Там, где цветет полынь
- -
- 100%
- +
– Она права, – упрямо отвечала та. – Я виновата… И теперь просто не имею права жить с ними.
– Но она же твоя мать! – негодующе вскидывала руки мама Вилки – тетя Таня.
Уля только кивала, просматривая объявления о сдаче комнат. На пятый день уголок в дальнем Подмосковье нашелся. Мама Вилки отвезла ее сама, помогла затащить сумку с вещами и долго топталась на пороге.
– Ульяночка, мама остынет и побежит тебя искать. От горя у людей часто ум за разум заходит… – В добрых глазах тети Тани блестели слезы, и она смаргивала их. – Дай я тебя обниму… Ты сразу нам звони, если что.
Когда Уля закрыла дверь и принялась разбирать сумку, внутри оказалась целая кастрюлька домашних котлет и смятая пятитысячная купюра. Она и сама думала, что обязательно позвонит подруге, как только обоснуется на новом месте. Но потом это опять случилось – в грузном мужичке Уля разглядела инфаркт, снежной зимой, прямо на вечерней улице под светофором, и полынь широким потоком хлынула в тесную кабинку лифта, где они встретились.
Вот тогда-то Уля и поняла, что увиденный за секунду до своего появления грузовик не был странной реакцией сознания на стресс. А значит, в добрых глазах пухленькой тети Тани, да и в смешливых глазках Вилки тоже может вдруг качнуться мир и появиться знание того, с чем Уля не сумеет сжиться.
Длинный гудок оглушительно раздался в трубке, которую Уля прижимала к щеке. Она тут же представила, как недовольно вибрирует маленькая розовая раскладушка в маминой сумке. Как изящная рука долго копается в тканевых закутках, а потом находит гладкий пластик и вытаскивает его наружу. Как между тонкими мамиными бровями в секунду появляется складка, а взгляд холодеет.
– Да. – Знакомый голос заставил Улю подавиться заготовленными словами.
– Мам… привет, – просипела она, стискивая трубку во влажной ладони.
– Что ты хотела?
– Ничего. Просто услышать тебя. – Тишина, разбавленная телефонными шумами, заполнила линию. – Как дела?
– Я не могу сейчас разговаривать.
Три коротких гудка закончили бессмысленную попытку облегчить душу. Уля посидела еще немного на затоптанном полу. Мимо прошел мужик, от него пахло грязными носками и прокисшим пивом.
– Наркоманы чертовы! – ругнулся он, поднимаясь по лестнице.
Ульяна дождалась, пока хлопнет дверь, и встала. Голова шумела, а желудок постанывал от голода. Нужно было выйти на улицу, добрести до подвального магазинчика и купить какой-то еды. Но Уля добралась до своего этажа, покопалась ключом в замке и шагнула через порог. В это время суток общий коридор обычно тонул в сонной темноте. Только дверь в кухню могла скрывать за собой признаки капустной жизни Натальи. Семейство же Оксаны запиралось у себя – накормленное, отмытое, готовое к вечерним скандалам.
Но свет в прихожей сиял, по коридорчику сновали и топали, о чем-то нервно переговариваясь. Уля огляделась. Тяжелый шкаф, обычно прислоненный к стенке и забитый пыльным барахлом, оказался выдвинутым на середину. Толстые руки Оксаны в спешке вытаскивали из него тюки одеял, заношенных свитеров и коробок с обувью.
– Вселяется тут какой-то, – прошипела она, поглядывая на Улю через плечо. – Хозяин расшумелся, что я дверь приперла шкафом. А куда мне вещи девать? – И снова принялась копаться в пыльных залежах, сыпля отборной руганью, не замечая, что у ног ее возится Данила.
Уля проскользнула в свою комнату. Там было тихо и темно. Ей хотелось рухнуть на кровать не раздеваясь и уснуть так крепко, чтобы завтрашний день никогда не наступил. Но живот предательски крутило. Ульяна скинула куртку, сменила промокшие ботинки на тапочки и вышла в коридор.
Оксана уже стащила барахло в одну кучу и теперь ворошила ее, брезгливо морща мясистый нос. На кухне шумно ворочали ложкой в кастрюле. Яркий свет лампочки без плафона вгрызался в мозг. Уля стиснула зубы, распахнула холодильник – на ее полке лежали заветренный кусок сыра и пара кусков хлеба в прозрачном пакетике. Вытащив их наружу, она подошла к плите и поставила чайник. Безразличная ко всему Наталья продолжала стучать ложкой по дну кастрюли. На ее широких плечах небрежно висела тяжелая бурая шаль, бахрома покачивалась в унисон каждому движению.
Уля с трудом оторвала взгляд от Натальи и перевела его на весело пляшущий огонек газа под чайником. Большая чашка крепкого чая с двумя ложками сахара, которые Ульяна планировала стащить из вазочки на столе Оксаны, казалась настоящим спасением. Возможностью дожить до утра. И начать новый день так, словно сегодня ничего не произошло.
В ответ на Улины немые размышления Наталья замерла, вздрогнула всем телом, бросила ложку на стол и выскочила в коридор. Ее гулкие шаги раздались за стеной, она вошла к себе и захлопнула дверь. Уля пожала плечами – внезапные приступы активности, что сменяли заторможенность ритмичных движений, наверное, имели длинное название диагноза на латыни. Но это была просто Наталья. Ничего нового.
Чайник все не закипал. Ульяна повела носом, вдыхая плотный аромат варева в оставленной кастрюльке. Запах согревал даже на расстоянии. Заметит ли припадочная соседка, если супа станет чуть меньше? Уля знала точный ответ, потому вытащила из кружки пакетик с чайной пылью, схватила брошенную ложку и склонилась над кастрюлькой.
Внутри плескался жирный бульон. Он отливал золотом, расходился кругами и пах так вкусно, что кружилась голова. По его наваристой глади плавали тонкие веточки укропа. В уши ударил хриплый плач Алексея и шепот мамы, доносящийся из осиротелой спальни Никитки.
Улю замутило. Она прижала ладонь ко рту, заталкивая обратно то ли слезы, то ли отчаянных смех, и вдруг подумала, что вот сейчас все закончится. Все эти годы, проведенные в тесных и затхлых комнатах, с опасными соседями, вечным голодом и промокшими ногами. С одиночеством. С невозможностью смотреть в глаза прохожим, с постоянным страхом за себя, с ужасом перед собой. С этой чертовой полынью. Все завершится на облезлой кухне, где так вкусно пахнет бульоном, сваренным чужой рукой. И Уля просто сойдет с ума, разглядывая плавающие в сытном вареве веточки укропа.
За спиной послышались шаги. Это могла быть Наталья. А может, и Оксана, решившая прибраться, просто потому что только это и умела делать. Больше некому было переступить скрипучий порог кухни и застать Улю на месте преступления.
«Интересно, – подумала она. – За попытку украсть бульон они меня побьют или просто ментов вызовут?»
Раздавшийся за спиной мужской голос заставил Улю повернуться.
– Ты не против?
У стола стоял парень и с интересом смотрел на нее. Прямо в глаза. Уля замешкалась на секунду, потому успела разглядеть, как темнеют от краев к центру радужки его глаза, как вопросительно изогнута бровь. А потом отвела взгляд.
– Рэм, – представился парень. – Так ты не против?
Он махнул рукой, в пальцах была зажата сигарета.
– Оксана здесь курит, так что ничего. – Уля старалась смотреть выше его плеча.
– Шумная блондинка? Отлично. – Он говорил, чуть кривя нижнюю губу. – Я теперь здесь живу.
– Ясно, – буркнула Уля, не зная, куда деться от него под безжалостным светом лампочки.
– А ты? Тоже здесь живешь, так? – Парень потянулся к форточке, и плотный аромат бульона мигом сменился влажным воздухом улицы.
– Да.
Уля положила ложку на место. Потом выключила газ под чайником и направилась к себе, делая вид, что не чувствует, как парень провожает ее взглядом.
В комнате, все еще сжимая в руке пакет с хлебом и сыром, она открыла крышку ноутбука. Тот надсадно зашумел в ответ. Встреча с новым соседом только подтвердила уверенность, что дальше так продолжаться не может. Назойливость, с которой парень расспрашивал ее, не обещала ничего хорошего.
Грязная коммуналка не только была Уле по карману, но и спасала от лишнего внимания. Теперь же ей снова придется искать убежище, пока в карих глазах нового соседа она не разглядела острое лезвие ножа в переулке, а может, что похуже. Только сил на переезд в Уле не было. В ней их вообще не осталось. Она чувствовала, как разум медленно, капля по капле, покидает ее, сменяясь плотной пеленой отчаяния.
Дрожащими пальцами Уля схватила мышку, кликнула по браузеру и ввела в поисковике: «Москва. Психоневрологический диспансер».
Мятый квиток
Грязно-серое здание в два этажа почти сливалось с небом. Потемневшие от сырости и времени рамы смотрели на мир через пыльные стекла, а входная дверь тихо поскрипывала каждый раз, когда кто-то приоткрывал ее, чтобы прошмыгнуть внутрь.
Уля сидела на скамейке, сжимая в руке листочек, на котором еще ночью накорябала адрес диспансера, выданного поисковиком. Экран ноутбука так равнодушно светился, отображая списки больниц, что Улю передернуло. Было в нем что-то напоминающее взгляды прохожих, с которыми те поглядывают на прикрытое тряпочкой тело в метро. Такой же спокойный, отстраненный взгляд не желающих потратить ни секунды на сочувствие чужой беде. Уля сама так смотрела. На уличных больных и нищих – равнодушно, с легкой досадой. Пока сама не стала больной и нищей.
Вечером она долго еще маялась у ноутбука. Пока тот сам не пискнул рассерженно. А потом зашумел и выключился. Тишина смешалась с пыльным сумраком комнаты. Только из-под двери выбивалась полоска света. И фонарь подглядывал в окно.
Записка с адресом жгла ладонь, Уля отложила ее, посидела немного, вслушиваясь в разговор за стеной. Наталья снова говорила сама с собой – монотонно, пугающе громко. Вот кто должен сидеть в темной комнате, разбираясь, как проехать туда, где его обколют успокоительными и завяжут руки за спиной. А сама-то чем от нее отличаешься? – спросила себя Уля. Не слышать голоса, не видеть чертей, не воображать себя Наполеоном оказалось мало, чтобы считаться нормальной.
– Лучше бы выдуманный друг, чем эта херь, – прошептала Уля, прямо в одежде укладываясь на скрипнувший диван.
Утром она проснулась до звонка будильника. Рассеянный свет из окна еще не начал пробиваться сквозь октябрьскую хмарь. Уля с трудом поднялась с кровати. Ей снова снилась бесконечная стена, покрытая длинными бороздами, будто кто-то царапал ее из последних сил. Чужие пальцы ощупывали каждый сантиметр ноздреватого камня, но не находили лазейки. От этого они двигались еще быстрее, еще резче и озлобленнее. Скрежет грязных ногтей оглушил Улю, и та вырвала себя из сна. И долго потом сидела, свесив ноги на холодный пол, заставляя себя поверить, что сон всегда остается сном. Получалось плохо.
Время приближалось к пяти утра, когда Уля вышла из комнаты. В коридоре никого не было. За соседской дверью кто-то оглушительно храпел. Уля была уверена, что звук этот вырывается не из горбатого носа пришибленного мужичка, что какими-то кознями судьбы стал мужем Оксаны. Наталья же спала бесшумно, а может, и не спала, а сидела спиной к окну, уставившись в стенку, не моргая и не дыша. Третья дверь – черная, плотно закрытая – нарушала привычный вид коридора. Обычно ее загораживал шкаф, теперь же он сиротливо стоял в углу.
Пока Уля размышляла об этом, раздался шорох легких шагов: кто-то подошел к двери с той стороны, замер, прислушиваясь, и остался стоять. Уля слышала, как скрипнул пол. Как тяжело задышал тот, кто стоял напротив, отделенный от нее выкрашенной в черное фанерой.
«Сумасшедший дом какой-то», – подумала Уля, натянула куртку и только на первом этаже вспомнила, что настоящий дом для сошедших с ума ждет ее впереди.
Дороги по спящим улицам Уля не заметила. Она шла вперед, сжимая в кулаке бумажку с адресом, и старалась не думать вообще ни о чем. Просто идти, переступать ногами, обходить лужи, ждать зеленый свет, подниматься по лестнице на мост, сходить с него, чтобы потом молча пройти турникеты, сесть на самую первую электричку и ехать, уставившись в окно.
Через проход от нее на сиденьях спал мужик в засаленном ватнике цвета хаки. От него несло кислым. Он лежал, поджав под себя ноги в рваных ботинках. По спутанной бороде текла вязкая слюна. Уля бросила на него взгляд, но не почувствовала ничего особенного.
Раньше она бы вскочила, может быть, позвонила по громкой связи машинисту с требованием немедленно убрать это из вагона. Нет, не так. Раньше она бы и не оказалась в утреннем поезде вместе с бездомным пьяницей.
Но сейчас Уле пришлось напрячься, чтобы найти между собой и этим мужиком хоть пару различий. Оба они не были хоть кому-нибудь нужны, оба не знали, что делать дальше и зачем жить. А чистая одежда и пара банкнот – не такое уж и преимущество.
Когда до станции оставался один перегон, Уля отыскала в кармане мятый стольник и положила его рядом со спящим пьянчугой. Тот что-то бессвязно буркнул, приоткрывая мутные глаза, но Уля уже шагала по проходу не оборачиваясь.
Когда она добралась до обшарпанного здания диспансера, темное небо начало светлеть. По дорогам ползли первые автобусы, люди в них сонно клевали носами. Но у дверей лечебницы толпился народ. Кто-то переругивался. Кто-то комкал в руках ворох бумажек. Кто-то стоял в отдалении и разговаривал по телефону. Если сайт не наврал, запись на прием начиналась в половине седьмого, но очередь уже вилась у дверей, закругляя хвост под ногами Ули.
Почему-то ей казалось, что еще на подходе ее начнут окружать будущие пациенты – дерганые, крикливые, шепчущиеся сами с собой. Мысль, что на прием могут прийти и те, кому просто нужна справка, в голову не пришла. А теперь Уле даже дышать стало легче. Пока она не войдет в кабинет врача, пока не сядет на стул и не расскажет о своей беде, все кругом будут считать ее нормальной, пришедшей уладить бумажные дела.
Она расправила плечи и огляделась. Мужчина, стоявший впереди, нервно отчитывал кого-то на другом конце трубки.
– Я сказал, чтобы все было готово к двум. Слышишь? К двум! – Он поморщился. – Я буду в районе часа и проверю. Ты поняла меня? – И нажал на отбой, не выслушав ответ. Проворно повернулся и вцепился в Улю взглядом маленьких злых глаз. – Чего уставилась?
– Вы… – Она старательно смотрела выше его плеча. – Последний?
Мужчина взглянул на нее пристальнее и отвернулся:
– Да.
Ульяна выдохнула. Ее всегда удивляло, как легко люди умеют вываливать на других свою злость. А потом спокойно заниматься делами, будто ничего и не случилось. Вот откуда нервному мужику из очереди знать, что его жизнь не закончится сегодня? Может быть, решись Уля взглянуть в его звериные глазки, она разглядела бы несущегося по встречке дальнобойщика? И что останется после? Кто вспомнит добрым словом? Секретарша, прохожие, соседи, жена?
Уля медленно пробиралась ко входу в диспансер и все никак не могла придумать, что именно скажет, чтобы получить квиток.
– Фамилия? – устало спросила ее тетушка в тяжелых очках.
– Сафронова.
Мужчина, получивший печать на нужных ему бумажках, стоял совсем рядом и что-то просматривал в записях. Он с интересом поднял взгляд на ее голос, потом опустил, но продолжал слушать, что она говорит. Уля точно это знала.
– В списках нет, давайте полис.
Уля протиснула тонкую карточку в прорезь стекла. Тетушка принялась печатать, прижимая лицо к монитору.
– На прием, консультацию или за справкой? – спросила она, замерев над клавиатурой.
– Что? – Уля не могла отделаться от мысли, что злобный мужик вслушивается в каждое ее слово.
– Зачем пришла? Медицинскую книжку оформлять? Или на прием?
– А есть разница?
За спиной начали переговариваться. Она задерживала очередь, привлекая к себе все больше внимания.
– На прием, – чуть слышно выдохнула Уля.
– Что?
– На прием, – сказала она громче, явственно слыша, как насмешливо хмыкнул стоявший у двери мужик.
Щеки пылали, когда Ульяна спустилась по скрипучей лестнице и выбежала наружу. Моросил дождь. Мужик успел дойти до припаркованной на углу машины, но все-таки обернулся, бросил любопытный взгляд. Ульяна дернулась, свернула в маленький сквер, который прятал здание диспансера от остальных улиц, и села на скамейку лицом к двери лечебницы. Люди входили и выходили. У каждого из них своя жизнь. И смерть тоже своя. От нее-то Уля и мечтала сбежать. Но как войти в кабинет врача и сказать ему правду?
– Я вижу чужую смерть, – проговорила Ульяна. – Я. Вижу. Чужую. Смерть.
Это звучало бредом. Детским розыгрышем. В лучшем случае ее отправят домой. В худшем – запрут в комнате с теми, кто не умеет разделять вымысел и правду. И ладно бы только с людьми, но и со смертями их тоже. Лекарства могут помочь, а могут и нет. Тогда Уля и правда сойдет с ума.
Контрольный час проверки ее кабинета Фоминым давно наступил. Но Уля даже не подумала взять выходной или прикинуться нездоровой. Телефон резко завибрировал в сумке. На секунду Уле показалось, что звонит мама. Что она, распознав в ночном звонке отчаяние, решила сама найти Улю, поговорить, помочь, простить. Но по ушам ударил голос Аллочки:
– У тебя большие проблемы.
Уля сдавленно хмыкнула. Она сидела на скамейке у психоневрологического диспансера, сжимая в ладони бумажку с адресом и квиток на прием. Аллочка первый раз в жизни оказалась права. У Ули и правда были проблемы.
– Я знаю, – выпалила она.
– Что?
– Я знаю, у меня проблемы. И?
– Совсем с ума сошла…
Уля просто не сдержалась. Она закинула голову и засмеялась.
– Прости. Я не над тобой, – проговорила она, утирая слезы. – Так у меня проблемы?
– Да. Фомин недоволен твоим отчетом, плюс прогул, плюс клиенты на тебя жалуются, они приходят к нам за спокойствием… – Аллочка говорила заученным тоном, но сбилась. – А ты действуешь им на нервы. И мне. И всем.
– Так я уволена?
– Пока нет. Отдел кадров не хочет тебя увольнять за один прогул. – Выходит, Фомин уже отдал приказ от нее избавиться, но это оказалось не так-то просто. – В общем, бери отпуск за свой счет. А через две недели посмотрим.
Ульяна отложила телефон. Вот и все. Решение приняли за нее. Как прожить две недели навязанного отпуска с четырьмя тысячами в кармане, если через шесть дней наступит крайний срок оплаты комнаты? Ответ – никак.
Просить денег не у кого, съезжать некуда, жить не на что. Все эти «не» превращались перед глазами Ули в красную мерцающую стрелку, прямо как в мультиках, которые запоем смотрел Никитка. И указывала она на дверь диспансера.
Уля уже поднялась на ноги, когда по дорожке, ведущей к зданию, проехал уазик с красным крестом на боку. Распахнулась задняя дверь, двое крепких мужчин вытащили наружу упирающегося парня. Тот извивался, дергался и сучил ногами. Все лицо его занимали бешеные глаза с лопнувшими капиллярами. Пока санитары тащили его внутрь, он молчал, но, стоило двери распахнуться, парень раскрыл рот и принялся орать, отталкивая от себя руки, которые равнодушно тащили его внутрь.
– Говорящие деревья! – вопил парень. – Деревья! Я слышу их голоса!
Курившая на крыльце дама в тесной куртке посторонилась и осталась стоять так, со стыдливым интересом поглядывая на происходящее в холле. Парень еще кричал что-то, медленно замолкая.
– Вкололи ему, видать, – просипел идущий мимо дед. – Повезло. – И пошел дальше, мерно лопоча под нос.
Уля с ужасом проводила его взглядом. Теперь ей казалось, что все кругом больны. Каждый стоящий тут, затягивающийся сигаретой и мокрым воздухом осеннего утра, идущий, едущий, принесший справки на подпись, словом, любой из них нездоров. И не только здесь. Вообще все кругом тащат в себе груз мучительной болезни, просто кто-то умеет скрывать его, а кто-то нет. В этом и есть наука жизни – прятать сумасшествие настолько глубоко, чтобы самому поверить в свою нормальность.
Но Уля не справлялась. И выхода было два – пойти сейчас в больницу, где еще бьется затихающий парень, или закончить все самой. Не тянуть муку. Не видеть больше ничего. Шагнуть вниз с высокого моста. Или на жужжащие под скорым поездом рельсы. Что угодно, только бы не чувствовать полынь, разливающуюся вокруг, как талая вода.
Уля выронила из рук смятый квиток и пошла к станции.
– Я не сделаю этого, – шептала она, пока ноги несли ее к станции.
Мимо проехала скорая, тетушка, идущая впереди, шарахнулась в сторону и наступила прямо в лужу. Уля ушла от столкновения, но обернулась и посмотрела тетушке прямо в глаза – карие и водянистые.
– Я не сделаю этого, – повторила она, надеясь и страшась, что в ответ ей пахнет полынью.
Это было бы знаком. Четким и понятным, будто его огромным транспарантом развернули в небе. Если сейчас, пока она идет к станции, чтобы закончить все одним махом, во встреченном незнакомце появится смерть, Уля шагнет вниз с моста. Отдаться случаю было удивительно приятно. Так долго она сама принимала решения, выворачиваясь наизнанку, лишь бы протянуть, выстоять, смочь. Чтобы все рухнуло за одни сутки. Ее уволят с работы, выгонят из комнаты, а денег не хватит даже на еду. Выходит, она проиграла.
Но полынь медлила. Тетушка отвела взгляд, выбралась из лужи и поспешила по своим делам. И все остальные – тоже. Восточного вида парень с точеным лицом. Рыжеволосая девушка с длинной косой, в ее руках надрывался мобильный, и она смотрела на экран с таким восторгом, что Уля залюбовалась. Потасканная девица в мини. Грузная тетка в несуразном пальто. Мужик без куртки. Две щебечущие девочки с рюкзаками. Стайка китайцев с фотоаппаратами и счастливым прищуром. Женщины-мужчины-дети. Старик в тяжелом полушубке. Хромая овчарка с порванным ухом. Все они шли мимо, не замечая Улю, рассеянно скользя по ней взглядом или смотря в упор. И ни в одном из них не было полыни.
«Я не сделаю этого», – поняла Уля.
В голове зазвучал насмешливый голос Аллочки. Она торжествовала, сообщая дурные новости, не потому что Уля была врагом. Просто ей нравилось, когда у другого случалась беда. Так она чувствовала себя лучше, защищеннее остальных. По шее пробежали колючие мурашки. Город тянул к Ульяне цепкие пальцы, а под ногтями, как во сне, была людская грязь.
Ульяна дошла до станции, купила билет и начала медленно подниматься по ступеням. Те были разбитыми, железки на них оголились. Каждый шаг давался труднее предыдущего. Пот струился по спине, в ушах громыхал пульс. Кто-то толкнул Ульяну в плечо, пробегая мимо, и она споткнулась. Кирпичная крошка больно впилась в ладони. Уля долго не могла встать, все дула на рассеченную кожу, очищая ссадины от грязи. Ранки нужно было промыть, чтобы ко всем проблемам не добавилось заражения. Но Уля продолжала сидеть на лестнице и смотреть, как набухают кровью ссадины.
– Вам помочь? – раздался озабоченный голос.
Через силу Уля подняла голову. Парень в кожаной куртке протягивал ей руку.
– Поранились? – спросил он снова.
В светлых, почти прозрачных глазах читалось сочувствие.
– Я сам постоянно тут падаю, давно пора пожаловаться куда-нибудь, чтобы лестницу починили. – Он схватил Улю за руки чуть выше разбитых ладоней и помог подняться. – С вами все хорошо?
Но Ульяна не слушала, она смотрела в глубину его зрачков. Полыни не было. Голову не вело. Желудок не стискивало когтистой лапой. Парень достал из рюкзака упаковку бумажных платков и протянул Уле.
– Вот, возьмите, – сказал он. – Кровь хоть остановите, но дома лучше обработать. – И улыбнулся. Между передних зубов у него была щербинка. – Меня Антон зовут.
Так легко было сейчас улыбнуться ему в ответ, назвать свое имя, предложить пойти куда-нибудь. Просто поболтать с кем-то таким – простым и понятным. Тем, кто остановится посреди суматошного дня и протянет руку. Не было никакой полыни. Уля ждала знака – чем это не знак?
Только кто мог дать ей слово, что полынь не вернется, когда они уже сядут за столик и разольют по кружкам чай? Или потом, когда будут болтать о чем-нибудь отвлеченном? А если у них, ну вдруг, что-то сладится, и на втором свидании этот милый Антон попробует поцеловать ее, а она разглядит в его взгляде смерть, какую-нибудь особенно страшную и кровавую. Что будет тогда? Снова взбираться на мост? Зачем, если она уже здесь?
– Спасибо. Со мной все в порядке, – холодно ответила Уля. – Правда, спасибо. Мне пора.
Она отряхнулась и побежала вверх по лестнице, оставляя разочарованного Антона за спиной. Добралась до последней ступени и только потом разрешила себе выдохнуть. Руки саднило. Оставалось дождаться прибытия поезда и шагнуть вниз.
По перрону сновали люди. Кто-то пытался проскочить без билета, кто-то пробовал перепрыгнуть через забор. Ветер принес с собой далекий гудок. Электричка была рядом.
Уля перегнулась через перила. Пустота, разделяющая мост и землю, казалась бесконечной. Успеет ли она понять, что умирает? Будет ли больно? А страшно? Страшнее, чем сейчас? Может ли вообще быть страшнее, чем сейчас?
– Ты не сделаешь этого. – Кто-то подошел к ней и встал позади, Уля чувствовала чужое дыхание. – Ты не прыгнешь. Я знаю.
Она обернулась. Рядом стоял бездомный из утренней электрички – грязные обноски пуховика цвета хаки, старая шапка, перчатки с оголенными пальцами.