Сомали: Чёрный пират
- -
- 100%
- +
Рядом с первым нападавшим всё ещё валялось лезвие ножа, часть которого для удобства была обмотана тряпкой. С трудом нащупав его левой рукой, я правой удерживал противника. Хорошо, что моё новое тело имело сильную левую руку, и она оказалась не слабее правой. Крепко вцепившись в тряпичную рукоять и добавив мысленный посыл: «Вам, боги Африки!», я нанёс резкий удар в живот врага.
– Аааа! – крик раненого сотряс барак, перебудив всех заключённых.
Удар, ещё удар, противник ослабел, и я сбросил его с себя. Наклонившись над врагом с разбитым кадыком, быстро вложил в его руку нож. Он уже отходил в страну вечных снов. Второй, тот что с ножевым ранением, ещё мог прожить часа два, но пора подумать и о себе.
– Ааа! Убивают! Убивваааают! – заорал я во всю мощь своих лёгких. – Помогите! Помогииите!
Многие вскочили на ноги, не зная, что делать, а я бросился бежать к выходу. Теперь уже все повскакивали со своих мест и, не понимая, что происходит, тоже попытались сбежать. В бараке возникла полная неразбериха, и я оказался далеко от того места, где спал.
Было где-то около трёх часов ночи. Охранники спали и бросаться на помощь не спешили. Но крики не стихали, и часовые на вышках, отойдя от сна, уведомили об этом старшего охранника ночной смены. Тот явился лишь утром, когда все успокоились, и стало понемногу светать.
К этому времени уже оба отдали змееголовому свою душу, поддержав тем самым меня. Дверь распахнулась, и в барак вошло сразу пятеро охранников. Все с оружием.
– Выходи строиться!
Толпа заключённых хлынула из барака, следуя приказам начальника охраны тюрьмы, сразу же присев на корточки возле стены. Внутри осталось только два трупа, что уже никому ничего не могли рассказать. Благодаря суматохе, никто на меня не подумал. Правда, пара человек видели, как я боролся со вторым противником, но не понимали: почему и как. Точно обо всём знал староста и смотрящий, но они молчали, мрачно поглядывая на меня.
– Так, – начал старший охранник, – двое убитых. Кто их убил?
Все молчали.
– Кто что видел?
Поняв, что никто ни в чём признаваться не желает, старший охранник тыкал пальцем в конкретного заключённого и спрашивал:
– Что видел?
Все отрицательно мотали своими чёрными головами, и лишь трое показали на меня, мол, видели, как я катался по полу с одним из мертвецов.
– Это ты убил? – охранник злобно посмотрел на меня и демонстративно положил руку на оружие.
– Нет, конечно же, нет. Аллах свидетель! Я обычный лекарь. Они дрались друг с другом, потом один из них упал на меня, а я испугался и попытался убежать. Я просто нечаянная жертва! Я сразу же убежал, едва они снова сцепились друг с другом.
– Угу, а что скажет смотрящий?
– Да, они подрались друг с другом, – нехотя подтвердил он мои слова.
– А откуда у них тогда оказался нож?
– Не знаю, я не видел.
Деревянную киянку уже успели спрятать, а вот нож прятать – себя подставлять, всё ж орудие преступления. Тела выволокли из барака и осмотрели. Ещё попытав и для острастки избив тех, кто особо не понравился, охранники перестали заниматься разборками.
Ну, убили двух заключённых, какие проблемы? Сами подрались, сами и порешили друг друга. Что теперь суду в этом разбираться? У суда своих проблем полно, а у тюремной администрации своих. Лишние никому не нужны. Трупы погрузили в старый и раздолбанный рыдван с эмблемой Тойоты на кузове и увезли из тюрьмы. А мы снова зажили прежней жизнью.
Я продолжал работать и ремонтировал всё подряд, попутно ища всякие травки-корешки. Бесполезное занятие, ничего тут не росло, да и не могло вырасти на земле, утрамбованной тысячами чёрных пяток. Но работать и искать я не прекращал, что на общем фоне выглядело дико.
Мало того, что все заключённые ленивые и недалёкие, так и охранники оказались не лучше. Я же умел и любил чинить всякую мелочь, и вскоре охрана стала приносить из дома неработающие электроприборы. За это я получал сигаретки и всякую мелочь для обмена и не только.
Староста от меня на время отстал. Лишний кипиш ему не нужен, да и я уже доказал, что связываться со мной себе дороже. Постепенно и многие другие уяснили, что лучше не задирать ни меня, ни Фараха, которого я защищал. День шёл за днём, всеобщая скученность уже изрядно надоела мне. И я принялся готовиться к побегу.
Как-то раз, сидя за починкой очередной хрени, я заметил бегущего мимо меня небольшого чёрного скорпиона. Поддавшись охотничьему азарту, тот наступал на какого-то жука, не замечая ничего вокруг. Вот ты-то мне и нужен! Ловко поймав скорпиона, я сделал его своим узником, усадив в небольшую ямку и привязав к палке, что удерживала его на месте своей массой.
Поздно вечером, перед самым отбоем я освободил своего пленника и занёс в барак, спрятав его в матрасе смотрящего, пока царила суматоха проверки. Когда всё закончилось, мы стали укладываться спать, заполнив всё пространство пола. Вдруг со стороны, где спала «элита» барака, послышался дикий вопль:
– Ааа! Скорпион! Откуда он тут?
Кто ж вам правду-то скажет?! Естественно, на всё воля Аллаха, и скорпион прибежал в матрас сам. Они же любят матрасы. Маленький скорпион абсолютно чёрного цвета уже успел ужалить того, кто лёг на него самым бессовестным образом. Яд у него, конечно, сильный, но не смертельный. Но смотрящему хватило! Он мучился всю ночь, от жжения и тошноты впав в полубредовое состояние.
С утра смотрящий по-прежнему маялся, но я на него даже не смотрел, мысленно глумясь над серокожим черномазым. Не нужно это, чем меньше на тебя думают, тем лучше спишь. А передо мной стояла уже другая задача, мне нужно найти подходящий для массового отравления яд. Любой яд. Так как за мою работу меня пускали во все уголки тюрьмы, я потихоньку его искал. Ничего особо сложного в том не было. Существует куча ядов, какие можно найти повсеместно. Всё дело в концентрации, ну, и в знаниях.
Растительные самые слабые, животные яды сильнее, но откровенно ядовитых насекомых и животных тут как-то не наблюдалось. Ловить пчёл или ос, не привлекая внимания, вряд ли получится, а вот найти и собрать ту же жёлтую плесень или чёрную гниль мне ничто не мешает. Я и собирал.
Купив у охранника пластмассовый стаканчик, я налил туда воды и набросал всякой дряни, чтобы она зацвела там буйным цветом. Даже питательные вещества добавил из собственного пайка. Условия самые подходящие: тепло и влажно. Много времени на это тоже не нужно: плесень прогрессирует быстро. Так что вскоре от того места, где я спрятал свой стаканчик, потянуло своеобразным (и не сказать что приятным) запашком. Но этого было явно недостаточно.
Положение спасла ядовитая сколопендра, попавшаяся мне на кухне. Видимо забрела поживиться кишащими здесь тараканами, и тут же попалась, и не она одна. Я поймал и другую тварь, которой даже не знал названия. Ядовитой она не была, но на её хелицерах оставалось много не полностью съеденной пищи, что чудно гнила.
Эти насекомые отправились в жестяную банку доходить до нужной кондиции. А жизнь шла своим чередом. Староста усилил своё внимание к нам, а смотрящий хоть и постепенно выздоравливал, но стал излишне пугливым. Между тем тюрьма постепенно переполнялась, и нас скоро обещали перевезти в другую. К лучшему это или к худшему, покажет лишь время.
В один из дней я смог подмешать порцию ядовитой сколопендры старосте. А сделал это, просто добавив яд в миску при раскладке. В это время Фарах по моему приказу затеял небольшую свару, все отвлеклись и вот…
Я даже любезно перемешал похлёбку и щедро добавил сверху маленький кусочек мяса. Все разобрали свои миски и уселись ужинать. Дальше как обычно всех пересчитали и закрыли двери в барак.
А ночью всех разбудили ужасные вопли страждущего животом старосты. Он так дико вопил, что даже охрана не выдержала и, открыв барак, выпустила его мучиться на улице. Но это, конечно, не помогло. Тюремный врач здесь имелся, но он работал с утра и до обеда, да и врач такой, что кроме аспирина и клизм ничего не знал. Я и то во врачебном искусстве знал больше, чем он.
Мучился староста долго, больше суток. Пришёл врач, поставил ему клизму, напоил какой-то дрянью, от которой тот блеванул, и на этом всё. В общем, через сутки старосты у нас не стало: отмучился бедняга. Жалко, ну что поделать, что посеешь, то и получишь. А сеять я умею только микроорганизмы.
Пришлось взять шефство и над остальными. Смотрящий сам сложил свои полномочия, и мне больше не мешал. Никто так и не догадался, с чьей помощью ушёл из жизни староста. Но то, что не могут сказать слова и логика, то передаётся ментальным путём, и меня начали опасаться. О том, что меня хотел убить староста, знали все. А тут вдруг то один мучается, то другой в диких муках умирает… Это в любой стране подозрительно, а уж в Африке – так тем более.
Старосту нам не назначили, вернее, вроде как назначили, но командовал всем теперь я. Ну, ненавязчиво так, чисто по-дружески, по-африкански. Так что ближайшую задачу я решил, теперь нужно решить проблему с побегом. Долго тоже тянуть с этим делом не стоит. А поэтому надо немножко подстегнуть процесс.
Вскоре сразу в двух соседних бараках все слегли с острым пищевым отравлением. Заключенные маялись животами, дристали и блевали, подняв всю тюрьму на уши. Лечить никто никого не собирался, а тюремный доктор мог только ругаться и раздавать самое дешёвое лекарство от поноса.
И нас от греха подальше решили распределить по трём более мелким тюрьмам. Но что-то пошло не так, и среди заключённых прошёл слушок об эпидемии, а всех заболевших, мол, увозят умирать за пределы города, где и бросают. Слухи дело такое: тут шепнул, там выразил своё сомнение, и пошло, и поскакало.
Наступила ночь, и в ожидании сна я лихорадочно перебирал в голове различные варианты. Первый – просто сбежать, обманув охрану. Второй – поднять социальный бунт посредством пищевого отравления и слухов. Но предсказать, чем он закончится, крайне сложно. Третий вариант – вызвать опять же серьёзное пищевое отравление и притвориться мёртвым. Кто там будет разбираться? Посмотрят, что доходит, и увезут вместе с остальными. Довольно жестокие варианты, но что поделать, кому сейчас легко.
У третьего варианта имелся один существенный минус: он лишал меня возможности набрать людей в мою будущую пиратскую команду, а они мне нужны. Эх, грехи наши тяжкие… Что же делать, что же делать? Быть или не быть, вот в чём вопрос!
Яд уже давно готов, и мог быть применён в любой момент, со временем он стал только сильнее. Однако у меня были серьёзные опасения, что последствия его применения окажутся гораздо хуже, чем планировалось. Но побегут ли люди на волю? Судя по разговорам, многим просто некуда было бежать. Их жизнь на свободе мало чем отличалась от существования в тюрьме. А тут можно ничего не делать и ещё есть бесплатно. Еда плохая, но это еда всё же. Так ничего и не решив, я заснул, весь мучимый сомнениями, отложив выбор на завтра: утро вечера мудренее.
Ночь прошла без происшествий, потому как происшествия уже все закончились после моего вмешательства. Утром нас снова пересчитали и отправили на завтрак. Моя бирка с именем на тюремной рубашке уже основательно засалилась, но на ней ещё можно было разобрать моё нынешнее имя. Но нужно ещё поговорить с Фарахом и обменяться рубашками с кем-нибудь.
– Фарах, ты как, хочешь в тюрьме быть дальше?
– А почему ты спрашиваешь, Башир?
– Потому что я не хочу здесь находиться. Меня ждут великие дела, и совсем не в тюрьме. Я хочу совершить побег, ты со мной?
– Я боюсь, Бинго, нас убьют.
– Нас убьют гораздо раньше и совсем за другое. Нечего тут делать. Твои родители смогут укрыть тебя?
– Нет, но они помогут перебраться в Сомали или Эфиопию.
– Короче, дадут денег, а там ты сам. Так?
– Так, – понурил голову Фарах.
– А у тебя большая семья?
– Нет, есть ещё младшая сестра, она сейчас учится во Франции на доктора.
– Короче, вы все по медицинской части пошли. Ладно. Но они тебя на время укроют?
– Я не знаю. Их ведь тоже могут осудить за укрывательство.
– Угу, ну ты бежишь или нет?
– Бегу, – обречённо кивнул он.
– Ясно, тогда делаешь всё, что я тебе скажу. И выполняешь всё дословно. Надеюсь, ты справишься, у тебя же высшее образование. Во Франции, как-никак, учился, – поднял я вверх указательный палец в благоговейном жесте.
Да уж… Весь день я думал, пока не решил, что как получится, так и получится.
Глава 3. Побег
Следующим утром я предупредил Фараха, чтобы он ничего не ел и готовился к побегу. От этой пищи всё равно желудок болел каждый день, а изредка выдаваемые бобы порождали в недрах моего кишечника такие бурные процессы вулканизации и газообразования, каких у меня и в армии не наблюдалось.
С некоторых пор нас кормили исключительно завтраком и обедом. Данное обстоятельство не обрадовало заключенных, вызвав волну недовольства, но начальство мало это заботило. Пища готовилась в отдельном помещении, в которое я был вхож. Угостив папиросками поваров, я спокойно воспользовался тем, что они вышли подымить, и подмешал в чан все свои заготовки. Как говорится: приятного аппетита! Большие кастрюли без следа приняли в себя всю гадость, что я приготовил. Надеюсь, глупых смертей не будет, но на всё воля Аллаха.
Проблема обнаружилась, как обычно, вечером: когда, не дождавшись своей очереди к вожделенной кабинке, часть заключённых, сняв портки, сделали свои дела прямо на плацу. К утру уже весь лагерь пропитался специфическими миазмами, а количество больных в бараках просто зашкаливало!
Народ начал бунтовать, к завтраку почти никто не притронулся, обед съели очень немногие, а зря: его приготовили хорошо, даже продукты свежие подвезли, да и яд в него, разумеется, никто не добавлял. Но люди уже опасались есть варево, которая предлагала им тюремная кухня. Я честно возмущался вместе со всеми, говорил, что пора уже задать вопросы начальству, но от обеда отказываться не стал, убедив поесть и Фараха.
Настроение голодных и злых заключённых ухудшалось на глазах. Решив блефовать, я после очередной проверки стал подговаривать свой барак к бунту. Манипулировать людьми в таком состоянии проще простого, так что одним бараком я не удовлетворился, сея зёрна смуты и среди заключённых из других корпусов.
Многие были недовольны, но открыто выступать боялись, нужна искра бунта. И этой искрой стал я. Никто не хотел быть зачинщиком, я всех клятвенно заверял, что первым подам голос и возьму всю ответственность на себя. Правда, я всё время забывал добавить, что обещать – не значит жениться.
– Братья, нас убивают, они специально это делают, надо призвать к ответу, надо потребовать от администрации прекратить этот беспредел! Мы должны бороться за свои права! – тихонько митинговал я среди корчащихся от боли и голода заключённых.
Нужные слова упали на благодатную, хорошо удобренную за последние дни почву. Один за другим бараки отказывались выходить на место отдыха, объявив сидячую забастовку.
Основная масса охранников ходила только с дубинками. Поэтому вскоре из администрации пришли три тюремщика, вооружённые уже револьверами. А на вышках стояли настороже охранники с французскими короткими автоматами. Хорошо, что пулемётов ещё не было.
– Что вам надо? – обратился к нам начальник охраны тюрьмы.
В ответ толпа сразу загомонила, выкрикивая лозунги, кричал и я, потрясая кулаком. Вперёд выдвинулся огромный и глупый негр, науськанный лично мной.
– Мы требуем хорошей пищи и места в бараках. Матрас чтобы каждый имел, и чтобы вода чистая, и нужники не чистить. И сигареты, и ничего не делать.
Старший охраны молчал, с интересом прислушиваясь к говорящему, потом прервал его:
– Хватит! С едой мы разберёмся. У вас кишечная инфекция, врачи уже вызваны и завтра вас будут лечить.
– До завтра мы не доживём! – выкрикнул Фарах.
– Ты точно не доживёшь, – усмехнулся старший.
– Они хотят убить меня! – истошно заорал Фарах.
Толпа заволновалась и дёрнулась в сторону охраны. Та схватилась за револьверы. Щёлкнули затворы автоматов на вышках.
– Они боятся нас, боятся, – выкрикнул кто-то ещё. – Идёмте на них!
Толпа угрожающе двинулась вперёд. Нервы у всех оказались на пределе.
– Бей их! Что на них смотреть? – заорал я и метнул деревянный молоток.
Прочертив дугу, деревяшка врезалась в лоб старшему, отбросив его в сторону, и в тот же момент по заключённым хлестнула очередь из автомата. У часового тоже не выдержали нервы! Собственно, на этом и строился весь расчёт. Однако чтобы остановить многотысячную толпу одного автомата маловато.
– Аааа! Бей их! – взревела толпа и бросилась в бой.
Несколько выстрелов из револьвера никак не могли остановить эту разъярённую лавину, и тройку тюремщиков просто смяли и тут же растоптали. Два десятка других охранников бросились бежать в разные стороны, побросав свои резиновые дубинки. Их догоняли и сбивали с ног, добивая уже на земле. Толпа кровожадна, а уж толпа из озверевших негров хуже всего.
Схватив револьвер одного из полицейских, я бросился к ближайшей вышке, откуда строчил автомат. С трёх других вышек тоже открыли огонь, но людей было много, и их заслоняли крыши бараков. Ничего сделать эти часовые не могли.
Револьвер холодил мою вспотевшую руку. Я прицелился и начал стрелять по охраннику на вышке. Два раза промахнувшись, я попал с третьего раза и ранил охранника. Не теряя времени, схватился за ступеньки и, быстро перебирая руками, полез наверх, где одним выстрелом прервал мучения раненого.
Сняв автомат с трупа, я наскоро обшарил карманы в поисках запасных магазинов и глянул, что творится на других вышках и внизу. Там царила вакханалия. Прицелившись по другой вышке, я открыл по ней огонь и, кажется, попал. Заменив магазин, слетел вниз и побежал к воротам, которые уже пыталась вынести толпа.
Автомат сказал своё слово, запоры разлетелись искрами металла, толпа ударила в ворота и вынесла их. Фарах тут же пробился ко мне и, подхваченные толпой, мы выбежали наружу.
Влажный и жаркий запах свободы щекотал ноздри. Тюрьма находилась на краю города, и до Джибути очень далеко. С собой ни еды, ни воды, лишь автомат да два магазина к нему.
– Бежим! – гаркнул я Фараху, и мы, выбросив в придорожную канаву наши рубашки с именами и цифрами, побежали.
Нужно оторваться от толпы. До города оставалось ещё километров двадцать, когда Фарах выдохся. Такими темпами дойти до его крайних кварталов мы бы смогли только к утру, если, конечно, нас не поймают раньше. А в том, что полиция уже поднята на уши, я нисколько не сомневался. Короче, нужен транспорт.
Мимо изредка проносились машины, объезжая нас по широкой дуге и обдавая выхлопами отработанных газов. Уже стемнело, и водители включили фары, в свете которых мы были словно кролики в лучах прожектора.
Сзади блеснули очередные фары, бьющие ярким светом. Хотя нет, вру. Оглянувшись ещё раз, понял, что горит только одна фара, и вообще это небольшой грузовик, а не легковая машина. Пожалуй, подойдёт. Дёрнув за руку Фараха, я вышел с ним на середину дороги и выставил перед собой автомат.
Ствол автомата находился как раз на уровне головы водителя, что сейчас сидел за рулём грузовика. И хоть фара горела у него одна, в её мутном свете ясно был виден автомат и моя угрюмая фигура. Но, судя по той скорости, что набирал грузовик, останавливаться он не собирался, а я не собирался отскакивать.
Патрон уже давно находился в патроннике, а во мне буквально клокотали злость и ярость. Лёгкий автомат несколько раз дёрнулся у меня в руках, и лобовое стекло грузовика разлетелось на мелкие осколки. Целился я в верхнюю часть, и пули не задели водителя, прострелив крышу кабины.
Визжа тормозами, грузовик пошёл юзом и, медленно заваливаясь на бок, опрокинулся. Мы еле успели отскочить от бешеного грузовика, как он, скрежеща корпусом, проехался по шоссе и замер ровно посередине.
– Твою же мать!
«Грёбанный я идиот! Грёбанные негры-водятлы, грёбанное Сомали, грёбанная жизнь, грёбаная тюрьма!» – и ещё три десятка названий с эпитетом грёбанные сорвалось с моего языка после констатации самого факта ДТП. Движение оказалось почти полностью перекрытым, и от этого только было хуже. Но в любом минусе всегда есть и плюс. Это аксиома, не требующая доказательств. Для кого-то темнота – это ужас, а для кого-то друг…
Подбежав к кабине грузовика, я столкнулся взглядом с насмерть перепуганным водителем. По его виду трудно сказать, насколько он пострадал, крови на лице не заметно, да и вообще видно, что он ещё легко отделался.
– Сиди внутри и не высовывайся, кто бы тут ни проехал, понял? – и я сунул ему под нос дульный срез автомата. – Чуешь, чем пахнет?
Для меня ствол пах порохом, а для водителя – смертью. Он усиленно закивал головой, не в силах вымолвить и слова.
– О’кей! – и я исчез в темноте.
Первый раз я не пожалел, что негр, потому как разглядеть меня в чернильной ночной мгле было нелегко. Лишь грязно-серые штаны выделялись на общем фоне. Отскочив в сторону, я стал ждать подходящую машину, чтобы уехать на ней.
Грузовик упал так, что проехать по одной полосе всё же можно, пусть и зацепив обочину. Лёжа в темноте, мы провожали взглядами редкие машины со стороны города. Всего их проехало две, и обе едва ли не разваливались, а мне нужна помощнее и получше, чем этот автохлам.
Машины на секунду притормаживали и, разглядев опрокинутый грузовик, объезжали его, прибавляя скорость. Никто не хотел связываться, а я не хотел останавливать их. Пусть едут куда хотели, а вот первая, что будет ехать в город, станет моей добычей. Щёлкнув предохранителем, я уставился в темноту.
Через пять минут я, наконец, увидел долгожданные огоньки автомобиля, приближающиеся со стороны тюрьмы. «Пора!» – решил я для себя и выскочил на дорогу.
***
Изабелла Кларкс, выпятив пухлые губы, крепко держалась за руль автомобиля, который взяла напрокат в американском посольстве. Залетавший в приоткрытое окно ветер трепал короткие обесцвеченные волосы высокой длинноногой блондинки. Она возвращалась с пляжа Дорале, где отлично провела время со своим спутником Яковом Джейбсом.
Золотой песок, мелкий и мягкий, чистое ласковое море, жаркие объятия её любовника и горячий секс, о котором она временами вспоминала, изрядно разнообразили её время в этой стране. Яков Джейбс числился вторым секретарём посольства, и познакомились они ещё в Нью-Йорке на какой-то выставке, посвящённой защите животного мира Африки.
Сама Кларкс была журналисткой, работавшей в журнале «National Geographic», и здесь находилась в командировке. Эту командировку она подгадала, чтобы встретиться со своей любовью, он же помог ей арендовать посольское авто.
Жизнь казалась прекрасной, море тёплым, а все негры миролюбивыми человекообразными животными. Нет, Кларкс не считала себя расисткой, разве что совсем чуть-чуть, как и все белые американцы.
Она спешила поскорее вернуться в свой отель и принять душ, чтобы смыть с себя морскую соль и пыль дороги. Яков спал, развалившись на заднем сиденье. Он, конечно, порывался вести машину, но потратил на неё столько сил (тут она лукаво улыбнулась, вспомнив их безумные ласки), что заслужил отдых.
К тому же она и сама любила водить автомобиль, что и делала с удовольствием с тех пор, как впервые села за руль под присмотром отца. Ей нравилась скорость и мощь железного коня, а кадиллак, что она сейчас вела, радовал своей укрощённой брутальностью.
Ревел мотор, яркие фары, разрезая африканскую ночь, выхватывали из темноты дорогу и часть обочины. Навстречу изредка попадались машины, но с каждым часом их становилось всё меньше и меньше. И теперь лишь редкие огоньки чужих фар, на мгновение осветив морду её кадиллака, уносились прочь.
До города оставалось совсем ничего, как вдруг фары автомобиля выхватили из темноты лежащий посреди дороги предмет. По мере приближения к нему становилось ясно, что это потерпел аварию небольшой грузовичок. Она как-то видела один такой в порту. Обычно на нём перевозили свежий улов для последующей продажи или переработки.
Пришлось нажимать на тормоза. Грузовичок улёгся на дороге так, что его можно было объехать. Останавливаться здесь и разбираться с этим ДТП Изабелла не собиралась. На это есть дорожная полиция, да и страшно увидеть мертвеца, если водитель разбился. Тихо порыкивая мотором, кадиллак аккуратно двинулся в объезд грузовика, когда перед ним словно из-под земли вдруг вырос высокий негр.
От неожиданности девушка нажала на тормоза, о чём впоследствии горько жалела, не понимая, что тем самым избежала смертельной опасности. Неизвестный негр, недолго думая, сунул в приоткрытое окно ствол автомата и что-то сказал на своём. Потом повторил то же самое по-арабски.
– Ноу андестэд!
– Тьфу, блин, американка. Янки о инглиш вумен? – вспомнил я некоторые слова.