Альтруистка

Глава 11

Десятью годами ранее описанных событий Александр Петрович сидел в своём кабинете и, нахмурив высокий, шишковатый лоб, торопился составить одно важное послание. Принцесса Евгения старалась не мешать мужу во время работы, но, видя, каким озабоченным он был последние сутки, решилась всё-таки зайти, пока рядом не было многочисленных визитёров, просителей, камердинеров и адъютантов, – и напрямую узнать, что случилось.

Когда она к нему обращалась, он, чем бы ни был занят, исправно откладывал в сторону своё занятие и уделял внимание супруге. И только по его суетливо скользнувшему взгляду она понимала, что внутренне Саша раздираем нетерпением, желанием скорее продолжить и довести дело до конца, причём в самом лучшем виде. Паузы и простои тяжело давались его кипучей, деятельной натуре, но он никогда не раздражался и выучился такой выдержке, которой можно было позавидовать.

Евгении стало его жаль: при дворе многие не воспринимали его идей и предприятий всерьёз, втайне подтрунивали и ждали с его стороны какой-нибудь оплошности. Но Александр был не из тех, кто вступает в прения с миром, равнодушный к общественному мнению. Супруге приходило на ум такое несимпатичное, но вполне справедливое сравнение: он, тяжёлый и оттого слегка неуклюжий, шёл через терния, подобно медведю, продирающемуся через цепкие заросли. В своём устремлении он был настолько упорный и мощный, что даже не замечал мелкие колючки, которые цеплялись за его шерсть, – они не причиняли ему ни малейшего вреда и, затасканные, отваливались сами собой.

Саша фонтанировал идеями, при этом не будучи легковесным мечтателем, у которого сегодня – одно, а завтра – другое. Он умело мог подстроить любые жизненные обстоятельства под главный план. Он запоминал людей, выделяя талантливых и одаренных, и многим впоследствии давал дорогу в жизнь, позволяя проявить себя на том или ином поприще. Принц обладал талантом соединять дополняющих друг друга умельцев, чтобы добиваться общей цели. Строгий к людям, он был ещё более строгим и требовательным к себе, и Евгении как жене приходилось считаться и с его отлучками по службе, и с его «невнимательностью», и с его недосыпами, и со своим простывшим супружеским ложем.

Они обладали средствами, которые грех было не использовать на благо людей. Этот альтруизм был у принца Ольденбургского в крови. Его отец, Пётр Георгиевич, с деятельной помощью его матери, умницы и красавицы, Терезии Ольденбургской открыл в Санкт-Петербурге институт для женщин, общину сестёр милосердия, детский приют и училище правоведения. Кроме того, принц состоял попечителем Императорского Александровского лицея и был инициатором и первым председателем основанного в Санкт-Петербурге «Русского общества международного права». В его бумагах найден, после его смерти, сделанный им перевод на французский язык «Пиковой дамы»…

Естественно, что после его кончины управление всеми этими многочисленными учреждениями перешло к сыновьям, и Саша отличился здесь особенно, потому как брат Константин был менее деятельного и резвого нрава.

– Кому ты пишешь? – аккуратно спросила супруга, готовая по первой просьбе удалиться. Но нет, – Саша, как обычно, был любезен, – правда, угадывалось, что мысли его витают где-то далеко, и он сам силится их словить, как выпорхнувших из клетки голубей.

– Луи. Один из моих гвардейцев накануне вечером был укушен собакой. У него рваная рана плеча и предплечья. Пса застрелили…

– Я, кажется, поняла. Водобоязнь1?

– Да. Я должен помочь моему подчинённому.

Это ощущение долга у Александра Ольденбургского было неразделимо с самой жизнью. «Раз я живу, – значит, я должен», был его негласный девиз. Должен защищать Родину, хотя по натуре своей он не был блестящим воякой и полководцем. Его скорее манила врачебная, лекарская стезя, но опять же по долгу происхождения он не мог стать простым эскулапом, хотя всей душой мечтал об этом ещё с молодых лет, когда от туберкулёза погибла сестра Екатерина, с которой принц был особенно близок. Тогда он сильно мучился от вынужденного бездействия и невозможности изменить ситуацию. Он считал своим долгом заботиться об этом милом, изящном существе, как, впрочем, обо всех женщинах, представлявшихся ему хрупкими и незащищенными созданиями. Корень своего бессилия Александр видел в недостатке знаний, поэтому такие учёные, как Луи Пастер неизменно вызывали в нём глубочайший трепет и почтение.

В жизни этих двух людей было ещё одно обстоятельство, которое породнило их узами несчастья. Нежно привязанный к семье, Луи потерял девятилетнюю дочь Жанну, а позже и тринадцатилетнюю Сесиль, – обеих девочек унёс брюшной тиф. Пастер считал эти смерти своим личным поражением, как учёного. Апогеем его горя стала потеря малышки Мари-Луиз, которая умерла в результате печёночной опухоли, будучи двух лет от роду. Пастер никогда и нигде не распространялся о том, какой отпечаток оставили в его душе эти роковые смерти, – о его глубоких переживаниях можно было судить по череде инсультов, после которых учёного парализовало с левой стороны.

Он писал Александру, что буквально чувствует, как разрушается левая сторона его мозга, – что не помешало ему, однако, именно в эти годы сделать свои самые громкие и важные открытия.

– И ты решил обратиться к месье Пастеру за помощью?

– Думаю, что на сегодняшний день это единственный человек, который в состоянии помочь. В этой области я не знаю другого учёного, равного Пастеру. Я отправляю моего гвардейца в Париж сегодня же, дорога каждая минута. Интуиция подсказывает мне, что на начальных этапах водобоязнь можно победить. Он должен будет передать Луи это письмо, которое будет означать, что просящий – мой протеже.

С этими словами Александр Ольденбургский приписал в конце письма: «Je vous prie d’accorder à mon pauvre soldat un accueil chaleureux dont, je le sais bien, votre grand coeur est capable. Je reste, de mon cote, votre ami et admirateur fidèle. Prince Alexandre d’Oldenbourg»

Немного позже за ужином, когда страждущий офицер вместе с письмом был отправлен во Францию, супруги Ольденбургские вернулись к начатому разговору.

– Надеюсь, что мы не опоздаем и у господина Пастера получится помочь твоему подопечному, – проговорила Евгения. – И всё же… Я вспоминаю, ты говорил, будто чувствуешь некую дистанцию между тобой и Пастером, причём воздвигаемую именно с его стороны.

– Ничего удивительного: он – учёный и, как все гениальные люди, трясётся над своими научными трудами и открытиями, как над собственными детьми. Мне эта ревность понятна. Он не обязан распространяться о своих экспериментах, даже если его корреспондент – русский принц. Я думаю, что перед тем, как делиться с кем бы то ни было, Луи желает получить патент на свои вакцины, а уж потом – позволить им уйти в широкие массы. Но частным пациентам, которые нуждаются в его помощи, он, как человек благородного сердца, никогда не откажет. Вот увидишь, так будет и в этот раз. Делиться с принцем Ольденбургским – ни за что, но если я приползу к нему больной, он примет меня с распростертыми объятиями.

– Судя по тому, как блестят твои глаза всякий раз, когда ты воспеваешь господина Пастера, ты, Саша, многое бы отдал, чтобы побывать в его лаборатории.

– Не буду скрывать. Меня всегда очень увлекала эта область, но сам я – умом кoроток, да и поставлен на другую службу. Но вот, что я тебе скажу, Евгения: именно в силу моей должности я понимаю всю значимость открытий Пастера для людей, не только французов, – но всех без исключения людей в нашем мире! Технический прогресс позволил нам углубиться в материи, о которых раньше мы не имели ни малейшего представления. Я с удовольствием и искренним интересом заглянул бы в микроскоп господина Пастера! Области медицинского знания разворачиваются перед человечеством с небывалой быстротой, и у России нет права плестись в хвосте этого процесса. Восхищаясь Луи Пастером и его лаборантами, я пребываю в уверенности, что и русская земля способна рождать великих учёных в области медицины, и мы имеем этому множественные подтверждения. Так, незаурядным талантом обладает, например, Николай Гамалея, – я думаю, этот юноша далеко пойдёт. Я не говорю уже о нашем друге Илье Ильиче2. Но и они так или иначе связаны с Пастеровской школой. Потому что мы не можем управлять озарениями и никогда не знаем, в каком уголке земного шара и в какую голову спустится Божие благословение проникнуть в очередную тайну мироздания.

Когда ужин был закончен и супруга удалилась к себе, принц вышел в сад для вечернего моциона. Он любил ходить быстро, принцесса не поспевала за ним, поэтому своей «спортивной» ходьбе он предпочитал предаваться в одиночестве. Когда он быстро двигался, мысль его тоже текла стремительно и живо. Все грандиозные проекты рождались в его голове, когда принц выходил из тесных стен, а русский простор, будь то море, степь или лесные дали, брал его за душу каким-то даже болезненным объятием.

Говорят, что русская пустота и монотонность пейзажа высасывают взгляд, – его же они томили желанием действия, какого-то подвига, – до того, что в такие моменты единения с русской природой, с её малахитово-изумрудными соснами, зелёной кипенью тины, наброшенной на болотца, с жалобным криком утки, с моросящим туманом, стремящимся завладеть всеми тайными уголками леса, с тоскливым «ку-ку», бередящим такие глубины души, о которых раньше даже не подозревал, – до того даже, что уголки его глаз начинало щипать от подступавшей солёной влаги.

Он, потомок знатного немецкого рода, чьи земли волею Всевышнего и благодаря политической хватке Екатерины II вошли в состав Российской Империи, считал себя русским и хотел послужить своей названной родине. В Александре, конечно, производили своё действие хваленые немецкие деловитость и практицизм, но он любил Россию всем своим существом, – так как любит её не каждый русский. Принц видел её потенциал и желал, чтобы этот потенциал не только развивался, но чтобы никто не растаскивал его с исторической территории. Несметные богатства должны были оставаться в лоне этого государства и служить его сынам. Они должны были обогащать, а не обеднять этот славный и талантливый народ. В замыслах самого принца было построить целый город-сад, в котором люди могли бы дышать благотворным воздухом на пользу своим лёгким. Жаль, что Катенька не дожила до того часа, когда будет, наконец, реализована его идея. Он уже не сможет построить этот город для больной сестры, но возведёт его в память о ней.

Во Франции вот есть прекрасная солнечная Ницца, – а он, Александр, даст такую же Ниццу русским, на зависть тем европейцам, которые уверены, что к востоку от Днепра простираются только гиблые болота да непролазная тайга с медведями.

Глава 12

На самом деле, если разобраться, у Оли, только что вышедшей из дома Миши Угрюмова, не было ни малейшего плана действий. Вперёд её повлекло какое-то иступленное вдохновение, больше похожее на «Летучего Голландца», парусник-призрак, переминающийся с бока на бок посреди скользких, маслянисто-жирных волн. Оля тоже летела вперёд, как санки по ледяному желобку. Утешенная разговором с Михаилом, она почувствовала, что лучше всего заглушить боль поможет вовсе не бездеятельное сидение в комнате и не выглядывание в сад грустными, воспалёнными глазами, а какая-нибудь кипучесть, живое дело, – в память о Филиппе, – но вот только что?

Ещё несколько дней Оля промучилась в раздумьях, что бы такое это могло быть. Воображение рисовало ей какие-то заранее обречённые на провал, в силу их грандиозности, подвиги. Сделать что-то мелкое, незаметное ей представлялось недостойным Филиппа, – а на великое, громкое, громыхающее, что могло бы всех поразить, у неё не было сил и дарования. Действительно, идеи без дарования – мертвы; как призраки, они бродят перед мысленным взором, разжигая сердце бесплодным, ледяным огнём, не имея способности во что-то воплотиться, так сказать, вочеловечиться. Ей очень хотелось бы иметь дарование, но в поисках его, углублении в себя, самокопании Оля постепенно утвердилась в мысли, что она бесталанна.

И вдруг ей от этого осознания стало очень-очень хорошо и легко. Будь у неё талант, им нужно было ещё как-то правильно распорядиться. Говоря языком коммерции, правильно вложить свой капитал, чтобы получить дивиденды, – не прогадать. А бесталанный человек свободен от тяжести своего таланта, не довлеет над ним этот гордиев узел. Определившись с отсутствием таланта, Оля принялась решать, в чём же тогда может состоять её вклад в поддержание живой памяти Филиппа. Нужна жертва! Вот именно! И Оля готова была принести себя на этот алтарь. Сгореть, полыхая в праведном огне, куда значительнее, нежели загнить от синей тоски.

И Оля решила, что начнёт всем помогать вдвое, а, может быть, и втрое больше прежнего. Она никому об этом не скажет, и даже не будет намекать, – не говоря уже о том, чтобы просить какое-либо вознаграждение за свои труды. А главное: терпеть лишения ради того, чтобы ближнему досталось больше и лучше. Вот это-то она точно сделать сможет, это ей по силам и даже вполне в духе её жесткого характера, который, после потери Филиппа, стал ещё более стоическим. Оле даже понравилась эта идея, она заставляла девушку как бы заключить пари с самой собой, проверяя себя на прочность. Да, встреча с Филиппом её довольно размягчила, сделала нежной, мечтательной и мягкотелой, – а теперь настало время выходить на покинутые рубежи. На линию столкновения с самой собой. Бросить себе вызов. Боль, помноженная на боль, иногда даёт ощущение некоего наслаждения, особенно свойственное людям с мазохистскими наклонностями. Им кажется, что, причиняя себе боль, они делаются сильнее, закалённее.

Олимпиада яростно бросилась исполнять свою программу. С утра следующего дня после принятого ею решения она взяла отрез марли, сухой сфагнум, цветы хлопка, – всё, что показалось ей приемлемым, – и сделала защитную маску на лицо. Сделала интуитивно, как посчитала нужным, не имея никакого опыта в шитьё, – какая-никакая, но всё-таки защита для органов дыхания. А ещё через день снова заступала на свой санитарный пост в Кантонский госпиталь.

Девушку поразило, как за совсем короткое время поменялся контингент больных. Пациенты лежали в палатах всё больше с жаром и воспалёнными лимфатическими узлами. Персонал больницы, работая самоотверженно, не справлялся с наплавами людей, просящих о помощи. Многие больные дожидались, пока их примет врач, сидя на развёрнутых циновках прямо на эспланаде больницы. Они переговаривались, садясь близко друг к другу, некоторые ещё сохранили способность шутить и смеяться, случайно забрызгивая слюной соседа. А потом эти же люди, которые ещё час назад беззаботно шутили, вдруг проваливались в забытьё, температура резко поднималась и больше не спадала, – и врачи, бегая от одного страждущего к другому, к сожалению, ничем не могли отвратить неминуемого трагического конца. Они как-то облегчали жар, организовывали размещение вновь прибывших на местах тех, кто уже не нуждался в своих кроватях, и сами лишь каким-то чудом оставались на ногах. Больничный морг работал на полную мощность, готовя тела к передаче похоронной службе.

Оля первое мгновение опешила от развернувшейся перед ней картины. Таким странным и теперь невероятным ей казался тот факт, что в нескольких кварталах отсюда всё так тихо и мирно, жизнь и время будто процеживаются по капле в своих вселенских песочных часах, а здесь – настоящий муравейник, истинная катастрофа, а время летит, как ретивый конь, лязгая языком и выпуская из ноздрей клубы адского дыма… Но ровно через мгновение она вспомнила свою установку и включилась в работу, уже не думая ни о чём.

Из прежних её коллег, казалось, не осталось никого. Справляться об их судьбе Оля боялась. Погибли или сбежали? Обе перспективы причиняли одинаковую боль и разочарование. Поэтому Оля предпочитала не думать, как предпочитала не зацикливаться на мысли, что не сегодня-завтра что-то подхватит от больных, и жизнь её начнёт обратный отсчёт.

Пару раз она мельком видела лицо Михаила, – он к тому времени, видимо, уже выздоровел и теперь трудился в госпитале, находя в себе силы улыбнуться ей издалека, – но работы было так много, что им не представилось случая даже перекинуться двумя словами.

Оля же была, как скала, – она никому не улыбалась, а если улыбалась, то ей казалось, что все вокруг чувствуют фальшивость её улыбки. А чему, собственно, было улыбаться в складывающихся обстоятельствах? У неё даже скулы сводило, стоило приподнять уголки губ кверху. Механика улыбки была ей отвратительна, не говоря уже об омерзении, которое рождала в Оле собственная неискренность. Девушка предпочитала сохранять серьёзное выражение лица, которое быстро вошло у неё в привычку: застылые глаза, сторонящиеся любого контакта, сжатые в ниточку губы, напряжённые скулы. К этому портрету добавлялась скованность плеч с вывертом кпереди, этим жестом девушка как будто уходила в глухую оборону и выстраивала вокруг себя непреодолимую стену.

Маска её производства очень быстро возымела успех, как у коллег, так и просто у людей, желавших себя защитить. Оле стали поступать заказы, – таким образом, приходя вечером домой, вымотанная и высосанная до основания, она запирала дверь своей комнаты и делала заготовки для новых масок. Но прежде чем сесть за шитьё, Оля становилась перед небольшим зеркалом в ванной комнате, на три раза мыла руки, взбивая мыло в крутую пену, затем завинчивала кран, выпрямляла плечи, – похоже, первый раз за весь день, – и с шумом выдыхала воздух из лёгких, весь-весь, до спазма в животе, и только когда ей становилось дурно, снова вдыхала. Этот ритуал аккуратно повторялся каждый вечер, – такое кислородное голодание помогало мозгу встряхнуться и заработать на новых оборотах. Поспать удастся ещё не скоро, говорила себе Оля, но манипуляция эта позволяла девушке не только себя взбодрить, но и проверить нечто очень важное.

Выдох-вдох. Нет ли каких-либо болезненных ощущений в грудной клетке? Позывов к кашлю? Не першит ли в горле? Потом Оля тщательно осматривала цвет своего лица. Зубы она рассматривала уже не из предосторожности, а из удовольствия, потому что они у неё были красивые и ровные. Потом переходила к шее, – нет ли припухлостей, нагрубания, – затем наступил черёд подмышечных впадин. «Сегодня вроде пронесло», – заключала она и отправлялась к своему шитью, не слишком, однако, обнадёженная насчёт завтрашнего дня.

Как бы ни старалась Оля держать свои отлучки втайне, скоро родители обо всём догадались. Её отсутствие не могло остаться незамеченным, а объяснить его она не могла иначе, кроме как рассказать правду, что, на фоне набиравшей силу эпидемии, повергло матушку в шок. Конфиденциальный разговор между отцом и матерью случился уже через несколько дней после того, как Оля снова начала трудиться в госпитале.

– Нужно решаться, и скорее, – говорила Ирина Фёдоровна, стараясь сохранить самообладание. – Нужно уезжать из Кантона, – здесь всё напоминает ей о Филиппе, а так недолго умом тронуться. Алёша, и ещё эта эпидемия, – она так скоро не закончится. Думаю, наше пребывание в Китае подошло к концу, как бы ты ни любил эту страну и ни хотел здесь остаться. Мы обязательно вернёмся, когда улягутся страсти, но теперь здесь оставаться просто опасно.

– Понимаю. Но куда податься, вот в чём вопрос? Нужно, чтобы наше следующее пристанище было целесообразно с нашими интересами и направлением нашей жизни…

– Послушай, – Ирина Фёдоровна смягчила голос, и он лился теперь нежно-нежно, как песня в русской степи, – мы уже не раз говорили об этом. Тебе ещё не опротивела эта кочевая жизнь? Есть у нас родина, в конце концов, или нет? Если бы ни книги, я бы уже давно забыла русский! Поехали, а, миленький? Мам повидаем, пусть я не ребёнок – но я хочу к маме! Будем гулять по Кронштадту, в Москву съездим… Туда эпидемия, дай Бог, не докатится, там, дома, мы будем в безопасности…

«Алёша», привыкший к лоску зарубежной жизни, считал своим долгом поломаться, хотя сердцем чувствовал, что жене, даже если бы она была не права, отказать он не в силах. К тому же, и его чрезвычайно заботила вся эта история с эпидемией, за свою семью он готов был биться, как храбрый рыцарь, – но с воплощенной угрозой, – а тут какой-то вирус, который мечом не особо-то рассечешь. Всё это нагоняло тоску и тревогу. В глубине души он чувствовал себя так же беспомощно, как гладиатор, вынужденный сражаться с завязанными глазами.

– Хорошо, но что я, например, буду делать в Петербурге?

– Попроси помощи у Александра Петровича, вы же общались с ним все эти годы. Он очень ценит твои знания, начитанность. Я уверена, что он сможет подыскать тебе хорошее место.

Глава 13

К моменту описываемых событий железнодорожная артерия Великого Сибирского пути ещё не была построена, поэтому добираться до Петербурга семье Шишкиных предстояло одним из двух способов: либо углубляться в материк, пересечь центральный Китай, Монголию, и ступить, наконец, на русскую землю в городке под названием Кяхта. Либо возвращаться морским путём в Европу, а оттуда, снова по морю, – в российскую столицу. Этот, право, прекрасный второй путь омрачался слишком долгим временем, которое нужно было провести в путешествии. Первый вариант был намного короткосрочнее, за один-полтора месяца можно было достичь пункта назначения. Теперь, летом, судоходство по рекам Сибири было налажено, кроме того, сухопутная дорога под названием Большак, которой также предстояло воспользоваться, в этом году была проходима.

Это был древний торговый путь, связывающий Петербург и Москву с Китаем, – и, вообразив себе масштабы исторической значимости этого полотна, далеко не круглый год пригодного для перевозки товаров, пути, где ещё и теперь, может быть, использовался волочный труд мужика, вынужденного тянуть баржи с товаром против течения сибирских рек, многие из которых были небезобидны и показывали свой капризный характер, – Алексей Петрович возжелал увидеть всё: и состояние дороги, и разворачивающиеся по обе стороны куртины, и местный быт, – собственными глазами.

Ещё сидя в своём кабинете в Кантоне и набрасывая маршрут следования, он представлял себе деловитых торговцев-единоличников, колоритных, завернутых в тулупы на два размера больше, перекрученные шалями или шарфами из верблюжьей шерсти, купленными у монголов, и пристально следящими за своими обозами. Воображал он и снующих, щуплых, вороватых перекупщиков с красными, заиндевелыми руками, – как мечтают они поскорее навариться и мысленно уже подсчитывают будущий куш. Большак лучше всего подходил для движения по нему в зимнее время года, и эти обмороженные смельчаки жертвовали собой, как какие-то сибирские аргонавты, в погоне за золотым руном.