалось Керенскому. Он и сам был масоном, и даже секретарём успел побыть в этой мутной организации, с далеко идущими целями. Но весь их тайный сговор пошёл коту под хвост, и власть взяли большевики. А значит, и заморачиваться на этих «вольных каменщиков» уже было не с руки.

«Упал, все пароли и явки забыл, поэтому могу кого-то не узнать или, наоборот, узнать не вовремя всем выдать. Так что, если и пойдут прямые намёки, то моя ушибленная голова прекрасно избавит от этих людей, финансируемых из непонятных источников и ради неизвестных целей. А может, и нет, но цели, как и люди, меняются. Главное понимать это.

Однако сейчас прежде всего надо разобраться с кабинетом министров, а потом уже с секретариатом Петросовета. Следом начать поиск денег для реализации задуманного, после чего уже можно брать власть в руки. Была же она в этих лапах один раз, так что мешает ей оказаться в них ещё?»

Керенскому вдруг вспомнился скабрезный анекдот про зайца, итоговой фразой которого было: «Из этих железных лап ещё никто не вырывался!». И это как нельзя лучше характеризовало прежнего владельца тела, всегда оглядывавшегося на других и трусившего, как зверек из анекдота.

Вот из его лап власть и вырвали, или украли, кому как больше нравится. Но и остальные «деятели» были не лучше. Большевики не боялись ни крови, ни гражданской войны, наоборот, они её вовсю разжигали и смогли разобщить все классы между собой. А потом умудрились и удержать власть с помощью дисциплины, террора, а также многих заманчивых лозунгов вкупе со свежей идеей.

Перегнувшись через перила, Керенский оглядел галдящие ряды солдатских делегатов. Да, с армией не поспоришь. Человек с ружьём, он и в Африке человек с ружьём. Только зовут его не Александр, а какой-нибудь Мамба.

Керенский, к слову, уже успел ознакомился с приказом №1. В нём уменьшались полномочия силовиков, но с каким это сделано прицелом было непонятно. Большевики ещё не взяли власть и были слабы, а армию уже начали разваливать. Как ни странно, но этот процесс начал все сильнее ускоряться, захватывая в себя новых и новых людей как снежный ком.

Люди устали от войны, призывали уже всех подряд, потери достигали восемьсот тысяч человек, выбило много кадровых офицеров, или они стали калеками, то же самое и с солдатами. Но это было немного, по сравнению с союзниками, потери которых были ещё больше, одна Верденская мясорубка чего стоила и французам, и немцам.

В течение недели небо над Верденом было закрыто клубами порохового дыма и днём, и ночью, не меньше, чем при ядерной зиме. С обеих сторон только убитыми было потеряно до полумиллиона человек, но в России об этом мало кто знает. Всё познаётся в сравнении, увы.

Так вот, перегнувшись через перила ложи зала заседаний, Керенский смотрел вниз и пытался разобраться в чувствах тех, кто сидел молча, или, наоборот, яростно вскакивал со своего места в попытках чего-то доказать окружающим.

Люди жаждали нового и были наполнены какой-то дикой энергией, это чувствовалось в зале и отражалось в самой атмосфере заседания. Разместившиеся в президиуме члены Петросовета попеременно звонили в колокольчик, пытаясь утихомирить толпу, галдящую на разные голоса, но это удавалось с большим трудом. Неслышимый в гуле выкриков, хрустальный звон не смог оборвать криков спорящих между собой людей.

Один за другим к трибуне выходили докладчики и, тряся сжатыми кулаками, говорили, требовали, кричали о свободе, революции, социализме и гражданских правах. Керенский слушал и удивлялся наивности людей, с которой они верили во все эти словесные кружева, абсолютно не понимая их истинной сущности. Многие как мантру повторяли заученные, или часто слышимые слова, не понимая, ни что они означают, ни зачем они их говорят.

Главным посылом всех разговоров было окончание войны.

«Но кто же вам даст войну закончить?» – подумалось Керенскому, – «Впрочем, вот у кого можно было найти деньги и взять их под конкретные задачи. Не те, что будут диктоваться спонсорами, а для реализации только своих честолюбивых замыслов. Спонсорами были и Англия, и Франция, и Германия с Австро-Венгрией, они же были и основными выгодоприобретателями в случае развала Российской империи. Где-то там, на их заднем дворе, маячили САСШ. Вот им всем и надо было раздавать обещаний с три короба. Главное, пробежаться вскользь по лезвию и вовремя спрыгнуть с него. В конце концов, обещать – не значит жениться.

А потом, как в старом анекдоте про лошадь, «но не шмогла я, не шмогла». Извините! Политика – это весьма непростая вещь, а большевики не на свои кровные и честно заработанные живут и агитируют за окончание войны. Ни в жизнь не поверю, чтобы их лидеры печатали газеты, содержали парт аппарат и оплачивали командировки своим членам за свой счёт.

Любая политика – это, прежде всего, деньги, деньги и только деньги, ну и идея, и фанатики этой идеи, куда же без них! Остальное – болтология и враньё, враньё и болтология.

Все партии снабжались деньгами и жили отнюдь не за счёт государства. Но если кадеты и октябристы происходили из самых зажиточных слоёв Царской России, финансируя сами себя, не чуждаясь, впрочем, определённых преференций от иностранных граждан, то все остальные стояли на довольствии у сторонних лиц, сильно заинтересованных в них.

Кому выгоден сепаратный мир с Германией? Германии! А кто ратует за это и агитирует солдат против войны – большевики! А зачем? Ну, нравится им это. Берегут солдат. За Родину переживают. А на чьи деньги переживают? На общественные, правда, общество не российское, но всё же…

Кто ратует за продолжение войны? Эсеры и кадеты, да еще меньшевики, а потому, делайте выводы, господа! Здесь у них интерес, правда, позаковыристей будет и, скажем так, весьма разноплановый, но всё же…, всё же…»

Послушав и посмотрев на бурлящее внизу человеческое море, откуда уже посматривали на их галёрку, Керенский с Коноваловым засобирались и ушли. Путь их лежал к месту заседаний Временного комитета Государственной думы. Мимо проходили и пробегали разные люди, не задерживаясь в сознании Керенского. Он шёл вслед за Коноваловым, который показывал дорогу, и не обращал ни на кого внимания.

В Екатерининский зал они зашли тихо и, пройдя к столу президиума, были встречены лично главой Временного Комитета Родзянко. Впрочем, он тут же увёл их в свой кабинет.

Вольготно рассевшись в большом кресле, он предложил присесть и Коновалову с Керенским. Те чинно присели на стулья рядом со столом в центре кабинета. Александр лишь досадливо поморщился: они невольно оказались в положении просителей, поставили себя ниже Родзянко, пусть и случайно.

Глава Комитета производил хорошее впечатление. Этот грузный, мощный человек, с решительным и уверенным лицом, обрамлённым усами и короткой, с проблесками седины, бородкой, был полностью уверен в себе. Даже, можно сказать, слишком уверен. Сразу видно бывалого авантюриста.

Михаил Владимирович Родзянко, в узких политических кругах больше известный как «Барабан» за свой громкий голос и грузную фигуру, грузно развалился в кресле и пристально рассматривал бледного, ещё не оправившегося от травмы Керенского. Коновалова он удостоил лишь мимолетным взглядом, после которого сразу же начал разговор:

– Итак, любезный Александр Фёдорович, вы снова с нами и снова в строю. Признаться, без министра юстиции сейчас будет довольно сложно работать. Особенно после отмены смертной казни, тем более, что вы ещё и член Временного Комитета.

– Я знаю, Михаил Владимирович, потому я и тут. Готов с новыми силами броситься в самое пекло революционной борьбы и сражения за свободу! Только тогда мы победим, когда будем ясно знать и понимать все цели революции и …

– Да! – громкий возглас Родзянко прервал речь Керенского на полуслове, – Я ещё раз убедился, что вы прекрасный оратор и умеете подать любую информацию в нужное время. Однако мой кабинет не то место, где стоит оглашать воздух вашими пылкими революционными речами. Вы, как министр юстиции, должны понимать, что сейчас вся сила и власть принадлежит Временному Комитету Государственной Думы.

Керенский опешил. Этот Родзянко был слишком уверен там, где никакой уверенности не должно было быть вообще. Сейчас царил разброд и шатание, поддерживаемое хаосом разновекторных и не всегда обдуманных решений людей, стоящих у власти.

По всей видимости, глава был полностью уверен в своём абсолютном могуществе, за которым, однако, стоит один пшик. Но Россия – это не Африка! И здесь обычная человеческая глупость или самонадеянность не пройдут, что и доказала сама история, наказав всех самонадеянных глупцов.

– Я не понимаю, на чём зиждется ваша уверенность, – Вежливо, но непреклонно заявил Александр Федорович, – Что вы, как Председатель Временного Комитета, имеете настолько полномочия. Пока я болел вы что, стали считаться выше Временного правительства, да ещё и законной властью? Или вы прошли все процедуры, которые предусмотрены для хотя бы условной легитимности? Например, по решению Сената?

– К чёрту Сенат! Государственная Дума является законодательным органом, и вам ли, Александр Фёдорович, об этом не знать?!

– Михаил Владимирович! Власть – это Временное правительство, а не Временный Комитет Думы, которая практически распущена и работает в очень усечённом составе. Кроме того, следующим законодательным органом будет Учредительное Собрание, которое ещё предстоит созвать. А вы тешите себя напрасными надеждами и пытаетесь взять в руки власть, которой не обладаете. Это просто удивительно, если не сказать больше!

Родзянко глумливо рассмеялся и снова заговорил. Его раскатистый голос отразился от стен кабинета и заставил болезненно поморщиться как Коновалова, молчаливо наблюдающего за происходящей пикировкой, так и Керенского, который медленно закипал от гнева.

– Временный Комитет и является Государственной Думой. Мы предпримем все меры, чтобы он обладал не меньшим влиянием, чем сама Государственная Дума.

«Вот что за гадство! Сидит тут, разваливает всё, до чего может дотянуться. И роль его в отречении от престола Николая II весьма непонятна. А ведь не последний человек был – Председатель Государственной Думы. На кого работаешь, дядя? Все вы только умеет разваливать, да декларации о намерениях подписывать».

И, неожиданно, даже для самого себя, Керенский сказал вслух.

– Сволочи!

Родзянко опешил.

– Что, простите!

– Нет, это я не вам, это я своим мыслям.

– Но…

– Да. Вся власть Временному правительству! А Временный Комитет, в котором я имею честь состоять, будет в качестве помощи ему.

– Значит, мы не договоримся с вами, господин министр юстиции?

– Отчего же, мы всегда сможем договориться, но пока нам не о чем разговаривать. А, кроме того, есть ещё и Петросовет. Они-то уж точно не будут делиться с вами властью. Три полугосударственные структуры, которые борются за влияние, ничего не принесут ни Российской Империи, ни народам, её населяющим. А я как вы, уважаемый Михаил Владимирович, помните – ещё являюсь заместителем Председателя Петросовета Чхеидзе. Так что я не позволю вставлять палки в колёса Совету солдатских и рабочих депутатов!

– Вооот как вы заговорили, уважаемый Александр Фёдорович! – деланно мягким тоном протянул Родзянко, – Но это мы ещё посмотрим, кто кого. Князь Львов – не самый удачный выбор для главы Временного правительства, не думаю, что его надолго хватит. Народу не нужны министры-капиталисты. Ему нужна свобода и еда. А уйдёт он, уйдёте и вы, вместе с ним, на свалку истории. Вот так! – Родзянко откинулся в глубокое кресло и удовлетворённо улыбнулся, максимально довольный собою.

– Возможно, вы и правы, – Алекс Кей даже и не подумал принимать эти слова всерьёз, – Но я хотел бы вернуться к этому разговору намного позже. Я ещё плохо себя чувствую, и долгие беседы меня утомляют, господин Родзянко. А за сим, спешу откланяться, меня уже давно ждут в Мариинском дворце. Каждая минута буквально на счету!

– Дело ваше, всего хорошего, сударь.

– И вам не хворать! – не удержался от колкости Керенский.

– Ну, я так долго не болел, да и, надеюсь, что ни лошадь, ни автомобиль меня не собьют, – Хохотнул глава Комитета.

– Блажен, кто верует! – никак не мог остановиться Керенский, – Но, впрочем, мне пора. До скорого свидания.

И, встав из-за стола, он быстро вышел из кабинета Родзянко, не желая больше вступать с ним в бессмысленную полемику и тратить драгоценные минуты на пустопорожнюю болтовню вкупе с бессмысленными угрозами.

Вслед за ним вышел и Коновалов, который просидел молча всю беседу и так и не вставил ни одного слова. Впрочем, этого ему и не хотелось, он был заражён пылом и страстью Керенского и практически не узнавал человека, с которым был очень долго знаком. Это все еще оставался его друг, но вот новые поступки и слова стали какими–то более эксцентричными и непримиримыми.

«Вот так и меняет людей революция», – С грустью подумал он о Керенском, и поспешил за ним на выход.

– Ну что, мой друг, есть ли здесь еще кто-то, с кем необходимо поговорить? – обратился Керенский к Коновалову.

– Тебе, Александр, надо бы переговорить с Чхеидзе или с кем-нибудь из фракции меньшевиков. Но ни Чхеидзе, ни Скобелева, как я узнал, сейчас в Таврическом дворце нет. А с остальными беседовать пока смысла нет, они второстепенны и ничего не решают.

– Ну, хорошо, тогда поехали во Временное правительство?

– Да, лучше сразу переговорить с министром финансов Терещенко. Я сейчас туда позвоню и узнаю, кто из министров на месте. Пойдём!

Коновалов зашёл в секретариат Государственной Думы, снял со стоящего там телефонного аппарата трубку, раскрутил его ручку, чем послал электрический сигнал на телефонную станцию.

– Телефонная станция! Я вас слушаю, – отозвался из трубки немного нервный женский голос.

– Алло, барышня, соедините меня с Мариинским дворцом.

– Соединяю.

Треск и шум, отчетливо послышавшиеся при соединении, вскоре сменились ровным гудением, и в трубке послышался голос одного из клерков Временного правительства. Задав несколько вопросов невидимому абоненту, Коновалов разъединился и, повернувшись к Керенскому, сказал.

– Александр, Терещенко точно на месте, остальные кто где, но они тебе и не нужны сейчас. Уже наступает вечер, становится небезопасно. Ты сегодня всё равно не успеешь кроме него больше ни с кем поговорить.

«Да, сегодня уже двадцать второе марта по новому стилю. Время ещё есть, но его катастрофически мало».

– Тогда поехали к министру, Александр Иваныч! – И они заторопились на выход.

Снова усевшись в ожидавший их автомобиль, двое друзей отправились в сторону Невы и Невского проспекта. На этот раз поездка длилась намного дольше. Примерно через полчаса езды, свернув перед каналом на Большую Морскую, они остановились перед главным входом в Мариинский дворец, где проходили заседания Временного правительства.

Войдя в холл, товарищи попали в то же царство солдат, матросов и рабочих, что по делу и без дела перемещались по холлам и лестницам Таврического дворца. Благо, что здесь их оказалось в разы меньше. Часть из праздношатающейся толпы вообще находилась здесь в качестве охраны от контрреволюции и монархистов, если бы те вдруг пожелали свергнуть Временное правительство. Это была глупость, охранять Временное правительство надо было как раз от них самих.

Поднявшись на третий этаж и пройдя по длинному коридору вперед, Керенский с Коноваловым вошли в красиво отделанный зелёным и белым кабинет министра финансов. Его владелец сидел за длинным столом из красного дерева и сосредоточенно что-то писал. Услышав стук в дверь, он отвлекся и заинтересованно поднял голову.