Альтруистка

Глава 6

В тот вечер он, наконец, получил ответ на свой вопрос, и его сомнения развеялись. Спросить напрямую он не решался, а тут вдруг такое везение: ответ пришёл сам собой, как будто по заказу, с неба, без всякого надрыва и ненужных метаний. Он не раз чувствовал в своей жизни Божественную помощь и действие этой необъяснимой мощи, которая брала его за руку, как маленького мальчика, и начинала вести по твёрдой почве, – так, что можно было даже закрыть глаза, довериться и не волноваться, что провалишься в булькающую трясину.

Он любил ощущать это на себе, находить божественное дуновение и в большом, и в малом, особенно в малом, потому что «сила Божия – в немощи совершается», и эти маленькие, ежедневные чудеса оставались его личным достоянием и отрадой. Особенно он нуждался в этом на чужбине, где вокруг было так много чужих лиц, зачастую – улыбчивых масок, снять которые не решаешься, чтобы не повредить своему внутреннему миру. Разношёрстность вероисповеданий, похожая на лоскутный ковёр, от которого рябит в глазах. Не знаешь, куда пристать, к чему приткнуться, ведь всё равно, несмотря на то, что у тебя внутри – несгибаемый железный остов, нужно как-то взаимодействовать с чужаками и привести составляющие жизни в единую систему. Если бы у него не было этого остова, он бы, пожалуй, уже давно погиб.

К ней он тоже некоторое время приглядывался, не без этого. Ему удалось сделать это совершенно незаметно для неё, и теперь он мог поздравить себя с умением соблюсти высшую осторожность. Он переживал, а вдруг она тоже окажется чужачкой, – стоял перед иконами и, разговаривая с ними, с присущей его возрасту горячностью, вопрошал: «Господи, что мне делать, если она окажется слишком далека от всего, что мне по сердцу? Не поймёт меня, не захочет разделить со мной то, что составляет смысл моей жизни?»

И, как это обычно бывало, ответ пришёл в виде внезапной мысли, маленького озарения:

– Ты открой ей Меня, – как будто сказал ему кто-то.

Какое-то время спустя, однажды вечером, когда он вошёл в комнату для персонала, он увидел загорелую тонкую шею, а на ней – крошечный золотой крестик, спускавшийся на изящной цепочке в желобок между тоненькими ключицами. Такое впечатление, что молодой голубь опустился ей на грудь и обнял её за шею своими гибкими крыльями… Он был очарован, но ни на мгновение не обнаружил наполнивших его чувств. Это была большая радость, потому что отныне он знал, что она – своя, и что он может обращаться к Богу, прося Его проявить к ней милость, уберечь на чужбине, даже если внешне всё было хорошо и ей ничто не угрожало. Всегда мог найтись человек, готовый навредить ради извлечения своей выгоды.

– Господи, – была отныне его молитва в храме, – защити её от злых человек. Пошли ей ангела-хранителя, да упасёт рабу твою от труса, предательства, меча и всякой раны и болезни…

– Привет, гречанка! – раздался голос за её правым плечом, чуть поодаль, и Олимпиада вздрогнула от неожиданности. Румянец мгновенно начал заливать её лицо, потому что этот голос она не могла спутать ни с одним другим. – Куда направляешься?

– Иду на рынок, надо кое-что купить. Один из больных вчера попросил меня навестить его семью. Они, кажется, не в курсе, что его госпитализировали.

– Можно пойти с тобой? Может быть, тебе пригодятся мои мышцы? – сказал Филипп, намекая на то, что Оле, возможно, потребуется помощь, чтобы нести корзину с провиантом. Молодые люди в тот момент и не догадывались, насколько им пригодятся сегодня мышцы Филиппа.

– Пошли, – пожала плечами Оля. «Надеюсь, что это „пошли“ не выглядело слишком восторженно! – мысленно пожурила себя девушка. – С другой стороны, чего я боюсь? Признаться себе, что думала о нём всё это время, и признать, что совсем не двигаюсь в своём обучении, „разучилась“ читать, понимать и трезво мыслить, потому что думы постоянно витают где-то далеко от меня, рядом с ним?»

Оля действительно за эти дни поняла, что полюбила, как можно полюбить только в шестнадцать лет, – дав себе разрешение на всё, не видя никаких преград, не страшась ничего, кроме только одного – по какой-то страшной, невообразимой случайности потерять объект своей любви. Всякое может случиться, и случается сплошь и рядом! Оля, конечно же, уже представила, что будет, если из её жизни изъять Филиппа: конец, невосполнимая потеря, затворничество до конца своих дней и невозможность терпеть никакого другого мужчину рядом с собой! И это было не кокетство, не манерничание, а самое что ни на есть серьёзное решение, хоть и принятое в шестнадцать лет. Либо Филипп, либо монашеский постриг!

Безусловно, Олимпиада не имела ни малейшего представления о монашеском служении и о роли монашества для человечества. Ей казалось, что монахинями становятся от безысходности, когда ты по той или иной причине оказываешься выкинутой из мира людей, куда нет возврата. Если бы не стало Филиппа, она бы добровольно ушла из этого поблекшего мира, плотно закрыв за собой дверь!

В шестнадцать лет чувство не знает границ и меры, в той степени, в которой знают её великовозрастные влюблённые. Те, – что воробьи, – рады крошкам, которые не заметили крупные и драчливые голуби, и благодарны, что им хоть что-то перепало. В ту же волшебную пору, когда человек делает шаг из песчаного детства в первый прилив чувственности, его уже не остановить, – он уже не отступит, не вернётся сухим на берег, а прыгнет в затапливающую его волну с головой, насладится своим погружением, когда, открыв глаза, сквозь синеватую толщу воды увидит над собой переливающееся солнце будущего счастья, грядущих услаждений и ласк. Мешать ему не то, чтобы нельзя, – мешать ему бессмысленно.

– Послушай, хотела у тебя спросить… – осмелилась Оля после того, как они несколько минут прошли молча плечом к плечу, часто обмениваясь красноречивыми взглядами и тут же расплываясь в невольной улыбке и заливаясь краской. – Тебе нравятся пионы?

– Великолепные цветы! – утвердительно кивнул Филипп. – А почему ты спрашиваешь?

– Нет, ничего особенного! Просто так… Мне они тоже очень нравятся!..

То, что Филипп предложил сопровождать её, оказалось настоящей удачей для Олимпиады. Адрес, по которому они пришли, больше смахивал на притон (хотя у Оли были весьма приблизительные понятия о притонах), но никак не на семейное гнёздышко, где ежеминутно раздаются детские голоса. К слову, детей там вообще не оказалось, – и, несомненно, к лучшему.

В первые мгновения Оля подумала, что они, вероятно, перепутали что-то, – а вокруг не оказалось ни души, чтобы уточнить, где живёт Пинг. Наконец, Филиппу и Олимпиаде попался какой-то бродяга, который шёл, пошатываясь, и поднимал клубы пыли подволакивающимися ногами. Голова его нет-нет да и подавалась вперёд, увлекая за собой всё тело разом, но каким-то чудом ему удавалось схватить за хвост ускользающее равновесие и удержаться в вертикальном положении. Как и все китайцы своего сословия, он был безмерно худ, с маленькими ладонями и ступнями, цвет его кожи отдавал в бронзу, и даже белки его глаз были не белыми, а какими-то отталкивающе желтушными.

– Да, Пинг здесь живёт. А зачем вам понадобился этот прохвост? – заплетающимся языком спросил китаец. Уже после этих слов молодым людям следовало бы воротиться восвояси, но тяжёлая корзина тянула руки к земле, да и Олимпиада была не из тех людей, кто легко отступал перед первыми трудностями.

– Не боишься? – вкрадчиво произнёс Филипп, перед тем, как нырнуть в тёмный дверной проем, занавешенный дырявой тряпкой не первой свежести.

– Боюсь. Но мне нужно на это взглянуть… – с этими словами они вступили в царство полумрака, но вынуждены были сразу остановиться, чтобы дать глазам привыкнуть и рассмотреть, где они оказались.

Внутри было довольно сносно, скудость обстановки не позволяла образовываться бардаку, еле уловимо пахло как будто скошенной травой. Из стены торчала пара гвоздей, на которых болтались старые и рваные китайские шляпы. Между ними – огромный китайский веер, перепачканный клопами, с несколькими повылазившими спицами, которые торчали из него, словно переломанные кости – из тела. Это «убранство» не делало помещение уютным и семейным, – скорее, ощущались жалкие попытки создать для этого места хоть какую-то привлекательность.

Свет протискивался внутрь через крошечные квадратные окна, вырезанные в толстых стенах. В комнатах стоял полумрак и передвигаться нужно было очень аккуратно, чтобы ненароком не наступить на что-то или кого-то. Оля была уверена, что здесь водятся крысы. Погрызенные ими циновки парами лежали на глинобитном полу. Между подстилками удалось также разглядеть жестяной поднос, на котором стояли подобие горелки со стеклянным резервуаром, чайник с китайскими иероглифами на боку, плошка, заполненная каким-то порошком, и лежала странная очень толстая трубка с отведением для…

– Раскуривания опиума, – подытожил Филипп. – Спешу тебя огорчить, Оля, но твои приношения здесь никому не нужны. Здесь молятся другим богам. Пошли отсюда!

Услышав голоса, в смежной комнате зашевелились, послышалось нечленораздельное мычание, лишь отдаленно напоминающее человеческую речь. Потом кашель, сухой, хриплый и весьма сильный. Наконец, навстречу молодым людям вывалился тучный человек с красными воспалёнными глазами, обладатель таких толстых рук, которые, казалось, невозможно объять и которые больше походили на свиные окороки. Толстыми пальцами, напоминавшими сосиски, хозяин дома не переставал нервозно почесывать себя то тут, то там.

Он бесцеремонно и оценивающе оглядел Олю с ног до головы, отчего девушка сразу же почувствовала себя амёбой на предметном стекле микроскопа. Она все больше убеждалась, что им здесь не то, что не рады, но что дальнейшее нахождение в этом притоне сулит только недоброе.

– Вы пришли покурить? – спросил толстяк. Прилично одетые молодые люди не вызывали в нем иллюзий: даже если среди таких встречалось немало курильщиков опия, они предпочитали более цивильные курильни, где можно было не только расслабиться, но и остаться наедине друг с другом с известной целью. В их же притон забредали в основном те, у кого было совсем немного денег.

– Мы от Пинга. Он в больнице, в результате несчастного случая он потерял глаз, – объяснила Олимпиада. – Он попросил меня навестить его семью и передать им немного еды.

Хозяин притона раскатисто рассмеялся, потом закашлялся и снова принялся расчёсывать свои толстые руки, на которых привыкший к полумраку взгляд уже мог рассмотреть множественные язвы, покрытые корками. Оттуда, где он срывал корки грязными ногтями, начинала сочиться сукровица, блестящая, как слюда.

– У Пинга? Семья? Не смеши меня! Обычно он присылает мне молоденьких девушек с другой целью!

– Что ты хочешь этим сказать, барбос? – Филипп выступил вперёд, закрыв собою Олимпиаду. Выглядел он воинственно и, кажется, готов был драться до последней капли крови.

Толстяк помялся и оглянулся вокруг себя. Жаль, что все его подельники как раз отлучились, – это им, тощим, ловким и прытким, было под силу скрутить этого юнца, если к тому же накинуться сообща. А ему, тучному и нерасторопному, невозможно было с ним тягаться. Китаец прикидывал, что мальчишка, конечно, не сможет причинить ему физический вред, но он всегда сможет вырваться, удрать и позвать на подмогу жандармов.

О чём думал этот идиот Пинг, отсылая к нему девчонку в компании с провожатым?! Толстяку стало понятно, что ему не получится здесь чем-то поживиться.

– Ладно, отпущу вас, но с одним условием: оставите корзину тут! Что там у вас?

Филипп вцепился в ручку корзины и вопросительно воззрился на Олимпиаду. При достаточном освещении можно было бы увидеть, как протестующе заходили под его кожей желваки у самых ушей и как от напряжения побелели костяшки пальцев.

– Не злись, давай оставим, – тихо проговорила Оля. Было видно, как удручена она всем происходящим. С этими словами она, по мнению Филиппа, слишком беспечно подошла к китайцу и протянула ему мешочек с сухофруктами, а корзину, присев, поставила у ног.

Китаец схватился за мешочек, вероятно, полагая, что там монеты, но на вес определив, что ошибся, потерял к подарку всякий интерес и почти презрительно швырнул его на циновку. Потом порылся в корзине, содержимое которой, по всей видимости, удовлетворило его гораздо больше. Он утвердительно хмыкнул и тут же разразился сильным кашлем.

– Это тоже для вас, – Оля протянула китайцу записку от Пинга и направилась к выходу, утягивая за собой недовольного Филиппа.

Китаец равнодушно покрутил бумажку в своих толстых пальцах.

– Хехе, если бы я ещё умел читать! – бросил он им вслед.

Глава 7

Пинга в больнице Олимпиада больше не видела; ей рассказали, что проныра-китаец сбежал без выписки, прихватив с собой больничную робу и ещё кое-что из казенных вещей. С того момента Оля не раз обдумывала случившееся, хоть и вспоминать об этом было неприятно, ещё и потому, что в тот день Филипп, когда они, наконец, выбрались из рыбацких кварталов, сказал ей:

– Ну ты и отчаянная! Альтруистка? Зачем ты вообще туда полезла? У этого Пинга на лбу написано, что он проходимец.

– Ничего у него не написано на лбу, – буркнула Оля. – И ты тоже, как я заметила, много куда лезешь без оглядки. Если бы это была твоя идея, то ты бы сейчас шёл, поджавши хвост.

– Одному я рад, – что вызвался пойти туда вместе с тобой. Никогда бы не простил себе, если бы с тобой что-то случилось! А случиться могло многое! Я не говорю о самом очевидном: что тебя могли похитить, сделать наложницей этого барбоса или просто портовой девочкой, продать в рабство, наконец!

Оля посмотрела на Филиппа широко раскрытыми от ужаса глазами.

– Прости, что приходится тебе об этом рассказывать. Ты – наивная душа, и мне не хотелось бы очернять твоё представление о мире. Но, во-первых, я – мужчина, а, во-вторых, дольше, чем ты, прожил в Китае. Восточные страны – коварны для белых людей, они живут как бы в двух измерениях и под внешним спокойствием и учтивостью проистекает совсем иная, тайная жизнь, о которой мы мало что знаем. Европейцев здесь разве что терпят, но это вполне объяснимо: китайцы много претерпели от западных стран нехорошего, причём, как им кажется, незаслуженно. Они не суют нос в европейскую политику, развиваются своим путём и могли бы достичь значительного расцвета, если бы им не вставляли палки в колёса. Да, опиум здесь знали до прихода европейцев, но чтобы он получил такое вопиющее распространение, как теперь! Мне кажется, сейчас в Китае каждый третий – наркоман, и мы только что с тобой попали не куда-нибудь, а в самый обычный опиумный притон, которых в Кантоне пруд пруди.

– Я поняла…

– Так европейцы поставили на колени целую нацию. Китайцы должны быть им благодарны? Европейское присутствие не принесёт сюда ничего хорошего, вот увидишь! И мы с тобой ещё станем свидетелями страшных катаклизмов, которые «белая рука» будет творить на этой территории. Естественно, мы для них – не очень желанные гости, даже если Оля Шишкина и Фил Горюн не имеют ничего плохого за душой.

– Вот именно, Фил, ты не думаешь, что нам необходимо показать, что мы, простые люди, ничего плохого за душой не имеем? Да, это была глупая выходка, пойти туда. С первого взгляда. Потому что и Пинг, и его подельник, я уверена, задумаются кое о каких вещах: что нельзя только хапать и обманывать, и что есть в мире и бескорыстие, и благородство…

– Ты действительно так думаешь?

– Да, я так думаю, и мне жаль, что ты в этом разочаровался к твоим всего лишь восемнадцати годам.

В тот самый момент, пока наши герои вели важные беседы об устройстве мира, потихоньку, незаметно для глаза, по одному колечку, скреплялись звенья процесса, который будет иметь непосредственное, страшное и непреодолимое влияние и на их, простых людей, жизни. Филипп, хотя казался очень озабоченным и неудовлетворённым, получал явное удовольствие от того, что мог рассказать Оле вещи, которые её глубоко впечатляли. Правда, сбившись, он так и не сказал ей о тех «неочевидных» опасностях, которые таил в себе город-порт.

Возможно, Филипп и сам не имел о них представления в полном объёме, – да и никто из людей в тот момент не имел. Опасность зародилась, развивалась и крепла на фоне ежедневных дел, потребностей, спешки, суеты – одним словом, на фоне тривиальных сцен кантонский жизни. Никому и никогда не под силу отыскать ни начало, ни конец этого процесса. Как уже упоминалось выше, Кантон был единственным портом, открытым для иностранных судов, и важно понимать, что в ту пору парусные корабли вытеснялись судами с паровым двигателем, во много раз более мощными и быстроходными.

Из порта в порт, с континента на континент они перевозили не только привычные товары. Они перевозили ещё и крыс. Крысы оказались знатными мореплавателями, путешественниками и даже первооткрывателями. Неудивительно, если вместе с Америго Веспуччи и его командой на берега Нового света ступили и крысы, перенеся с собой на континент доселе неизвестные ему бактерии, грибы, насекомых и вирусы. Самые очевидные из них – крысиные блохи, которые не гнушаются при случае нападать и на человека.

По швартовым тросам крысы легко мигрировали с корабля на берег и, даже если падали в воду, отличные пловцы, они всё равно достигали берега и начинали там обосновываться. Таким образом, тросы превратились в артерии, по которым инфекции и вирусы перетекали из заражённого места в «чистые» локации и начинали там своё опустошительное шествие. «Портовая чума», зародившись в сердце Гуандуна, начала распространяться в двух направлениях: больные крысы с острова Шамянь, расположенного на Жемчужной реке и являющегося ключевым перевалочным пунктом торговли сеттльмента с другими странами, облюбовывали иностранные суда и уплывали вместе с ними, унося страшную бациллу за горизонт. Вскоре появились и больные люди, покусанные крысиными блохами. В течение примерно недели они не знали, что делается с их организмом и какую гадость они носят внутри. Чаще всего это были портовые служащие, матросы и бедняки, которые вынуждены жить бок о бок с грызунами и не соблюдают элементарных правил гигиены. Они продолжали беспрепятственно передвигаться по улицам Кантона, приближаться к здоровым людям, подолгу разговаривать с ними, возвращаться в свои лачуги, где дети и взрослые спали вплотную друг к другу штабелями. Они продолжали стирать своё бельё в водах Жемчужной реки, а, простирнув, вывешивать на верёвки, которые в районах с особой скученностью жилищ находились прямо над пути у прохожих. Они ели руками и, облизнув пальцы, передавали съестное своим однокашникам… Когда же они начинали чувствовать себя плохо, большинство оставались дома и пытались вылечить себя народными средствами. Более сознательные обращались в больницы, и так как Кантонский госпиталь уже давно работал не только с глазными недугами, но и с самым широким спектром болезней, он, сам того не подозревая, принимал инфицированных чумой людей.

В начале апреля китайцы широко отметили праздник Цинмин, – это как Родительская Суббота в России, – нерабочий день, когда большинство выходцев из сельской местности уезжает из городов в родные края. Это праздник радости и светлой грусти: с одной стороны, наступает весна, а вместе с ней – период обновления для всего живущего, с другой – день, в который по традиции полагается проведывать могилы усопших родственников. Кладбища утопают в цветах, ветер колышет ленты и гирлянды, навешанные на надгробия, от курительниц змейкой поднимается к небу дым благовоний.

– После посещения кладбищ заведено собраться большой семьей за одним столом, уставленным традиционными яствами. Мы верим, что это доставляет удовольствие душам наших предков! Мы их вспоминаем и верим, что они смотрят на нас. Старшие члены семьи, которым самим уже по многу лет, обычно рассказывают что-то интересное из истории рода, – рассказывала Олимпиаде одна из сослуживиц Кантонского госпиталя накануне праздника Цинмин.

– Ты тоже поедешь навестить своих родных? – спросила Оля, улыбаясь входящему в кабинет Филиппу.

– Конечно, это для нас очень важный обряд, я не могу такое пропустить. И в этом году я повезу домой очень необычный подарок… думаю, всем понравится!

И это был второй маршрут для чумы, распространявшийся вглубь материка.

Глава 8

После смерти Филиппа, Олимпиада перестала куда-либо выходить из своей комнаты. С одной стороны, отец, обеспокоенный такой странной и внезапной смертью друга своей дочери, настоятельно попросил её побыть, – возможно, временно, – под родительским надзором.

– Давай понаблюдаем, – мягко предложил ей Алексей Петрович, понимая всю тяжесть потери, которая постигла его дочь. В доме избегали говорить о возможном заражении, и уж тем более об эпидемии, пока Оля сама однажды не посетовала:

– Я же сидела у него в изголовье, глаза в глаза, дышала с ним одним воздухом. С другой стороны от меня лежал больной Феликс… Почему я не заразилась и не ушла вслед за ними?!

– Перестань, не гневи небо, – мягко урезонила дочь Ирина Фёдоровна. – Каждому в этой жизни даётся своё: будут двое на поле: один берется, а другой оставляется; две мелющие в жерновах: одна берется, а другая оставляется…

– Откуда эти изречения? – встрепенулась Оля с какой-то мукой в глазах. – Я знаю, вы их не сами придумали!

Ирина Фёдоровна вопрошающе взглянула на мужа. Тот отрицательно покачал головой.

– Это удивительное и необъяснимое явление на самом деле имеет место быть не так редко, как нам кажется: бывает, что человек сидит у постели заразного больного, но сам не заражается. Не все лекари и могильщики погибли во время чумы в Западной Европе в 14 веке, хотя и имели непосредственный контакт с телами больных и погибших. Соприкасались с их жидкостями и тканями. Я уверен, что и сегодня найдётся много инфекционистов, которые подтвердят мои слова. Думаю, что этому есть какое-то научное объяснение, к которому человечество обязательно придёт в будущем.

Избавленная от необходимости дежурить в госпитале, Оля, казалось, совсем потеряла импульс жизни. Если бы у неё была хоть какая-то ежедневная обязанность, которая поднимала бы её на ноги, ей было бы, наверное, на что опереться в захлёстывающем океане её горя. Но после гибели Феликса, экономки Горюнов, а также некоторого числа смертей в городе, которые показались Шишкиным подозрительными и произвели на них самое удручающее впечатление, пристально следили теперь не только за дочерью, но и за эпидемиологическими сводками.

Ответственные лица долгое время не делали никаких заявлений, отчего ожидание становилось мучительным. Чего опасаться и избегать? Каких-то продуктов? Можно ли ходить на рынок? Если нет, то как добывать съестное? В доме Шишкиных старались соблюдать спокойствие, тщательно мыть руки и использовать только кипячёную воду, но напряжение, воцарившееся во многих домах, не обходило стороной и их семью.

Только Оля казалась ко всему равнодушной. Встанет, почистит зубы, наденет красивое платье, приготовленное мамой накануне; затем матушка придёт и подолгу причёсывает дочку, осуществив, наконец, свою давнюю мечту. Олимпиада не сопротивляется, позволяя делать с собой любые манипуляции, на все вопросы отвечает только «да» и «нет», ничего более не добавляя.

Ирина Фёдоровна старается быть деликатной и во всём услужить Оле, которая только с виду кажется отрешённой застывшей глыбой. Никто не догадывается, что внутри Олимпиады взорвалось всё, что только могло взорваться. Её внутренний вулкан треснул, заливаясь кровяной лавой, отшумел, отгромыхал и потух, засыпанный мёртвым пеплом. Её душа задохнулась под толстым слоем серой пыли и осталась погребённой под ним навсегда.

Олимпиада сидела перед распахнутым в сад окном, но не видела ни деревьев вишни, робко и словно виновато скребущихся в раму своими тоненькими веточками, ни кустов магнолии, распустивших свои великолепные цветы, которыми никто не наслаждался, ни пары играющих между собой зимородков, хотя не любоваться ими было невозможно. Яркими ультрамариновыми и золотыми вспышками носились они туда-сюда, затеяв резвые салочки.