Альтруистка

Глава 1

– Здравствуй, моя гречанка! – Филипп впервые назвал её своей, и это не укрылось от её неискушенного слуха. Она почувствовала, как потеют ладошки, а по затылку и по кончикам пальцев от удовольствия рассыпаются колючие звёздочки. Но ей было не до кокетства, чутьё подсказывало, что они уже не наедине друг с другом, – что-то третье, враждебное, вклинилось между ними, причём стремительно и вероломно. Что-то, чего вчера ещё не было, или было, но в таком крохотном зачатке, что не разглядишь невооружённым глазом.

В воздухе, обычно пропитанным ароматом цветов, которыми изобиловал город, стоял теперь навязчивый, потный и удушливый запах болезни. Она не была врачом, но многое улавливала интуитивно: возможно, благодаря младости лет, пока сознание ещё не затуманено различными предрассудками.

– Какая же я гречанка, Фил? Моя родина, как и твоя, – там, в загадочной России.

– Вот именно, загадочной… Когда теперь туда вернуться?

– Зная моего отца, это вполне возможно. Дела позовут, и мы снова пустимся в дорогу. Не то, чтобы я была этому совсем не рада… Но Россию я боюсь. Я была там всего пару раз, да и то очень маленькой, так что я уже ничего толком и не помню, кроме чувства какой-то огромности и нереальности происходящего.

– Ты говорила, что у тебя там бабушка и дедушка?

– Мамин отец и папина матушка, но не только они. Мой отец постоянно ведёт с переписку с разными учёными, отсылает им какие-то фотографии, гербарии. Недавно вот пришло письмо от принца Ольденбургского, чему папенька был несказанно рад. Весь вечер потом был шальной, как ребёнок… Мы поедем в Россию вместе, Фил, мы ведь хотели, помнишь?

Как по иронии судьбы, Филипп закашлялся, рождая в её неокрепшем, детском мозгу осознание чего-то страшного, с чем она не сможет справиться.

– Что-то мне подсказывает, что я уже больше не смогу вернуться в Россию, и золотые луковицы кремлевских храмов так и останутся для меня только на картинках, – с сожалением проговорил Филипп, ладонью стирая красноватую слюну с бледных губ.

Всего лишь несколько дней назад, эти губы, полнокровные, пышущие здоровьем и нежностью, дрожащие от переполнявших юношескую грудь чувств, едва касались её шеи, там, за мочкой правого уха, где кожа наиболее нежна и чувствительна. Она ощущала его пылкое дыхание и растворялась в этом моменте, не желая возвращаться в реальность. Ей было все равно, что бедняки-китайцы беззастенчиво рассматривают их, высунув гладкие круглые лица из чёрных окон своих фанз, накрытых, как грибы – шляпками, разваливающимися соломенными крышами. Ей было все равно, что под ногами нет-нет, да пробежит в поисках пропитания огромная серая крыса. Ничего этого не существовало сейчас, а реальными были только эти заросли цветов, источавших какие-то диковинные ароматы, и пальцы Филиппа, которые всё смелее сжимали её локотки и влекли-влекли куда-то назад, в бездну его объятий.

Она чувствовала его сильные руки и набиравшую мощь молодую грудь, но заставляла себя стоять, не поддаваться очарованию момента, – не потому что ей было страшно, что всё это происходит с ней и с ним в первый раз, а потому что ей как раз не было страшно, потому что она твёрдо верила и ему, и себе. Она хотела просто продлить момент, поднять его на предельно возможную высоту, ощутить предельную частоту колебаний своего чувства.

Филипп тихонько шептал ей на ухо, делая вид, что совершенно не собирается целовать её:

– Мы скоро вернёмся в Россию, и я… попрошу твоей руки. Мы поженимся. Утром в день нашей свадьбы ты выйдешь ко мне в прекрасном белом платье, а потом я увезу тебя, и ты родишь мне сынишку, Сашку, и будет он великий, как Александр Македонский! – говорил юноша, намекая, верно, на чудесное совпадение их имён.

Она рассмеялась, просто так, от счастья. Нужно было о чем-то говорить, но говорить как раз не хотелось. А хотелось всем своим телом превратиться в нерв, тот самый, на который попадало теперь его дыхание, жадно впитывать его тепло, подобно цветку, который раскрывает лепестки навстречу солнечному свету и готов корнями выпрыгнуть из земли, чтобы только воспарить к своему светилу. Хотелось дрожать в такт вибрациям тихого голоса, который лился сейчас, кажется, не из молодого горла Филиппа, не из его упругих голосовых связок, не из недр его юношеской груди, проделывая свой таинственный маршрут за начинающим обозначаться кадыком, – а откуда-то как будто из космоса, из другой вселенной!

– Не надо, как Александр Македонский, – заверила она. – Если не ошибаюсь, его отец плохо кончил.

– Мы будем умнее, – отозвался Филипп.

Каждому новому поколению на заре его вступления в силу и свои права кажется, что оно-то уж точно будет умнее, чем все предыдущие. Но жизнь смиряет всех одинаково.

– Ой, смотри! – вдруг вскрикнула девушка и от неожиданности даже подпрыгнула на месте и тут же плотно вжалась в Филиппа. – Что это с ней?

А с ней – то есть с большой серой крысой, которая неслась прямо на них, – действительно творилось что-то странное. В любом случае, обычно крысы себя так не ведут. Она не раз наблюдала, что даже при встрече с человеком крыса старается прошмыгнуть мимо и скорее исчезнуть из поля зрения. Человек крысе не столь интересен, как, например, содержимое его закромов, и лобовой встречи этот зверь, несомненно, постарается избежать.

В последнее же время крыс на улицах стало заметно, и это не могло не встревожить человека, тонко чувствующего, что какой-то вид, незаметно перейдя в наступление, угрожает его благополучию. Крысы всегда считались ночными животными, любящими сумерки и стремящимися не вылезать без нужды в светлое время суток, тем более что летняя жара воспринималась ими тягостно. А тут прямо на тротуары стали выходить целые стайки грызунов, которые кидались под ноги, словно потеряв ориентацию в пространстве.

Крыса, которая появилась сейчас в зоне их видимости, пошатывалась, словно пьяная. Вдруг она поднялась на задние лапы, судорожным движением понюхала воздух, сделала несколько скачков, сверкая лихорадочными глазками, затем завертелась на месте волчком, после пары своих виражей харкнула кровью и упала без дыхания.

Влюблённые смотрели на разворачивающееся зрелище широко раскрытыми от удивления глазами. Появилась вторая такая же крыса, но эта оказалась более резвой и проворно перебирала лапами, скобля когтями по булыжнику, пока, наконец, ни исчезла в трещине стены одной из фанз.

– Может не стоит, Фил? – взволнованно проговорила она, почувствовав, как юноша оторвался от неё, и, наблюдая, как он направляется к крысе, попутно выбирая под ногами, чем вооружиться. – Не надо, не трогай её, она, возможно, чем-то больна…

Поздно. Филипп, к своим восемнадцати годам еще не до конца утративший мальчишеского любопытства и безрассудного бесстрашия, уже ковырялся в крысе подобранной палкой.

– Интересно же! – сказал он, и глаза его заговорщически блеснули. – Что же все-таки с ней случилось?

– Какое тебе дело до крысиных болезней?

– В сущности, никакого… Ты видела, как её вырвало кровью? Это кишки?..

Подруга, видимо, не разделяла его восторгов от зрелища мертвой крысы. Как и всякая девочка, она опасалась вида крови и вывороченных наружу кишков, бессознательно придавая этому особый сакральный смысл. А Филипп ворошил трупик крысы без особых сантиментов, без ложной жалости, – всё-таки, что ни говори, но мужчина стоит ближе к смерти, чем женщина, и не должен трепетать перед ней. Он чаще соприкасается и с этой тематикой, и со всевозможными рисками, опасными для жизни. Если наступит скорбная минута, когда у него за плечами будут стоять слабая женщина, беззащитные старики или малолетние дети, он обязан принять первый удар, поэтому сызмальства приучается не бояться глядеть в лицо смерти, в самые её глаза…

Казалось, что он и теперь не боится, просто предчувствует грядущее и сожалеет, что для него всё так рано заканчивается. Когда она, безрезультатно ожидая встречи, пришла навестить Филиппа, её проводили в комнату, которую он делил вместе с младшим братом Феликсом. Оба лежали в своих кроватях, накрытые белыми покрывалами такого же цвета, как и их кожа. Стул для гостьи поставили между кроватями, так, что она могла протянуть руку и дотронуться до одного и другого.

Семья Филиппа была не очень состоятельной, хозяйка скончалась несколько лет назад, детьми занималась экономка, а отец вкладывал средства скорее в образование мальчиков, нежели в их содержание. Поэтому Филиппу и девятилетнему Феликсу приходилось довольствоваться спартанскими условиями, но это не вызывало в них никакого недовольства. Они были благодарны отцу за его вклад в их всестороннее развитие.

– Что у тебя болит? – осторожно спросила она, ерзая на краешке стула.

Филипп улыбнулся через силу.

– Пустяки.

– Мария Николаевна сказала, что вы слегли с температурой.

– Да, может, какая-то местная инфекция прицепилась.

– Вы уже давно здесь живете, – и должны были, наверное, уже приобрести иммунитет от всех местных инфекций.

– Значит, это что-то новенькое… И вообще, лучше тебе, наверное, пока идти домой, дождаться, пока мы выздоровеем.

– Нет, я хочу остаться и помочь Марии Николаевне ухаживать за вами.

На столике напротив, между кроватями братьев, стояли несколько семейных фотографий. На одной из них была запечатлена мать Филиппа, красивая, утонченная женщина, на которую он был очень похож. Феликс пошёл скорее в отца, в его облике было больше мягкости, какой-то округлости, тогда как старшего брата отличала почти аристократическая тонкость. Рядом стояла фотография Филиппа в военной форме. Он никогда не служил, проживая вдали от родины, и эту форму ему позволил примерить какой-то заезжий друг семьи. Форма села на Филиппа, как влитая, ему не хотелось её снимать, и он упросил товарища позволить ему сделать снимок в фотоателье, на память. Филиппу очень нравилась эта фотография, хотя он не упускал случая подтрунить над самим собой, человеком без родины, который при всем своём желании не может отдать ей обычный мужской долг.

– Да, посмотри на меня такого. Лучше запомни меня таким, красивым, а не вот таким, каким видишь теперь…

– Не говори глупостей, ты обязательно поправишься! Что вы мужчины за народ такой – стоит подхватить насморк, как вы уже себя хороните! Мой отец точно такой же.

Филипп снова улыбнулся, слабенько и как-то бесцветно: было заметно, что улыбка даётся ему с большим трудом. Сам он чувствовал такую слабость, что не мог, пожалуй, оторвать руки от постели, – но ни при каких обстоятельствах не признался бы в этом любимой девушке. Жар волнами ходил по его телу: пока голова горела, ноги были словно во льду, а потом наоборот, в груди что-то булькало при каждом вдохе.

– Ты была права, – наверное, не стоило мне тогда ворошить ту крысу…

– А при чём тут эта крыса? – ужаснулась девушка.

– Да нет, ни при чём… просто так, подумалось…

Филипп стал говорить совсем тихо, у него, по всей видимости, начинался бред и ему с трудом удавалось сохранять последние капли ясного сознания.

– Фил, нет… Пожалуйста, не надо… – её глаза наполнились бессильными слезами. – А как же Россия? Как же Александр Македонский? Ты обещал…

Самые заветные мечты спутывались и плавились в жаре лихорадки, чтобы больше никогда не обрести былых форм. Тогда она ещё не знала об этом и только чувствовала какую-то щемящую остроту внутри себя, словно бы ей в грудь загнали железный шип, – не вынуть его, не переварить. Так некоторые солдаты всю жизнь носят в теле не извлечённую пулю. И она обречена была жить с этим остриём. Облик мёртвого Филиппа навсегда запечатлелся у неё в мозгу, её пронзило и пригвоздило к этому воспоминанию, хотя юноша ушёл тихо, не издав ни единого стона, только легко прикрыл глаза и глубоко вздохнул, отчего кровавая струйка, наконец, вырвавшись наружу, медленно потекла из уголка его губ, похожая на маленькую красную змейку.

Ей хотелось дотронуться до него, она занесла над его лицом руку с дрожащими пальцами, поводила ею над приоткрытым ртом Филиппа, словно надеясь уловить хоть малейшее движение воздуха, но тщетно. Подумать только, всего лишь несколько дней назад эти губы дотрагивались до её кожи, легонько, деликатно, как будто незаметно, при этом производя в ней целую бурю эмоций. Филипп ни разу не поцеловал её в губы, длил время, наслаждаясь той недозволенностью, которую сам для себя установил. А она не торопила, полагая, что у них ещё вся жизнь впереди.

– Не трогайте, пожалуйста! – голос Марии Николаевны резанул, полоснул не хуже острого ножа. – И лучше сейчас же уходите домой!

Экономку Горюнов не сразу удалось узнать из-за марлевой повязки, которую она зачем-то надела на лицо.

– Почему?

– Дома оботрите все части тела, которые были обнажены, спиртом. Одежду прокипятить! Не задавайте лишних вопросов и не теряйте времени!

Позже она узнала, что Феликс умер на следующий после Филиппа день. Мария Николаевна скончалась в конце той же недели.

Глава 2

Если бы ни отец, Оля прожила бы, наверное, жизнь скучную и тривиальную, а она этого для себя не хотела. Поэтому Олимпиаду Шишкину или, как её ласково называли дома, Олю можно было смело пробудить посреди ночи и позвать… да куда угодно позвать! Неумытая и растрёпанная, через пять минут она была уже в полной боевой готовности. Маменька заходила, бывало, к ней с гребнем, но Оля быстро научилась самостоятельно наводить на голове порядок, не чураясь простой косы, свернутой на затылке в кукиш и скреплённой шпильками. Такая крестьянская причёска, надо признать, очень шла Оле, хотя маменька и вздыхала втайне, потому что мечтала наводить своей дочке пышные локоны и замысловатые причёски.

Имя Оле дал отец, страстный путешественник, естествоиспытатель, любитель истории, который повсюду возил жену и дочку, невзирая на женские слабости и малоподьемные тяжести кочевой жизни. Со временем матушка смирилась, а Оля заинтересовалась. К тому же, глава семьи не злоупотреблял безропотностью своих дам, отчего они могли осесть и подолгу оставаться то в Греции, то во Франции, то в Китае.

1894 год как раз застал семью в Кантоне, столице провинции Гуандун. Будучи в ту пору единственным китайским морским портом, имевшим разрешение вести торговлю с другими странами, Кантон развивался особенным, ускоренным темпом и спокойно впитывал в себя европейский характер. Кантоном назвали местные земли португальцы, но Оля упрямо слышала в этом названии что-то французское, тем более что французы селились здесь с большой охотой после капитуляции Цинской империи. Англичане и французы вели с местными властями войну, получившую название Опиумной, именно с целью установить господство над этой лакомой территорией и получить возможность вести никем и ничем не ограниченную торговлю, в том числе и опиумом. Выйдя победителями из этой схватки, европейцы установили здесь сеттльмент, который не подчинялся китайским властям.

Несмотря на очевидную европеизацию, расслоение общества на богатых и бедных процветало в Кантоне столь же ощутимо, как и на остальной территории Поднебесной. Оля пропускала через себя картины увиденного с присущей её юному возрасту остротой и болью. В один прекрасный день она, конечно, проснулась с желанием перевернуть мир. Выбить из него пыль, как из старой подушки; перекроить его, как вышедшее из моды платье; надавать пощёчин старому укладу жизни, – и, может быть, тем самым вразумить его. И, конечно, она пока никому не сказала о своём жгучем желании, позволив ему медленно кипеть у неё внутри. Этот невидимый остальным жар, лихорадка, похоже, необходимы молодым людям в шестнадцать лет, являя собой как бы их внутреннее топливо. И вот что особенно интересно: этому топливу, как лаве в недрах спящего вулкана, просто необходимо бродить и набираться нужной температуры, но если вдруг невзначай рассказать об этом хоть кому-нибудь, будет тот же эффект, что снять крышку с кипящей кастрюли. Поэтому Оля и скрытничала, даже с маменькой, – хотя та была в высшей степени эмпатична и сострадательна – не решалась поделиться сокровенным.

На самом деле, маменька была для Оли эталоном женщины, но именно из-за этого дочь боялась обнажить свои душевные страсти, – вдруг бы они показались Ирине Федоровне не идеальными? Оля старалась подражать матери, но не знала, с какой стороны к этому подражанию подступиться. Ей казалось, что она идёт в обратную от матери сторону. Вкупе с частыми переездами, сменой места жительства, порой кардинальной и крутой, пейзажей, окружения, знакомых, которые крутились перед глазами девочки какой-то сумасшедшей вереницей, с необходимостью изучать, чтобы хоть как-то изъясняться с местными, разные, зачастую абсолютно непохожие друг на друга языки, окунаться в чужеродные обычаи, у Оли сформировался особый тип поведения, независимый и даже непокорный.

«Чтобы чего-то добиться, я должна уметь говорить нет, даже самой себе», – похоже, со временем это стало негласным девизном девочки.

Она с большим любопытством осматривала местные достопримечательности и фанзы бедняков. Раньше эта культура была совсем чуждой Олимпиаде, и перед переездом в Китай она была уверена, что ей никогда не удастся полюбить его культуру и обычаи. Еда здесь была странная и даже порой отвратительная для европейца, привыкшего к совершенно иной кухне. Хорошо, что папа привёз сюда их повара, который из местных продуктов делал вполне сносную и привычную для них еду. Будучи подростком, Оля ела немного. Её отказ от еды походил на капризы, но есть ей действительно не хотелось, особенно в летнюю жару. Девушка вполне могла подкрепиться сырой морковкой или огурцом. И всё больше гуляла, смотрела, впитывала, ища, как бы полюбить своё новое место жительства и куда бы приложить свою неуёмную энергию.

Куда только ни заводило Олю её желание быть полезной вкупе с жаждой сделать этот мир лучше и прекраснее! Начала она с вполне благовидного занятия: помогала в лавке, ассортимент которой наполовину состоял из книг, и наполовину – из чая и местных сувениров. Лавка пользовалась успехом, – она находилась в самом центре города, – и туда любили заглядывать путешественники, сходившие в порту, а также местный бомонд, которому нужно было как-нибудь скоротать время. Владелец лавки собственноручно заваривал для гостей чай, переливая ароматную жидкость различных оттенков из прозрачного чайничка в глиняный и обратно. По сути, никакого другого смысла в этих манипуляциях не было, кроме как потешить публику. Иногда он просил Олю переводить своё витиеватое повествование о каком-нибудь сорте чая, и девочка, не совсем разбираясь в тонкостях искусства чаепития, несла околесицу, выдуманную на ходу. Но гости оставались довольны, хваля напиток и интереснейший рассказ, погрузивший их в «аутентику»… выдуманную русской девочкой, которая была рождена на берегу Эллады в семье русских путешественников.

Нередко захаживали матросы с кораблей, просто поглазеть на содержимое витрин. Они не особо раскошеливались, берегли деньги на местных проституток. В такие моменты китаец приказывал Оле спрятаться под прилавком и сидеть там, как мышка, – он клятвенно пообещал отцу Оли, что будет оберегать девочку от мужского внимания. Сам он услужливо стоял, то и дело отпуская короткие поклоны в сторону гогочущих матросов, с неизменно приветливой улыбкой на губах, которая ещё значительнее вычерчивала «гусиные лапки» в уголках его раскосых глаз. Оле, честно сказать, становилось жаль старого китайца, который был весь изранен в стычке с английским отрядом у моста Балицяо в 1860 году и лишь чудом избежал смерти, – а теперь вынужден заискивающе улыбаться иностранным матросам, которые, думая, что владелец ничего не понимает, злостно шутили над его лавочкой. Сама Оля, скрючившими в неудобной позе под прилавком, понимала многое, и грубые насмешки матросни разжигали в ней желание подняться во весь рост и надавать пощёчин по их небритым брылям.

Вскоре, как бы ни нравился Оле внутренний мирок лавки с его особым запахом: от бодрящего аромата зелёного чая до терпкого, источающего запашок костра и вяленой колбасы, красного; с его переливчатой игрой света и тени, посреди которой оседали крохотные пылинки; с его разноголосьем, привозившим и увозившим приветы в разные точки мира, – она ушла оттуда. Это было не то, к чему стремилась её мятежная душа. Оля была здесь нужна, но её не удовлетворяло стояние за прилавком, она хотела приносить какую-то более значительную пользу. Она хотела приносить себя в жертву. А жертвы в букинистической лавке не очень-то получилось.

Глава 3

– Пап, я устроилась в Кантонскую больницу, – сообщила Оля с полыхающими от восторга щеками во время одного из ужинов.

– М-да? – мурлыкнул отец, отложил в сторону альманах по истории Цинской династии и внимательно, испытующе воззрился на дочь. Он всегда так на неё смотрел, полагая, что лучшим образом демонстрирует свою заинтересованность в дочери, а Оля внутренне вся трепетала под этим взглядом, чувствуя какую-то неподъёмную ответственность перед этим невысокого роста и в силу своего возраста уже слегка одутловатым человеком. – Ты уже больше не работаешь в книжной лавке?

– Нет.

– Тебе разонравилось? Жаль, потому что там были живые люди, а живые люди, это как книги с голосом, которые сами расскажут тебе массу занимательных вещей, притом абсолютно бесплатно. Люди любят говорить и особенно любят, если их слушают. Не стоит пренебрегать этим, Оля, – внимательному и наблюдательному человеку живое общение с людьми открывает целые вселенные!

– За всеми этими историями можно и себя легко потерять.

– Нельзя, если иметь трезвую голову на плечах. Ну а что же с бюро переводов? Тоже надоело?

Оля молчала, вдруг испытав жгучий стыд оттого, что её подозревают в недобросовестности. Да, бюро переводов ей тоже быстро наскучило. Она мечтала быть проводницей, поводырём людей, чьё незнание языка делало их незрячими и уязвимыми в мире другой культуры. Поначалу это показалось Оле величайшей миссией, – словно маяк, разрезающий тьму световым мечом, нести людям утешение и уверенность, подводя их к твёрдой почве, на которую не страшно ступить ногами. Идиллия была вероломно нарушена руководителем бюро, который, когда не было заказов, распоряжался Олей как уборщицей, секретарем, почтальоном, – одним словом, разнорабочей, – и эйфория от осознания себя великим переводчиком и просветителем мгновенно сошла на нет. Ещё некоторое время Оля помучилась, буквально приказывая себе идти на свою переводческую голгофу, но однажды собрала волю в кулак и закрыла за собой эту дверь, как ей казалось, навсегда. Оля была уверена, что это решение сделало её сильнее, а, оказывается, со стороны это выглядит проявлением слабости и непоследовательности и очень похоже на очередной каприз. Ей захотелось убедить отца, что её решение было осознанным, взвешенным и взрослым.

– В Кантонской больнице, мне кажется, я смогу найти себя.

– Это замечательно! – подхватила мама, послав в сторону отца короткий укоризненный взгляд. – Что тебе там поручили?

– Я – санитар, мы осуществляем до- и послеоперационный уход за больными, дезинфицируем инструмент, – а это очень ответственно, – у меня поначалу руки все время дрожали и казалось, – даже снилось по ночам, – что я плохо что-то обработала, поэтому по утрам, пока ещё не начали оперировать, я вставала и бежала всё перепроверить! – Оля просияла от восторга. – Что ещё? Кормим больных. Больница существует под эгидой американского миссионерского общества врачей.

– Да, я слышал об этом: её основателем был некий Питер Паркер, кажется… Ох уж эти янки, как искусно они подделываются под обстоятельства!

– И это говоришь ты, закоренелый филантроп? – улыбнулась мама.

– В этом как раз и проявляется мои филантропические убеждения, Ириша! Ибо я, имея богатый опыт жизни в разных странах, глубоко убеждён, что каждый народ, даже самый малочисленный, имеет право на самоопределение и не должен быть вероломно «утоплен» другой, пусть и более сильной нацией. Это недопустимо! Что же делают тут янки со своей больницей? Они играют на самых насущных потребностях человека, – например, в здоровье. Страдающий человек готов на всё, чтобы получить избавление от муки. Вспомни, Ириша, как разболелся у тебя Париже зуб и как удачно там оказался по случаю конгресса доктор Лимберг, – так ты потом бегала за ним и готова была ему руки целовать! Так и тут: больница была открыта не только с гуманной целью врачевания, но и с задачей привлечь местное население, очаровать его и через это – подчинить! Паркер – протестант и хочет нести свою религию в массы, «просветить», так сказать, местное население, которое им там, на западе, кажется малограмотным и отсталым. А рядовые китайцы и рады стараться: за простые и порой весьма дешевые блага она готовы поступиться великими убеждениями и памятью предков. Однажды я наблюдал картину, от которой мне сделалось досадно и стыдно, хоть сам я не китаец. Американские пилигримы, одетые в белые сорочки и новомодные таксидо, доставали из карманов леденцы, а бедные китайские ребятишки окружили их и шумели наперебой. Каждый норовил подставить свою ладошку так, чтобы добрый дяденька положил карамельку именно ему. Дети, которые только что мирно играли вместе, теперь смотрели друг друга недобро посверкивающими глазёнками, норовили протиснуться вперёд, грубо отпихнув товарища. Братство, вызвавшее было у меня умиление, рассыпалось, как песчаный замок, слизанный морским прибоем. Конечно, это всего лишь дети, падкие на лакомство, но взрослые, разве не ведут они себя точно так же? У взрослых свои лакомства, но ради них они готовы забыть о своей национальной гордости и заложить брата. Русские, к сожалению, столь же падки на разного рода вознаграждения и поощрения, как и китайцы. Покажи русскому пухлую стопку ассигнаций, – и он уже забыл, что он – русский и православный, и что брат его – тут, а не за океаном. Мы, конечно, вынуждены идти с нашими иностранными партнерами плечом к плечу, но никогда не сможем на это плечо опереться или в это плечо поплакаться.