Альтруистка

Глава 4

Оля, хоть и не подавала виду, долгое время находилась под впечатлением услышанного от отца. Как это там было? «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет… то останется одно; а если умрет… то принесет много…» Эти слова беспрестанно крутились у неё в голове, и она снова и снова возвращалась к их обдумыванию. Интересно, кто это сказал? Оле непременно захотелось узнать, кто автор этих строк, которые как нельзя лучше и точнее отвечали её внутреннему состоянию. Надо же, как трудно ей было придать форму своим переживаниям и облечь в слова неуловимые, тающие тона своих чувств – а вот этому мыслителю удалось отыскать такое мощное сравнение с маленьким зерном…

После смены в больнице наступает вечер, неся в себе усталость, от которой испытываешь непередаваемое удовольствие. День прожит не зря, всё это время ты был кому-то полезен. Дыхание замедляется, но дышится легче, чем в дневной беготне и суете. Треволнения улеглись, кровь может пульсировать спокойно по расслабленным венам, грудь – медленно сокращаться и вздыматься, неспешно совершая свой цикл. Вдох-выдох. Никакая внезапная новость или необходимость бежать с этажа на этаж не сможет застать тебя врасплох. Блаженство…

Олимпиада расстегнула ворот льняной сорочки, отметив, как неприятно льнет к пальцам потная кожа на груди. Эти весенние дни выдались жаркими и, помноженные на трудовые подвиги, стали настоящим испытанием для организма. Оля стянула с головы косынку и засучила по локоть рукава, взяла таз, наполнила его прохладной водой и стала обтирать лицо и открытые участки тела сначала спиртовым раствором, а затем смоченной в воде марлей.

Процесс обеззараживания проходил весь персонал после окончания смены. Оля, не имея медицинского образования, аккуратно прислушивалась к требованиям врачей и строго исполняла все предписания. Ей нравилась аскеза в профессии врача, и она, хотя и была простой помощницей, всеми силами старалась соответствовать возложенной на неё миссии.

С улицы донеслись молодые голоса; весёлые, смешливые, они так и тянули к ним присоединиться, но только не Олю. Не теперь: теперь она очень устала и пойдёт домой, чтобы там, спрятавшись за непрозрачными белоснежными шторами, побыть наедине с собой, обдумать события дня или просто вознаградить себя порцией хорошего чтения. Именно поэтому Оля позже всех пришла в комнату для персонала, где можно было умыться и переодеться.

Неожиданно туда вошёл Филипп, внеся коробку с бинтами и ванночку с чистым инвентарем, прикрытую плотной салфеткой, от которой приятно пахло хлором.

– Не решила пойти с нами?

– Нет, спасибо.

– Почему?

– Устала. Вернусь домой – и сразу лягу спать.

Её извинение выглядело не слишком правдоподобно, но Оля не хотела признаваться, что, даже будучи на пределе своих сил, она вернётся домой и, поужинав стаканом воды, с жадностью развернёт на коленях французский альманах по медицине, который одолжил ей старый знакомый – китаец из букинистической лавки. Ей хотелось знать больше, чем знали другие, – те молодые люди, которые, как и она, пришли в качестве добровольцев в Кантонский госпиталь. Олю охватывало какое-то грандиозное чувство, восторг, когда она могла продемонстрировать остальным что-то сверх того, что от неё ожидали.

Филипп, расставляя по полочкам инвентарь и что-то неспешно рассказывая, бросал на Олю мимолётные взгляды. Они познакомились сегодня, она была на два года младше его, но при своём невысоком росте и миниатюрном телосложении поражала неутомимостью и крайней работоспособностью. Она всегда была под рукой у персонала больницы, удивительным образом сочетая в себе умение молниеносно прийти на помощь, при этом не мешая и не навязываясь. Со сверстниками говорила мало и как бы нехотя, словно бы любые праздные разговоры, – которые в великом множестве ведутся среди молодёжи, – отвлекали её от того, ради чего она была здесь. Многим она показалась холодной выскочкой, и с ней пресекали доверительное общение.

Филипп вдруг почувствовал, как что-то зацепило его и упрямо влечёт к этой девушке. Он старался смотреть ей в лицо, как и положено при доброжелательной беседе, но вдруг поймал себя на том, что видит Олю какими-то кусочками, и эти картины начинают будоражить его воображение, брать за живое и не отпускать. Он видел, как приоткрылись её коралловые губы, когда она что-то в очередной раз ответила ему. От его пылкого взора не ускользнуло, как вздымается тоненькая ключичная косточка, выглядывая из-под грубоватой льняной сорочки серого цвета. Наконец, эти загорелые руки, оголенные до локтя…

Неужели он никогда не видел голых запястий у прекрасного пола? Видел. Возможно, не столько, сколько его приятели, похваляющиеся многочисленными победами над девичьими сердцами, – но видел же! А, может, весь секрет в том, что он видел, но не смотрел? Его отличала природная целомудренность, которую сам Филипп почитал за застенчивость. Но вот настал, похоже, тот день, когда Филиппу не захотелось больше стесняться; он открыл, что смотреть на очертания Олиных губ, тонких рук и суетящихся пальчиков, – доставляет ему не меньшее удовольствие, чем прошвырнуться с приятелями по улицам, пострелять из рогатки или пойти на рыбалку. И даже большее.

Детство с его нехитрыми предпочтениями начало ускользать, рассеиваться, уступая место другим, волнующим своей новизной желаниям. Филипп пока ещё не подпускал эти желания на близкое расстояние, но его капитуляция перед ними была лишь вопросом времени.

– Ну что, вы идёте? – спросил Михаил, бочком протиснувшись в дверь.

Миша и Фил были давними друзьями и компаньонами во всех затеях. Миша, со свойственной ему аккуратностью и скрупулезностью, конечно, помнил, при каких обстоятельствах они познакомились, а вот Фил забыл. Вот бывает такое, – как провал в памяти, – но Миша не напоминал, отчего казалось, что они знают друг друга с пелёнок, хотя встретились они в общем-то не очень давно, когда семья Угрюмовых обосновалась в Кантоне. Мишин отец-священник был направлен в Китай вместе с русской православной миссией. Над Филиппом Горюном и Михаилом Угрюмовым по-доброму шутили, намекая на созвучность их фамилий и называя эту парочку не иначе, как «суровыми нордами».

Пойти освежиться холодным лимонадом после жаркого трудового дня было идеей Михаила. Он пригласил всю молодёжь, подрабатывающую в госпитале, сказав, что сегодня они уж точно это заслужили.

– Мы пойдём с удовольствием, если ты угощаешь! – последовал смешливый ответ.

– Хорошо, – пожал плечами Михаил, про себя прикидывая, сколько юаней накануне оставалось у него в кошельке.

– Ничего себе! С каких это пор русская православная миссия такая богатая? – пошутил кто-то.

Михаил пропустил шутку мимо ушей, лишь улыбнувшись в ответ, то ли своему собеседнику, то ли собственным мыслям. У него в голове тут же завертелась любопытная игра слов: «Конечно, православная миссия – БОГатая, даже если денег вечно не хватает»…

– Можно я позову новенькую? – подсел к Михаилу Фил и по-дружески подтолкнул того локтем в бок.

– Олимпиаду? Конечно, зови! – просиял Михаил.

И вот теперь Филипп, направляясь в смежное помещение, чтобы умыться, бросил оттуда Михаилу:

– Прости, друг! Наверное, сегодня не получится. В другой раз…

Олимпиада даже не заметила, как исчез Михаил; она вообще обращала мало внимания на мальчишек, они казались ей какой-то одной безликой массой, вечно нестриженой, долговязой и занудной. Которая интересуется только тем, чтобы прошвырнуться с приятелями по улицам, пострелять из рогатки или пойти на рыбалку. И вот теперь, когда, закончив все дела и напоследок обведя вокруг себя удовлетворённым взглядом, Оля направилась домой, как будто мощная невидимая рука, поймав её за шиворот, заставила остановиться в дверном проёме.

В прямоугольнике, который вдруг показался Оле самой лучшей, самой совершенной формой, стояла, высвеченная лучами вечернего солнца, обнаженная до пояса фигура вчерашнего мальчишки, которая теперь, сама того не осознавая, стала распускаться особой красотой, приобретая мужские очертания. Филипп стоял к Олимпиаде спиной, склонившись над тазом с прохладной водой. Неизвестно, намеренно ли захотел он сделать её свидетельницей своего омовения, или же, напротив, думая, что Оля уже ушла, тихонько проскользнув мимо двери, дал себе полную свободу освежить уставшее тело. Какое это было наслаждение – почувствовать прикосновение прохладной влаги к утомлённой коже, поплескаться пусть и в маленьком тазике, поежиться, покрыться гусиной кожицей, которую затем растереть грубым льняным полотенцем!

Оля стояла поражённая, невольно рассматривая сокращение каждой мышцы, зрачками ловя каждый перелив света и тени на белоснежной спине Филиппа. Это зрелище напомнило ей игру жемчужных мамин бусин, которые та в полумраке медленно тянула из своей чёрной палехской шкатулки – дорогой сердцу сувенир о России. Движение бусин, постепенное подсвечивание каждой из них, одна за другой, превращение маленького серого камушка в великолепный перламутровый шарик, завораживало Олю, которая в остальное время была абсолютно равнодушна к драгоценностям. Непонятно почему в её памяти сейчас всплыло такое воспоминание – возможно, что по остроте переживания, по глубине и интимности эти две картины оказались схожи и дарили какую-то завораживающую усладу для глаз. Оля не понимала, что за странное щемящее тепло рождалось в самой сердцевине её маленького тела, в районе пупка, и спиралью расходилось в разные стороны, размывая неприступную Олю-недотрогу, которая и не смотрела в сторону мальчишек, считая их слишком грубыми и недалёкими. Испугавшись нового переживания, Оля бесшумно повернулась на своих маленьких каблучках и на цыпочках вышла из здания больницы.

На эспланаде уже никого не было, молодёжь удалилась веселиться, а вместе с ней удалился и весь шум-гам, уступив место приятной тишине, которая баюкала изнурённую зноем листву.

Олимпиада напоследок обернулась и окинула взглядом Кантонский госпиталь, – как делала всякий раз, когда прощалась с ним до следующей смены. Она уже успела полюбить это строгое здание, своими фасадами создающее ощущение полной защищённости и уверенности, – настолько монументальными и мощными вырастали они перед зрителем. Впечатление неприступной крепости скрашивали разбитые по периметру сады, зелёные насаждения украшали также крышу основного корпуса, где можно было прогуливаться и отдыхать в беседке, возведённой в стилизованном китайском стиле, с шатровой крышей.

Помпезные главные входы были украшены белоснежными колоннами, поддерживающими просторные балконы, с которых открывался прелестный вид на город. Балконы и балкончики были забраны белыми рядами пузатых балясин. Большие застекленные окна и двери позволяли солнцу и воздуху проникать в помещение, тем самым создавая благоприятный климат для пациентов. С внутренней стороны створки были снабжены занавесками, от запаха которых Оля всегда приходила в восторг, как и от запаха чистой медицинской формы, фартуков и полотенец.

Но особенно нравилось Оле каменные наличники на окнах первого этажа. Неизвестно, о чём думал архитектор при создании своего проекта, но Оле эти окна неизменно напоминали элементы древнерусского терема. Округлые с небольшим защипом наверху, они повторяли форму православного купола-луковки. Чем вдохновлялся их зодчий? Возможно, как и у Оли, у него была какая-то таинственная связь с Россией?

Маменька, по-женски наставляя Олю, говорила, что оголять торс для мужчины – вульгарно. «Видно, он действительно думал, что я уже ушла. Какой стыд! Получается, что я за ним подглядела?!» С мыслями о Филиппе Оля, сама того не осознавая, не расставалась всю дорогу домой. «Хотя… стыдно ли мне на самом деле?» Оля с удивлением обнаружила, что ни капельки ей не стыдно и что она снова и снова возвращается к воспоминаниям о Филиппе с каким-то жгучим наслаждением. Интересно, какое впечатление у Филиппа сложилось о ней, интересна ли она ему, ведь именно он первым подошёл к ней знакомиться?

Оля вернулась домой задумчивая и загадочная, поужинала, как обычно, в рассеянном состоянии. Так как это было привычное её поведение за столом, никто не заметил ничего подозрительного. Потом, как и собиралась, села читать альманах, в котором ровным счётом ничего не поняла, перечитывая одну и ту же строку по десять раз. Как ни заставляла себя Оля, не могла сосредоточиться на смысле прочитанного, мысли постоянно сбивались в сторону.

Вдруг она услышала глухой стук в окно (её комната находилась на первом этаже их небольшого дома), – как будто кто-то легонько ударил пальцами в стекло или по железному отливу. Оля отбросила альманах в сторону и поспешила к окну со свойственным её возрасту бесстрашием. За окном никого не оказалось: может, кто-то решил похулиганить и, постучав, сразу убежал. Может, прячется теперь в кустах или присел под окном, вне зоны видимости Оли. Досадная гримаска набежала на лицо девушки, но тут же растаяла, потому что с той стороны на окне лежал букет великолепных пионов, четыре розовых и один снежно-белый, с редкими розовыми прожилками в самой сердцевинке. Оля открыла ставню и трепетно взяла букет в руки, – неземное благоухание в секунду окутало девушку, заполнив ноздри и отозвавшись сладостью на языке. Прижимая букет к груди, Оля выглянула в окно, – никого! Ну и ладно: она всё равно догадалась, от кого эти цветы. Надо же, оставив друзей, он последовал сюда, чтобы узнать, где она живет, совсем как герои старых баллад, распеваемых трубадурами… Оля почувствовала, как в сердце её кольнула раскалённая иголочка, отчего-то захотелось танцевать, и девушка, вальсируя, прошлась по комнате. Это был первый букет в жизни Оли, и пионы, которые раньше казались ей обыкновенными цветами, отныне стали самыми любимыми.

Глава 5

Однажды в Кантонский госпиталь привезли китайца с повреждённым глазом. По слухам, он служил моряком и, поскользнувшись на мокром пирсе, упал и напоролся глазом на металлический штырь. Когда его доставили, он оказался пьян, и, по намекам дежурного врача, это было опиумное опьянение. Оля смотрела на этого пациента с изумлением: потеряв глаз, он очнулся и вёл себя, как ни в чем не бывало, – словно бы и не лишился жизненно важного органа. Ел с аппетитом, бодро прогуливался по эспланаде госпиталя, со всеми здоровался и заговаривал, шутил, говоря: «У меня ведь есть ещё второй глаз, – если потеряю его, тогда и буду думать, что дальше делать!»

Олю поразило, насколько легковесно он отнёсся к своему увечью. В самом начале она даже восхитилась этим человеком, которого звали Пинг – «твёрдо стоящий на ногах» – из-за чего она действительно приписала ему твёрдость духа, стойкость и несгибаемость, несмотря на далеко не радужные обстоятельства его жизни.

Оля пыталась представить себя на месте инвалида: что бы испытала она, если бы у неё отняли какую-либо часть тела? В такие моменты девушке становилось страшно. В ней жило твёрдое убеждение, что смерть для неё предпочтительнее инвалидности. Все кто угодно вокруг неё могли быть инвалидами, и она готова была с радостью и самоотдачей ухаживать и помогать, но чтобы самой быть инвалидом, беспомощным, зависящим от других людей, – ни за что на свете! Тогда её жизнь утратила бы всякий смысл, потому что для исполнения своего предназначения Олимпиаде непременно нужно было быть на ногах и иметь невредимыми все члены.

Но чем больше она наблюдала за Пингом, тем явственнее ощущала в себе какое-то разочарование от своих наблюдений. Оказалось, что живет он каким-то нездоровым оптимизмом, не дорожит собой, своим здоровьем, будто это – его последний день на земле – а завтра будь что будет. Всё-таки Олимпиада была привычна к более чёткой системе координат, и такое наплевательское отношение к себе и окружающему миру вызывало в ней отвержение.

Тем не менее, Олимпиада была одной из немногих в больнице, кто относился к Пингу доброжелательно, и это, конечно, не ускользнуло от пронырливого китайца. Оказалось, что не только Олимпиада наблюдала за ним, но и он не выпускал её из поля зрения.

Пинг был неопределённого возраста: с первого взгляда прыткий, с молодцевато блестевшим единственным теперь глазом и гладкой кожей, он вдруг начинал сутулиться и ни с того ни с сего подволакивать ногу, о которой он таинственно говорил, что это «очень старая травма». У Оли возникло впечатление, что зачастую он не договаривает или вообще рассказывает небылицы, чтобы расположить к себе окружающих, вызвать жалость, но потом она подумала, что, верно, она чего-то не понимает в силу разницы культур… Пока китайские коллеги ни подтвердили её опасений, – с ними Пинг вёл себя точно так же, неискренне.

При поступлении одет он был, как оборванец, что, в принципе, было распространённым явлением среди китайской бедноты. Он всем рассказывал, как он счастлив отмыться и надеть чистую одежду, которой снабжали всех пациентов стационара. Эта униформа болталась на нем, как на вешалке, – настолько он был худощавый, – и, наверное, совсем соскользнула бы с него, если бы кто-то ни надоумил закрепить её поясом. С перетянутой талией Пинг стал похож на песочные часы, и когда он отправлялся прогуляться, то с улыбкой приговаривал: «Пойду, потрясу песочком», намекая то ли на свой силуэт, то ли на свой возраст. Близилось время его выписки, и он понял, что медлить больше нельзя. Однажды он бочком подошёл к Олимпиаде и, картинно смущаясь, обратился к ней:

– Вы так хорошо говорите по-китайски, госпожа!

– Спасибо, я живу здесь уже несколько лет, и мне удалось кое-что выучить.

– О, тогда добрая госпожа, возможно, не откажется мне помочь? Дело в том, что, пока я тут прозябаю, моя семья, – они живут в порту, – ничего не знают о моей участи. Возможно, они меня уже похоронили. Не могла бы добрая госпожа сходить к ним и предупредить, что я в больнице, и отнести им кое-какие гостинцы?

С этими словами Пинг подал оторопевшей Оле сложённый вдвое клочок бумаги, на котором был нацарапан адрес в порту. Внутри, видимо, находилось сообщение, которое нужно было передать семье, – из вежливости Оля не решилась открыть послание. В замешательстве она приняла в руки потянутую бумажку и маленький холщовый мешочек, наполненный сушёным манго, курагой и изюмом, которые в больнице давали в качестве десерта. Это тронуло Олю, она тут же представила себе ораву китайских ребятишек, про которых недавно за ужином рассказывал отец, вынужденных постоянно не доедать, представила их большие круглые головы, качающиеся на тоненьких шеях, их тощие ручки и ножки. Как могла она, живо нарисовав перед мысленным взором бедную мать, которая не знает, чем сегодня накормить детей, отказать своему просителю? И да, они, наверное, с ума сходят, не имея никаких новостей о главе семейства.

– Не волнуйтесь, я схожу к вам домой завтра утром. У меня как раз нет дежурства.

– Благодарю добрую госпожу! Пинг не забудет вашей милости…

Встав в воскресение с утра пораньше и наскоро приведя себя в порядок, Олимпиада вынула несколько серебряных монет из своей копилки и переложила их в маленькую кожаную сумочку, размером с кошелёк, которую мама подарила ей на десятилетие ещё во Франции. Привезена эта сумочка была из Греции, с острова Родос, где шестнадцать лет назад Олимпиада появилась на свет. Ремешок этой изящной сумочки был так тонок, что его вмиг можно было перерезать даже тупым ножом. Но Оля казалась себе взрослой и способной за себя постоять. Миссия, которую она, не без внутреннего колебания, взяла на себя вчера вечером, сегодня, при ярком свете занимавшего дня, уже не вызывала в ней подозрений и тревог, и Оле представлялось, что она справится с ней в два счёта, а в обед вместе со своей дорогой маменькой уже будет попивать чай на террасе.

Родители приехали в Китай из Франции любителями кофе. Кофе, сваренный на песке, был популярен у греков, точно так же, как ледяной кофе в летнюю жару. Среди французов, – не являющихся большими любителями и потребителями чая, – привычка Шишкиных пить кофе ещё сильнее укоренилась. Но здесь, в Поднебесной, в долине Жемчужной реки, где вызревали совершенно изумительные чайные листья, сам Бог велел забыть все прежние гастрономические предпочтения в пользу нового ароматного напитка, прекрасно утоляющего жажду.

В XVIII веке Китай достиг небывалого экономического расцвета, что не могло не отразиться на росте населения, которое не преминуло увеличиться втрое. Правящая династия вела строгую политику, что позволило Китаю развить свои традиционные производства, аналогов которым не было во всем мире. У Китая были чай, шёлк и фарфор, за которыми охотились британцы. Знакомство с чаем, например, всколыхнуло всю Британию, и вскоре пить его стало обязательным ритуалом для каждого уважающего себя англичанина, даже с самым незначительным достатком.

Положение Китая на мировой арене держав не могло не волновать британцев, которые, во-первых, значительно растратили свой золотой запас, а, во-вторых, теряли своё влияние на Американском континенте. Не могла Великобритания смириться с тем, что какая-то другая страна решила её «переиграть». К тому же, почему бы не попытаться навязать своё владычество на каком-нибудь куске земли, сделав из него свой сырьевой придаток?