Альтруистка

Глава 9

Отец Филиппа, напуганный и раздавленный тремя одновременными потерями в своей семье, действовал стремительно. Во-первых, нельзя было быть уверенным, что он не заражен, а потому – нужно было торопиться уладить все формальности с похоронами сыновей и экономки, которая самоотверженно заменила хозяйку дома после смерти матери Филиппа и Феликса.

Со стороны могло показаться, что гибель дорогих людей он воспринял не слишком болезненно и был способен держать удар. Никто не знал, что лишь дела, взваливание на себя как самых крупных, так и самых ничтожных обязанностей, помогли ему не свихнуться в данных обстоятельствах и не отрешиться от реальности. Гибель любимой супруги была репетицией следующего масштабного горя. Потеряв её, отец тоже был на грани, но присутствие двух сыновей, один из которых был ещё совсем маленьким, заставило его утереть слёзы отчаяния, подняться и снова расправить крылья. Они были изранены настолько, что не могло быть и речи о том, чтобы когда-нибудь снова взлететь, и он начал ходить по земле, волоча их за плечами, как какой-то странный, обременительный груз, – пока ни заметил, что именно эти безжизненные крылья служат ему источником равновесия. Горевание, наравне с радостью, является надёжным крючком, которым люди могут зацепиться за жизнь. Конечно, они делают это уже не во имя любви, но во имя памяти о любви. Филипп, глядя на то, как отец переживает свою утрату, был счастлив оттого, что родитель настолько любил мать, – и себе самому дал обещание, что у него тоже будет любовь сродни этой: единственная, пылкая и незаменимая.

Теперь все данные себе обещания в прямом смысле слова обратились в прах земной. Отец Филиппа принял решение кремировать тела, и на это у него было несколько причин. Самая главная: возможность подхоронить урну с прахом в могилу к матери мальчиков, – пусть лежат вместе.

В складывающихся обстоятельствах он не намеревался дольше оставаться в Китае. Возможно, тягостным стал внезапно опустевший дом, – а, возможно, отец решил, что это не просто какая-то заразная болезнь, но вспышка серьёзного заболевания, которое не лечится в одночасье и будет забирать всё больше и больше жертв. Он предвидел, что на эту землю надвигается какая-то мощная эпидемия.

Наскоро завершив дела в Кантоне, он, ничем больше не удерживаемый, снялся с места, прихватив с собой только самое необходимое и урны с прахом, – и исчез в неизвестном направлении, никого не ставя в известность. С подругой своего старшего сына он даже не распрощался. Сколько родителей считают увлечения в этом возрасте чем-то мимолётным и недостойным внимания.

Таким образом, Оля находилась в полном неведении ни о том, как прошли похороны, ни о местонахождении могилы Филиппа. В день «похорон» у неё до того понизилось давление, что она упала в обморок прямо на пороге своего дома. Её унесли в кровать, и она, едва возвращённая в себя с помощью нашатыря, провалилась в долгий сон, из-за которого всё пропустила. Впоследствии Оля не могла найти никого, кто хоть сколько-нибудь мог пролить свет на то, как распорядились телом Филиппа. Обратиться же напрямую к отцу Филиппа она постеснялась.

Многие порядочные жители Кантона начали карантин, не дожидаясь приглашения ответственных инстанций. Не только отцу Филиппа стало понятно, что число заболевших увеличивается с каждым днём, и пока врачи делали своё дело, пытаясь изучить и объяснить новую болезнь с биологической точки зрения, благоразумные граждане, по большей части европейцы, минимизировали контакты с внешним миром, без особой нужды не покидая своих домов. Простым китайцам, а особенно обитателям самых бедных районов, где не слышали про водопровод и системы вентилирования жилищ, сложно было объяснить, что необходимо соблюдать правила гигиены и изолировать от здоровых тех, кто уже заболел. В таких семьях продолжали существовать бок о бок в состоянии жуткой скученности, спать штабелями, пользоваться общей посудой и позволять крысам свободно ходить у себя по головам. Суеверные китайцы окуривали свои дома какими-то травами, наивно полагая, что эти благовония помогут им справиться с наступающим бедствием.

Нет-нет да и приходили Оле на память ужасающие картины, которые они вместе с Филиппом ходили смотреть в бедняцкие районы. Влекомые идеей как-то помочь обитателям фанз, юноша с девушкой несколько раз предпринимали вылазки то к рыбакам, то на окраины города, пытаясь понять, как облегчить жизнь малоимущим. Их встречали не так радушно, как им представлялось, что должны были встречать благодетелей. А теперь и вовсе, поговаривают, китайцы не жалуют визиты врачей, пытающихся им помочь, а, напротив, оказывают всяческое сопротивление и чинят вредительства.

Шишкины вели всё более затворнический образ жизни, и отец всё чаще говорил о необходимости уезжать из Китая. Домашние не удивились бы, узнав, что он тоже готовит их отъезд, втайне – чтобы не подвергать излишнему стрессу. Встретиться с кем-то с прежнего места службы в Кантонском госпитале не представлялось возможным. Мама считала, что больница сейчас – самое опасное место, где можно в два счёта что-нибудь подхватить. Запуганная этим, шестнадцатилетняя Оля вообще ничего не соображала. Отец был настроен более рационально, полагая, что как раз в больнице-то и принимаются должные меры для недопущения распространения эпидемии, – но дочь туда всё равно бы не пустил.

Насидевшись взаперти несколько дней кряду, однажды Оля сбежала. Пока все были заняты своими делами, она тихо оделась, обула самые мягкие туфли, прокралась в прихожую и легонько, словно пылинка, выскользнула за дверь. От всего пережитого и долгого сидения дома голова ничего не соображала, – необходимо было, по крайней мере, развеяться. По дороге Оля нарвала цветов: ей хотелось непременно пионов, но они ей не попались, пришлось довольствоваться теми, что встретились по пути, но девушка и тогда выбрала самые красивые. Где же Филипп смог отыскать свои прекрасные пионы с их огромными, прохладно-нежными розовыми и одной белой шапками? Вообще, пионы – цветы щедрые, решила про себя Оля, – с каким великодушием они несут на своём упругом стебле ароматные охапки лепестков, чтобы мы могли утопить в них кончик носа и счастливую улыбку! Будет ли она ещё когда-нибудь улыбаться по-настоящему счастливо?

Собрав букет, Оля отправилась на кладбище; она шла наобум, но с твёрдой уверенностью, что непременно отыщет могилу Филиппа. Она почувствует, куда направить свои стопы, невидимая связь, которая остаётся между влюблёнными, несмотря на разлуку, приведёт её в нужное место. Каково же было её разочарование, когда она начала буквально теряться в надгробиях, похожих одно на другое, испещрённых иероглифами, смысл которых девушка внезапно перестала понимать.

Перешагивать через надгробные плиты Оля считала кощунственным, а, обходя ряды захоронений, она совсем запуталась, то ли она здесь уже проходила, то ли ещё нет. Ей начало казаться, что она ходит заколдованными кругами, и нет выхода из этой круговерти. От плотно поставленных друг к другу одинаковых плит у Оли зарябило в глазах. Она металась среди моря колышков, вдруг поплывших пестрой волной и захлестнувших ноги по колено.

Не было ни тени, солнце потоком выпускало в землю свои раскалённые стрелы. Оле напекло голову, глаза увлажнялись то ли от пота, стекающего со лба, то ли от бессильных слёз. Она ощущала себя такой беспомощной и потерянной среди этого скопления старых и новых могил, – которые зияли своими открытыми земляными ртами в небо и только готовились принять в себя содержимое. Небольшие процессии, прощающиеся со своими родными, сменяли друг друга и исчезали так же быстро, как и появились. Люди инстинктивно избегали собираться вместе, но долг похоронить своих мертвецов был, казалось, превыше страха за собственную жизнь. На самом деле каждый внутренне отвергал ту мысль, что зараза может затронуть его.

Оля искала надгробие, надписанное по-русски. Семья Филиппа хоть и прожила долгие годы в Кантоне, но в общении между собой сохраняла удивительную русскость. Отец выписывал русские газеты, и, хоть они приходили с опозданием, он читал их с большим смаком и удовольствием. В доме была собрана небольшая, но ценная библиотека на русском языке. Надгробие своего сына отец не мог надписать иначе, как на русском. К тому же, рядом должно было, по идее, находиться захоронение Феликса и Марии Николаевны, – и Оля плутала в поисках этого скорбного триптиха, не имея ни малейшего представления о том, что отец Филиппа уже несколько дней назад пересёк китайскую границу, увозя свой печальный груз в чемодане.

Глава 10

Замучившись вконец, Оля оставила свои цветы на первом попавшемся камне, повесив голову, вышла с кладбища и побрела вниз с холма, на котором оно было расположено. По дороге, пустынной в этот полуденный час, ей попался дом Михаила. Знала Оля его потому, что он находился на повороте дороги, которая вела от Кантонской больницы к району, где жили Шишкины. Дом, ничем не примечательный и очень простой снаружи, находился как раз на полпути между госпиталем и домом Оли, и она не раз видела, как Миша входил туда, неизменно махая им с Филиппом рукой, прежде чем открыть калитку.

Этот дом был предоставлен семье Угрюмовых русской православной миссией, и, как всё казённое, не отличался изысками убранства. Но от светлых его стен неизменно веяло умиротворением, которое теперь повлекло Олю, как никогда прежде. Она сразу не поняла природу этого притяжения. Просто в голову ей пришло, что Филипп с Михаилом были лучшие друзья, и, возможно, тот сможет поделиться с ней последними новостями.

Дверь ей открыла пожилая женщина, одетая по-крестьянски: в цветастую юбку с оборкой по низу, в кофту с баской и пышными плечами, с головой, закутанной в платок, и густо загорелым лицом. Она приветливо улыбнулась, сощурив в щёлочки свои добрые глаза, но на вопрос о Михаиле, ответила с сокрушением, что он лежит в постели хворый и что лучше барышне прийти в другой раз.

– Хворый, говорите? – произнесла, как заворожённая, Оля. Неожиданная мысль пронзила, как стрела. – Передайте, пожалуйста, ему, что его хочет видеть Олимпиада Шишкина.

Интуиция не обманула Олю, – вернувшись, женщина широко отворила перед ней дверь и впустила внутрь. По суетливым движениям, которые Михаил всячески старался скрыть, было заметно, что своим визитом Оля застала его врасплох. Похоже, он только что надел свежую рубашку, потому что до сих пор возился с её воротом, – ему всё казалось, что тот лежит как-то нехорошо.

– Привет, Миша! – бесцветно поздоровалась Оля, наблюдая за движениями его пальцев. – Что с тобой? Ты заболел?

– Да, приболел. Прости, я в таком виде… Дарья Власьевна отпаивает меня какими-то травами, они должны сбить температуру, но пока что-то особого эффекта нет.

– Дарья Власьевна – это та женщина, которая открыла мне дверь? Какое необычное имя!

– В России оно довольно распространённое, народное.

– А для меня звучит непривычно… – грустно заключила Оля.

– Если хочешь, приходи к нам на службы: люди, которые приехали с нами из России, сама Россия и есть. Они носители духа своего народа, самые простые, из низов. У них речь, словно песня или сказка какая, льётся, как речка по камешкам. Слушаешь, и вдруг – среди гальки мелькнёт жемчужина речная, какое-нибудь словцо или выражение, какого никогда раньше не слыхал, но которое поражает до глубины души своей образностью!

– А куда приходить? В Кантоне ведь нет храма…

– А прямо сюда и приходи! У нас домовая церковь.

– Какая?

– Домовая. Это значит, что и алтарь, и иконостас, и место для прихожан устроены прямо в доме. Это делается по благословению митрополита в городах, где нет храма, но люди хотят помолиться и приступить к таинствам церкви.

– Понятно. Приду, если мы не уедем в ближайшее время…

– Вы собираетесь в дорогу?

– Я – нет, но родители очень напуганы начавшейся эпидемией. А я нет… я хочу остаться здесь, ведь здесь… умер Филипп. Я не могу его бросить.

Лицо Миши блестело в тени, которую создавали в комнате плотно задернутые шторы. Яркое солнце, видимо, слепило глаза и мешало юноше отдыхать. К тому же он был в жару, и кожа его раз за разом покрывалась испариной, которую он смущённо утирал белым хлопковым платком. Судя по осевшим плечам Михаилу трудно было держать себя в вертикальном положении, он из последних сил боролся со слабостью и был не намного румянее своего белоснежного платка. Он напомнил Оле фарфоровую фигурку мальчика, которая стояла у них на комоде во Франции, а потом куда-то исчезла. Возможно, разбилась при переезде или её просто-напросто забыли на прежнем месте жительства. Может быть, она не представляла никакой художественной ценности, но Оле очень нравилось подолгу рассматривать тонкие белые руки и ноги подростка, присевшего на камень, и его почти такие же белые вьющиеся волосы.

– Здесь нет могилы Филиппа, – с усилием проговорил Миша. – Отец кремировал тела всех троих и увёз их с собой.

Услышав это, Оля, сидевшая на стуле возле кровати, болезненно оживилась и придвинулась к Михаилу почти вплотную. Миша украдкой скользнул взглядом по её лицу и сглотнул: никогда ещё она не была от него так близко.

– Куда увёз? – требовательно произнесла Оля.

– Я честно не знаю. Он не распространялся о своих планах. Не хотел. Тяжело ему, конечно: столько смертей зараз…

– А мне разве не тяжело? – воскликнула Оля, но тут же устыдившись властности собственного голоса, потупила глаза. – Он повёз их в Россию?

– Мне правда ничего неизвестно.

– Как так можно? Вы же были лучшими друзьями?

– Если бы я знал, я бы, конечно, сказал тебе, Олимпиада…

– В Петербург?

– Возможно.

– Это, конечно, один шанс из ста. Я никогда не найду его…

– Зачем тебе это нужно, Оля? Подумай: мы все смертны, и никто из нас не выбирает, сколько прожить на земле, когда и при каких обстоятельствах уйти. Человек умирает тогда, когда его предназначение в этом мире закончено. Стороннему наблюдателю кажется, какая несправедливость, он был так молод, так красив… Не понимая того, что мы – не просто бездушное украшение этого мира. Что ж получается: молодых жалко, а старикам, потерявшим всякую привлекательность и физическую силу, туда и дорога? Их жаль меньше? Или совсем не жаль? Да нет же, просто со стороны кажется, что человек изжился. Но «изжиться» можно и во младенчестве, – кому какой час указан Создателем. Человек может изменить мир и людей вокруг себя своим появлением на свет, может – своей жизнью и своими делами, а может – и своей кончиной.

Оля, я открою тебе одну вещь, которую мне сказал мой отец, но которая, безусловно, совсем скоро будет подтверждена и обнародована. Новая инфекция – это очередная волна чумы. Об этом не говорят, боясь поднять панику, а ещё больше – нанести урон своим делам и контрактам. Но то, что сейчас происходит, не шутка.

– Почему, зная это, вы не стремитесь уехать? – тихо произнесла обескураженная Оля.

– Потому что у моего отца здесь паства, мы не можем бросить на произвол судьбы людей.

– Но вы же можете заразиться и умереть!..

– Мой отец не боится смерти, я тоже. И думаю, что Филипп её тоже не боялся. Если это послужит тебе утешением, скажу, что после смерти Филиппа его отец дал согласие на вскрытие тела и на необходимые манипуляции, чтобы попытаться понять природу инфекции. Я думаю, что это может сослужить добрую службу врачам, которые сейчас изо всех сил пытаются найти возбудителя и понять, как его можно остановить…

– Они… они, что, резали моего Филиппа? – у Оли задрожали губы и подёрнутые влагой глаза.

– Феликс – младший брат и, по сути, совсем ещё ребёнок. На тело Марии Николаевны у их отца не было юридических и моральных прав…

Они некоторое время посидели в тишине. Оля хотела, но не могла расплакаться; рыдания подступили совсем близко, охамевши, сжали горло, но как будто застряли на краешке гортани, защекотав, запершив, заметавшись на коротком отрезке шеи, не имея выхода ни в одну, ни в другую сторону. Горло содрогалось в беззвучных конвульсиях, и, испугавшись то ли своего состояния, то ли чего-то большего, что витало в воздухе и обещало их уничтожить, Оля вперила в Михаила долгий взгляд, своим выражением граничащий с безумием. Среди огромного количества стран и городов, больших и маленьких, ей никогда не найти места, где будет погребено искромсанное тело Филиппа. Высокопарные слова, дескать, он послужил человечеству, отдав себя на растерзание патологоанатомам, в данную минуту нисколько не утешали Олю, а адская головоломка, заданная отцом Филиппа, буквально повергала в исступление. И вдруг случилось то, чего не ожидали, может быть, ни сама Олимпиада, ни тем более Михаил, который изнемогал в нарастающей горячке. Резким движением Оля приблизилась к юноше, вцепилась в его плечи так, что костяшки пальцев побелели от напряжения, и принялась жадно целовать Мишины губы. Непонятно, откуда взялась в ней такая бесстыдная неудержимость, ведь даже с Филиппом они позволяли себе разве что легонько соприкоснуться губами?

Очень может быть, что в своих девичьих мечтах Олимпиада заходила намного дальше этих невинных поцелуев. Проведя детство во Франции, она не раз становилась свидетельницей поцелуев разгуливающих по бульварам парочек, многих из которых не то, что не стесняло, но даже забавляло присутствие маленькой девочки, которая смотрела на них широко раскрытыми от удивления глазами. Что ж поделаешь, свободная страна, потешавшаяся над моралью, плодила на своих улицах либертинов и либертинок, которые без стеснения демонстрировали глубокие и полные страсти взаимные облизывания.

И все-таки в случае с Олимпиадой это было совсем иное, чем обыкновенный зов плоти. Движения её губ замедлились, словно она сама пыталась понять, что движет ей в эту секунду. В этом поцелуе Олимпиады слилось несколько самых противоречивых позывов: разгоревшиеся от прихлынувшей к ним крови Мишины губы уже не были Мишиными, а как бы принадлежали Филиппу, – его одного Оля могла целовать с такой страстью. Но именно из-за невозможности больше целовать любимого, Оля желала как можно дольше и глубже насладиться своей иллюзией, забыв, что перед ней – другой живой человек, у которого тоже есть свои мысли и чувства.

Наконец, о главном мотиве её поступка догадалась совсем не она, а именно Михаил. Он не оттолкнул Олимпиаду, но когда она, наконец, насытившись своим поцелуем, оторвалась от него, и, боясь посмотреть в глаза, начала смущённым взглядом блуждать по комнате, он тихо произнёс:

– Не получится у тебя, Олимпиада, в этот раз умереть! У меня не чума, а обыкновенная простуда…

Оля засмущалась ещё больше, вытерла губы тыльной стороной ладони, поковыряла пальчиком дырку в вышивке покрывала, и только тогда осмелилась вновь взглянуть на Михаила. Он смотрел на неё чуть исподлобья влажным и грустным взглядом.

– Ты должна понять, Оля, две важные вещи. Наша жизнь не заканчивается со смертью другого человека, и мы не имеем права приближать собственную смерть. За это с нас спросится, когда придёт реальный срок. Жизнь дана тебе для какого-то важного дела, которое ты должна совершить, – обрывая её, ты как будто срываешь тончайшую драгоценную паутину, которая и есть каркас мироздания. Или вот ещё: вырви из полотна нитку, – и её уже будет не вставить, как положено, другие нити тоже начнут расползаться, и красивая было ткань уже никогда не станет прежней. Так и тут: подумай о том, чем ты обязана своим предкам, которые боролись за жизнь, цеплялись за неё, выгрызали её у смерти, – например, вот даже в 12 году, – и благодаря им на свет появилась ты. У тебя у самой ещё когда-нибудь будут дети, а это ведь такое счастье, дать новую жизнь. В церкви есть такое таинство – Неусыпаемая Псалтырь – это когда монахи непрерывно читают псалмы, сменяя друг друга, по кругу. Это позволяет никогда не прерывать священный текст. Так и наша жизнь – она лишь кусочек в непрерывном рондо, но если уничтожить его, на этом месте зазияет дыра. Предположим, кто-то из монахов по какой-то причине не заступил на свой пост: начнётся неразбериха, путаница, способная полностью уничтожить общее важное дело.