Новый день. Коллекция повестей и рассказов для медленного чтения
- -
- 100%
- +
– Прекрасно! Великолепно! Charmant1! – воскликнул Критик.
– Ну дальше! Что же было дальше?! – поторапливал Писательницу Профессор, который из студента четвёртого курса превратился в мальчишку, обожающего остросюжетные истории.
– Дальше, когда он привозит её в реанимацию, он знакомится там с красивенькой медсестрой, которая не прочь закрутить с ним роман. Он даёт ей свой номер телефона, чтобы та позвонила ему, когда очнётся девочка, но он же знает, для чего ей нужен номер. Он ловелас, у него было очень много любовниц, поэтому, когда она позвонила ему среди ночи, он всё сразу понял. Он приехал в больницу, девочка была ещё без сознания, медсестра сама затащила его в какое-то помещение и… Ну вы меня понимаете…
Даже при свете настольной лампы было видно, что Критик и Профессор очень смутились. Ни у кого из них не было любимых женщин, а саму Писательницу они воспринимали больше как друга или младшую сестричку, но не как даму. Критик опустил глаза, ковыряясь потухшим окурком в пепельнице, боясь вытряхнуть из неё всё содержимое. Профессор сделал вид, что ничего особенного не происходит, и, будто извиняясь, произнёс:
– Ну а дальше что было?
– Дальше? – переспросила Писательница, очнувшись от смущения. – Дальше… А дальше пока ничего не придумано, только концовка. В общем, эта девочка – её звали Мечта – погибает от пули снайпера. Потом хакер сидит на её могиле и, целуя холодный гранит, говорит, что любит её.
Все молчали. Писательница подняла взгляд на сидящего напротив Профессора, наполненный столь неожиданной нежностью, что тот, смутившись, опустил глаза. Писательница поняла, что делает что-то не то, и, пытаясь сгладить неловкость, зевнула и как ни в чём не бывало спросила:
– Может, кофе?
Профессор послушно встал и, не глядя на подругу, направился на кухню заварить его. Вскоре чёрный крепкий кофе без сахара, как любили все трое, стоял на журнальном столике в крошечных чашечках.
– Я за собой начинаю наблюдать некоторые странности, – сказал Профессор, отпивая из своей чашки, – иногда мне представляется, как будто всё происходящее уже когда-то было…
– Déjà-vu, – протянул Критик.
– Да, возможно, и так, – согласился Карницкий. – Вот, например, когда я только что варил кофе, мне показалось, что то же самое: кухня, кофе, ночь – всё я уже видел.
– Это, наверное, из снов, – предположила Писательница. – Мне тоже иногда чудится, что совершенно незнакомые места я уже видела, что совершенно незнакомых людей встречала. И про кофе я помню сон. Помнишь, Артур, – имя Карницкого она произнесла с ударением на первый слог, как по-английски, – помнишь, когда тебя впервые напечатали, мы все заснули прямо за столом? Помнишь? Так вот, в тот день я во сне точно так же, как мы сейчас, пила кофе.
Критик и Профессор переглянулись с хитрыми улыбками на лицах.
– Да, ну и приключеньице ты нам учинила, дорогая Катрин, в день празднования Профессоровой победы, – заметил Онегин.
– Я бы сказал – в ночь, – уточнил Карницкий.
Писательница рассмеялась. Все наперебой начали вспоминать события той злосчастной ночи. Для большей связности рассказа мы приведём всю историю полностью.
Примерно год назад, в начале октября, когда на улице ещё было не совсем сыро и осенние дожди не были постоянными, рано утром, до лекций в институте, Критик позвонил Профессору домой.
– Привет! Поздравляю! – радостно крикнул он в трубку.
– Привет, с чем поздравляешь? – сонно ответил Профессор, разбуженный телефонным звонком.
– Как?! Ты ещё не знаешь?!
– Не знаю. А что я должен знать?
– Ты смотрел сегодняшнюю почту?
– Нет, я только что проснулся.
– Посмотри! Там… Ну ладно, не буду говорить, что там, – сам увидишь.
– Не тяни резину, пока я до ящика доползу, столько времени пройдёт. Выкладывай, какие новости?
– Там! В «Литературной губернии»! Ты! На второй полосе!
– Что?!
– Повторяю: твой рассказ, который ты им посылал, опубликовали на второй полосе. Поздравляю!
– Как?!
– Ты что, невменяемый, что ли? Может, попозже позвонить, когда ты проснёшься?
– Не может этого быть!
– Не веришь – сам посмотри. Я-то лучше тебя вижу. Я не мог ошибиться. Да. «Литературная губерния», сегодняшний номер, вся вторая полоса. Жди гонорара и рецензий. Я, может, тоже свою напишу.
Профессор молчал. Он потерял дар речи. Свершилось то, чего просто не могло свершиться. Карницкий решил посвятить жизнь науке, а писательство было лишь его хобби. Он всегда сочинял детективные истории шутя, заранее зная, что ни один редактор даже и читать их не станет, а тут опубликовали. Да ещё и на второй полосе.
В глубине души, втайне даже от самого себя, Карницкий мечтал быть принятым, популярным, читаемым совершенно незнакомыми людьми, мечтал, чтобы, когда он называл свою фамилию, его узнавали. А уж как он хотел увидеть свой текст напечатанным!
Профессор отправил свой последний рассказ под названием «Июльский лёд» в «Литературную губернию» несколько месяцев назад. И сделал это по настоянию Критика. Рассказ был большой, поэтому-то он занял всю полосу и, возможно, был напечатан не полностью. Карницкий был занят всё это время написанием курсовой и совсем забыл про рассказ. И тут, в одно пасмурное осеннее утро, до мелочей похожее на все остальные, он появился на второй полосе областной литературной газеты.
– Ну и чего мы молчим? – прервал тишину в трубке Критик. – Иди отсыпайся, счастливец! Когда придёшь в себя, дай мне знать. И помни, – заключил Критик, перед тем как положить трубку, – ты сегодня проставляешься!
Профессор простоял с трубкой в руках ещё с полминуты. Сначала он просто ничего не понял, затем до него стало доходить, что совершилось нечто невозможное, но потом его критичный ум поставил под вопрос эту нереальную новость, и он решил, что это всего лишь шутки Онегина. Но, несмотря на своё решение, он наспех умылся и спустился вниз посмотреть утреннюю почту. Ящик он открывал дрожащими руками и газеты не разворачивал, пока не принёс их домой. В гостиной он присел в кресло, вытянул из кучи периодики свежий номер «Литературной губернии» и долго рассматривал первую полосу, будто пытаясь рентгеновским зрением увидеть свой текст на второй полосе. Как только он смог справиться с сильнейшим волнением, распахнул газету на следующей странице и зажмурился. Открыв один глаз, он смутно при утреннем сумеречном свете увидел в центре полосы огромными буквами надпись: «Июльский лёд», затем поменьше: «Детектив сезона», и ещё меньше, прямо под названием рассказа: «Артур Карницкий».
На любимый спецкурс по древнегреческому языку Профессор не пошёл. После двенадцати дня на квартиру обрушился град телефонных звонков: узнав, что Карницкого нет на парах, и желая поздравить его, молодые писатели с филфака звонили на домашний и сотовый.
– Почему-то все считали тогда мой опубликованный рассказ нашей общей победой, – говорил уже намного позже Карницкий, вспоминая об этих днях абсолютного счастья.
Критик купил на профессорские деньги целый ящик шампанского, сделал всё возможное, чтобы очистить свою квартиру от родителей дня на два. Созывать всё писательское общество не стали: Карницкий обещал угостить их на свой гонорар, а пока собрались только втроём.
Раннее утро. Солнце только подумывало о том, чтобы всходить. Предрассветные сумерки. Светлое серое небо. И тишина такая, что шёпот эхом разносится по улице.
Профессор всё ещё сидел за столом, допивая вторую бутылку шампанского, и заплетающимся языком рассказывал друзьям какой-то занимательный случай, какой – он потом не мог вспомнить сам. Вдруг Писательница встала со стула, довольно твёрдым шагом отправилась к окну, запрыгнула на подоконник и громко крикнула:
– Эй! Слушайте, господа!..
Господа подползли поближе к окну и покорно стали слушать.
– Я сейчас докажу, что я не девчонка, а самый настоящий парень, причём ничуть не хуже вас!
Карницкий и Онегин ничего не поняли. Во время их замешательства Писательница ловко распахнула окно и выбралась на карниз. Первым это увидел Профессор – всё действие алкоголя мгновенно улетучилось. Он ринулся к окну схватить сумасшедшую, но не успел: она быстро, да ещё и пританцовывая, двигалась по узкому карнизу к окну спальни. Критик жил на четвёртом этаже.
Срочно нужно было что-то делать. Заметив, что хозяин квартиры тоже протрезвел, Карницкий скомандовал ему:
– Ловите её внизу! – И почти вытолкнул Критика за дверь квартиры.
Сам он вбежал в спальню, распахнул окно со скрипящей рамой и выглянул наружу. Писательница была ещё на карнизе и маршевым шагом шла ему навстречу.
Профессор в ужасе не знал, что кричать ей и кричать ли вообще. Он молча стоял, наполовину снаружи, пока из подъезда внизу с шумом не выскочил Критик.
– Катрин! Осторожнее, Катрин! Ты меня слышишь? – орал во всё горло Онегин и, наверное, разбудил полквартала.
Через несколько мгновений Писательница уже была у самого окна, Карницкий с замиранием сердца как можно крепче схватил её и втащил в комнату. Она повисла у него на шее так, что нос Профессора уткнулся в самую её макушку. Даже от волос Писательницы пахло выпитым шампанским.
– О! Какой пассаж! – воскликнул вошедший в спальную Критик. – Я чуть от страха не помер, а они тут обнимаются.
– Замолчите, – поморщился Карницкий. – У меня голова болит. Отведите лучше нас на кухню. Нужно выпить успокоительного.
Критик сам не знал, где лежит в его квартире успокоительное и есть ли оно вообще, но, когда Профессор нетвёрдым шагом подошёл к холодильнику и вытащил оттуда бутылку водки, он всё понял…
– Да, это было так, – смеясь, произнёс Профессор, когда все воспоминания и переживания были высказаны. – Но теперь ничего нет. Где я, кто я? Разве я пишу для «Литературной губернии»? Или печатаюсь ещё где-то? Да обо мне забыли на второй же день.
– Для того чтобы печататься, нужно писать, – многозначительно заметил Критик, – а кто-то у нас ничего не записывает.
– Мои детективы – это баловство, им грош цена, – парировал Карницкий.
– Ну конечно, а диссертация по филологии – это так важно! – воскликнул Критик. Профессор метнул в него недружелюбный взгляд.
– Ну, ну, дорогие мои, – примиряющим жестом соединяя руки двух друзей, произнесла Писательница. – Скажите, а ведь вправду эта ночная история год назад – прекрасный эпизод для какого-нибудь не менее прекрасного романа.
– Какого романа? – спросил Критик, и в зелёных глазах его появился лукавый огонёк.
– Поживём – увидим, – улыбнулась Писательница.
На этой многообещающей фразе они и завершили свой вечер, медленно перетёкший в сумрачное утро с небом, накрытым светло-серым пуховым одеялом.
Глава вторая, в которой Писательница впервые начинает писать
Почти полгода Писательница работала над своим рассказом. Он получался никак не более двадцати печатных страниц и совсем другой, нежели тот, что был задуман вначале, сюжет которого она рассказывала полгода назад на писательском вечере. Ей таки удалось вклеить в него идею об актёрстве в жизни, но для этого пришлось отказаться от сюжета. Причём пожертвовала она обеими сюжетными линиями и очень об этом сожалела. Наша Писательница, вообще говоря, о многом стала сожалеть.
Писательница изменилась, и по её рассказу можно было проследить эти перемены. В нём главным стал не сюжет, а идеи. Сюжет как бы и не двигался: рассказ состоял только из статичных и полустатичных картин, пространных описаний каких-то необыкновенно красивых пейзажей, интерьеров и сцен. У нашей Писательницы вдруг откуда-то взялось присущее всем романтикам чувство прекрасного. И что особенно важно: она стала писать совершенно о другом. О том, что воспевали Поэт и Драматург. Она стала писать о чувствах. Наша героиня сама испытывала какие-то непонятные, смутные чувства, как-то совсем по-другому начала ощущать мир и, замечая это, очень сожалела.
Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала эту стройную миниатюрную девушку с длинными вьющимися волосами, отражающуюся в нём. Она уже не могла спокойно высмеивать свои новые причуды: их стало слишком много. Маленькие аккуратненькие каблучки, туфельки с бантиками, платья с цветочным узором, открытые плечи, шали, кольца, косы и ленты. Это была совершенно другая писательница, наподобие двух блондиночек в писательском обществе, что пишут любовные романы в три-четыре печатных страницы. В ней не осталось вроде бы уже ничего от прежней, даже очки исчезли с её лица, их заменили контактные линзы. Тогда все увидели её большие серые глаза.
Всё это Писательница в себе замечала, и ей было очень стыдно. Как будто кому-то дала слово не изменяться и не сдержала его. Поэтому наша героиня с ещё большей силой пыталась доказать своим друзьям, что она всё та же. Писательница стала ещё больше шалить, пропускать занятия или приходить на них в нетрезвом виде или с бутылкой чего-нибудь в руке, так что в деканате поговаривали о её отчислении. Однажды Писательница поспорила с одним из небедных студентов, что выпьет две бутылки вина сразу. Причём она выиграла пари, а на полученные деньги устроила ещё один винный пир, пригласив на него всё писательское общество.
Теперь имя второкурсницы Кати Толстой, которую кто называл Кейт, а кто и Катрин, стало известно всему факультету, а сплетни поползли и дальше, наконец дошло до того, что она стала предметом для разговора во всём институте. Некоторые восхищались ей и пробовали подражать. Некоторые, особенно те, кого называют «слишком девочками» или просто «блондинками», осуждали её и плели о ней сплетни.
Профессор никогда бы и не подумал, что его названая сестрица доставит ему столько хлопот. Он и Критик, да и вообще все писатели, которые всегда во всех спорах принимали её сторону, устали защищать её от насмешек за глаза. Если же кто-то осмеливался сказать ей что-то в глаза, она всегда находила что ответить. Этому она научилась у Профессора. Поэтому решались далеко не многие.
Что-то странное творилось с нашей Писательницей. И это замечали все её близкие. Намёк на отчисление не на шутку напугал родителей, а когда они пытались провести с ней воспитательную работу, она сбежала. Просто взяла и ушла из дома к Профессору, забрав кое-какие вещи и ноутбук. Названый брат, конечно, приютил её, но потом вынужден был выдать перепуганным родителям.
Но порой она была печальна, просто сидела у окна и смотрела на простирающуюся в обе стороны аллею главной улицы города, как по ней, особенно вечером, после работы бегут молодые люди и девушки. Смотрела на влюблённых, назначивших свиданье прямо перед её окном. И думала.
А иногда, сидя в кресле, она глядела на стоящего рядом Профессора каким-то странным и нежным взглядом. Карницкому в такие моменты становилось не по себе.
В один февральский морозный вечер по аллейке, засаженной дубами, медленно шли Писательница и Профессор. В руках они несли пакеты с книгами, только что купленными на книжной ярмарке.
Крупными чистейшими хлопьями, кружась, падал снег и серебрился в лучах заходящего розово-фиолетового солнца. Оно уже почти закатилось за горизонт между домами, и те отбрасывали длинные синие тени. Зажглись жёлтые фонари.
– Не знаю, как ты, но я люблю книжки без диалогов, – говорил Профессор, размеренно вышагивая по присыпанной снегом дорожке.
– Ну, понятно, привык, наверное, читать своих Аверинцевых и Гаспаровых, – засмеялась Писательница. Она была счастлива: приобрела полное собрание сочинений их с Профессором любимого Дойля, её обожаемую Агату Кристи и её новую страсть – Шарлотту Бронте.
– Нет, – улыбнулся Карницкий, – книга без диалога производит какое-то приятное впечатление. Сразу видно, серьёзно написано. И точно можно её читать. А то – диалоги… В стиле бульварных романов.
Писательница чуточку помолчала, подумала: говорить ему или не говорить? И сказала:
– А у меня в рассказе пока нет ни одного диалога. И не будет. Надеюсь, так получится. Ну там есть, конечно, слова героев, но они по-другому оформлены. Не как прямая речь.
– Это же прекрасно! – удивляясь, воскликнул Профессор. – Правда, Кейт, это очень хорошо… Да, хорошо.
Замолчали. Иногда писатели любили молчать: так можно было спокойно подумать о чём-то своём. Тут Карницкий заметил в руке Писательницы пакет с книгами. Что ж это она несёт его сама?
– Кейт, давай я помогу, – сказал он и отнял у неё пакет. – Совсем забыл.
Писательница удивлённо на него посмотрела, а потом продолжила прерванный разговор о книгах:
– Я вот в своём рассказе всё время пытаюсь избавиться от речевых штампов. Ну скажи, как лучше написать: «шёл дождь» или «лил дождь»? – спросила она и сразу предложила свой ответ: – По-моему, лучше «лил дождь», потому что «шёл дождь» – это штамп, и, на самом деле, как может дождь идти? У него что, ноги есть?
Профессор улыбнулся и задумался. Писатели сели на заснеженную скамейку, перед этим её расчистив перчатками.
– А по-моему, одинаково: что «шёл дождь», что «лил дождь». И так, и так можно, – ответил Профессор, закуривая трубку.
– Ну, написать можно что угодно. И Поэт наш тоже пишет, и блондинки тоже пишут. Другое дело – как, – усмехнулась Писательница, блуждая глазами по перьевым кронам деревьев. – Я, когда пишу, куда-то просто пропадаю. Как будто меня нет вообще. Я не замечаю времени. Да я вообще сейчас времени совсем не замечаю. Живу вне времени, вне пространства… Знаешь, я сейчас всё это говорю, потому что постоянно только и думаю о своём рассказе. Меня сейчас вообще только одно интересует – мой рассказ. Меня сейчас совершенно не волнует, что я ем, как я сплю, мытые у меня волосы или не мытые, как я одеваюсь… Всё это я делаю будто на автопилоте.
Профессор внимательно посмотрел на Писательницу. Густые волнистые волосы её были чистыми и, разбросанные по плечам, блестели из-под навалившегося на них снега. Маленький серый беретик съехал на затылок, обнажив её белый и высокий лоб.
– Такого раньше со мной никогда не было. Я перечитываю только что написанный эпизод и думаю: «Это я написала или не я?» Я думаю, что я так никогда уже не смогу писать. Это будет последний рассказ.
Профессор испугался, подавился дымом и закашлял.
– Как последний?! – прохрипел он.
– Ну, не совсем последний, а последний именно так написанный, – поправила сама себя Писательница. Она сидела, подперев подбородок ладонями, а потом встала со скамейки. – Я так больше не смогу написать: такой стиль вынимает у меня столько сил, что я больше одного эпизода в день писать не могу.
Она ходила вокруг скамейки, всё время заинтересованно поглядывая на коротенький клочок льда на дорожке.
– Артур, – хитро улыбаясь, обратилась она к Профессору, который задумчиво курил или просто порой грыз мундштук, – вы не подержите меня? Я хочу прокатиться.
Карницкий взглянул на лёд и усмехнулся:
– Кейт! Какой же вы ещё ребёнок! – А потом встал и, прикусив мундштук, не разжимая зубов, добавил: – Давайте руку.
Писательница кокетливо подала ему свою маленькую ручку, изображая из себя благовоспитанную барышню. Он принял её руку и побежал вместе с Писательницей ко льду.
– Катитесь! – прокричал ей Профессор и в самый страшный для неё момент вступления на лёд выпустил её руку.
– А-а-а! – крикнула Писательница, тут же поскользнувшись, пролетев несколько метров по ледяной дорожке и приземлившись прямо в сугроб. Профессор хохотал, стуча зубами о мундштук.
– Ах вы негодяй! – смеясь, набросилась на него с кулаками Писательница. – Какой же вы джентльмен, когда позволили даме так некрасиво упасть?! И ещё гогочете как гусь!
– Это я гусь?! – прыснул Карницкий, выронив-таки трубку из рук. – Сейчас я с вами разделаюсь!
– Посмотрим, кто кого! – умильно пригрозила Писательница и первая бросила в Профессора снежный комочек. Снежок попал Карницкому по руке, и тот не заставил себя ждать с ответом.
– Ну, держитесь! – крикнул он и помчался за подругой.
Писатели гонялись друг за другом по аллее, бросаясь друг в друга снежками. В конце концов, оба лежали навзничь в сугробах, все в холодных тающих хлопьях, и смотрели на деревья, опускающие на них ветки под тяжестью снега, и на снежинки, падающие на них с уже тёмного неба.
– Мда… – смахивая снежинки с носа, протянул Карницкий, с румяными щеками, потерявший где-то свою кепку, и продолжил рассуждать о писательстве: – А у меня несколько другая история. Хотя Сомерсет Моэм и говорил, что достаточно писать по три часа в день, я предпочитаю писать весь день, с утра до вечера, с перерывами разве что на обед и ужин. Но я постоянно занят, и времени у меня на литературу не так много, как у того же Моэма, который мог позволить себе писать каждый день. Поэтому я мало пишу. Мне для этого каникулы нужны. Причём летом обычно не пишется, потому что жарко. Вот если только плохая погода будет, с дождиком так, чтоб можно было весь день сидеть дома, смотреть, как он поливает стёкла, и писать… Зима – самое то для писательства. Но лучше всего осень.
Помолчали.
– Знаешь, а у тебя никогда не было такого ощущения, будто это не ты сам пишешь, а тебе диктуют? – задумчиво произнесла Писательница, положив руки в карманы.
– Было. И есть, конечно. Оно всегда есть, такое ощущение. Постоянно. Кто-то будто водит моей рукой, – говорил Карницкий, наблюдая летящие на него с чёрной выси белые точки. – Кто-то… Я думаю, это Творец. И не каждой рукой водит Творец. Не думаю, что это можно сказать о наших блондинках с их любовными романами. И это большой дар, когда твоей рукой начинает вести Творец. И не всякому он дан, этот дар… Знаешь, Кейт, я, может, только из-за того и придумал писательское общество, чтобы те, кому это дано, не потеряли его.
– И правильно сделали, – подтвердила Писательница.
Они опять замолчали. Каждый думал о своём: она – о рассказе, он – о писательском обществе.
– А ты знаешь, я недавно разгадала один писательский секрет, – Писательница нарушила тишину, воцарившуюся на опустевшей аллее.
– Какой? – заинтересовался Профессор и попытался приподняться на локте, но ещё больше погрузился в снег.
– Я думаю, что хорошее литературное произведение должно содержать в себе все виды искусства. Например, образы должны быть красочными и яркими, как в живописи. Эпизоды – как в кино. Движение сюжета – как танец. Ещё в произведении должна быть своя музыка. Своя мелодия, которой подчиняется сюжет. И когда найдёшь эту мелодию, эту нужную тональность, то всё пойдёт само собой. Оно из тебя как будто само выливается… А ещё интересно, что писателю приходится быть одновременно и актёром, и режиссёром. То есть влезать в шкуру всех своих героев и при этом говорить «верю» или «не верю»!
– Забавно, – усмехнулся Профессор. – Очень оригинальная идея. Вечно вы что-то нафантазируете!
– Это я-то фантазирую! – иронизировала Писательница, притворяясь обиженной. – Это вы великий фантазёр, вы всегда напридумываете такого… Вот ваш герой Джеральд Дали – тоже сплошная фантазия. Даже имя-то какое!
– И что вы имеете против фантазий? – скорчил серьёзную мину Профессор. – И против моего героя? Сейчас получите ещё одну снежную порцию!
И снежок уже полетел в Писательницу, но она вовремя успела удрать на безопасное расстояние.
– За своего героя я буду драться! – смеялся Карницкий. – Даже с вами, Кейт! И не посмотрю на то, что вы Писательница, да ещё и талантливая.
Профессор взглянул на свою подругу в снежном одеянии и понял, что вместо талантливой надо было назвать её красивой. У Писательницы горели глаза от восторга, щёки и губы зарумянились на морозе, волосы растрепались. Она сжимала в руке берет, который слетел с её кудрявой головы во время снежной битвы. Но Писательница была совсем не похожа на Снегурочку, скорее на Снежную королеву, только добрую.
– Что случилось? – улыбнулась Писательница, увидев замешательство Профессора.
Карницкий очнулся, поморщил брови и, посмотрев на часы, прозаично заметил:
– Пойдём домой.
Писатели нашли на одной из скамеек свои книги и медленно зашагали по заснеженной аллее дальше, домой, приминая пушистый снег подошвами сапог.
Наконец-то в один мартовский вечер был дописан последний эпизод рассказа. Писательница позвонила Профессору.
– Привет! Я его дописала!
– Дописала! Поздравляю! Теперь ты оправдываешь своё прозвище.
– Оправдываю! Теперь я точно Писательница!.. О, ты даже представить себе не можешь, как я сейчас счастлива. Я сейчас весь мир люблю!
– Почему же не могу представить. Ты меня обижаешь! – засмеялся Профессор. – Я очень тебя понимаю.
– Боже, Боже мой, как же я счастлива!.. Я так долго, так долго его писала!.. – восклицала Писательница и, усмехнувшись, прибавила: – Обещаю, что не напьюсь!
Профессор расхохотался.
– Почему же не напьёшься?! Такому случаю не помешало бы шампанское, чтоб пена… чтоб пробка – в потолок! Как у Пушкина. Чтоб штукатурка отвалилась!