- -
- 100%
- +
Был у материкового маршрута, однако, один недостаток. Казалось, что, ступив на палубу корабля, можно было быстро и гарантированно отделаться от чумы. Алексей Петрович даже ходил в порт узнать, нет ли подходящего судна для следования в Европу. Там, в порту, он увидел нововведение, которое ещё раз заставило его задуматься над серьезностью проблемы, даже вытянуть из кармана платок и, стесняясь, коря себя за свой порыв и одновременно содрогаясь от страха, приложить его к губам. Матросы многих судов надевали на швартовые канаты своеобразные диски. Они были похожи на сплющенные бусины, нанизанные на нитку, – где по одной, где – по две, для пущей надёжности. На вопрос Шишкина, что это они делают и что это за приспособление, матросы, посмеиваясь, объясняли:
– Спасаем своих крыс от чумы!
Это, была, конечно, шутка. Морской народ, закалённый в борьбе со штормами и другими неприятностями: штилем, голодом, жаждой, необходимостью кучно существовать на небольшой площади, – шутили странно. Но Шишкин принялся серьёзно обдумывать эту шутку; кое-что он понял сам, остальное ему снисходительно разъяснили.
На каждом корабле есть крысы, свои, родные. Есть среди них старожилы, есть новоселы. Кому-то для счастья хватает трюма, а кто-то любит путешествовать и открывать для себя новые уголки земного шара. Зверьки переправляются на сушу во время стоянок как раз по швартовым канатам, за которые могут легко ухватиться когтистыми лапками. А назад приносят всякую заразу, наподобие той, что начала распространяться по Кантону. Широкие в диаметре диски, нацепленные на канаты, просто-напросто перекрывают крысам путь, – вот и весь секрет. Зато свои крысы-домоседы, будучи заложниками корабля, остаются живы и здоровы. Когда Алексей Петрович рассказал про это изобретение своей супруге, возвратившись из порта, она вынесла такой вердикт:
– Так это же карантин в собственном смысле этого слова! Почему только такой карантин устраивается крысам, а люди не хотят последовать тому же примеру? В порту полно народа, – мне кажется, ещё больше, чем до эпидемии!
Но даже это защитное нововведение на суднах не заставило главу семейства отказаться от соблазнительного путешествия по сибирским просторам. Было решено попытаться перегнать распространение чумы, тем более что в портовой и припортовой областях сеттльмента она свирепствовала сильнее, чем в глубине материка, определившись, так сказать, со своими территориальными притязаниями.
Китай семейство Шишкиных пересекло без проблем; никто не задержал их и в Монголии. Казалось, правительства этих стран не реагировали на распространение чумы никакими запретами. Это одновременно и вызывало негодование, и, как ни странно, успокаивало, усыпляло бдительность. Путешественники говорили себе, с виду здесь всё спокойно, – может быть, мы слишком преувеличили масштаб трагедии? Человеку свойственно стыдиться своих страхов, – порой он продолжает стыдиться и бравировать, несмотря на то, что здоровье его или даже жизнь висят на волоске. Не имея ничего общего с мужеством, это самый нелепый и откровенный стыд вести себя не как все. Трудно оставаться в пальто, когда все вокруг уже поскидали верхнюю одежду, ведь солнышко слепит и играет в небе первыми весенними облачками. Ты замерзаешь, чувствуешь себя, как после купания в проруби, – но всё равно не оденешься! Ведь ты даже ещё совсем не старый, а главное: все – раздеты! Ты силишься не дрожать и проклинаешь природную способность других не мерзнуть, – которой у тебя нет и никогда не было, – проклинаешь их толстокожесть и слой жирка, который, словно как у тюленей, совсем не пропускает холод. Внутри тебя же тепло не сохраняется вовсе, а лишние килограммы остаются равнодушны к твоим мучениям…
Но нет, ты поступаешь, как все вокруг. Большинство довлеет своей массой, а не здравым смыслом, которого у толпы априори нет. Так и Шишкины, не наблюдая в народе никакой тревожности и ажиотажа, успокоились и, в конце концов, совсем расслабились. Однако в первой же русской слободе – Кяхте, Шишкиных вдруг совершенно серьезно обязали остановиться на карантин.
После смерти Филиппа Олимпиада больше почему-то не грезила о России. Она хотела возвратиться туда вместе с ним. А теперь, получалось, что её выдёргивали из Китая, к которому она уже успела привязаться, силой, которой Оля тихо противилась. Внешне это выражалось разве что тягостной молчаливостью, глазами побитой собаки, которая размышляет, зачем она вообще такая на свет уродилась, если весь её удел – это короткая цепь и беспрекословное следование воли хозяина. Оставаясь наедине с собой или когда ей казалось, что она – одна, Оля, грустно ловя и отпуская глазами придорожные вёрсты и перечёркиваемое ими своё отражение в толстом, мутном и запачканном стекле, почти обязательно роняла немые слёзы.
В Китае ей удалось попрощаться с Мишей, – и это странно, потому что она не говорила ему об их отъезде, он как-то сам через кого-то узнал и пришёл накануне пожелать ей хорошей дороги.
– Я чувствую себя мерзко, – призналась Оля. – Как будто я сбегаю, как трусливая крыса, оттуда, где действительно нужна помощь, живое действие. И что я буду делать там, в Петербурге? Я там никого не знаю. Опять привыкать! Не хочу!
– Оставаться здесь небезопасно. Нужно воспринимать это не как бегство, а как повеление здравого смысла.
– Все только и твердят мне об этом, призывают жить в соответствии со здравым смыслом, хотя сами постоянно идут против него.
– В Петербурге, я уверен, ты найдёшь себе применение. Если дашь мне свой адрес, я, как только буду там, обязательно тебя проведаю.
– Ты тоже собираешься в Петербург?! – почему-то от этой новости Оле стало радостнее, и девушка буквально ухватилась за неё. Хоть одна знакомая душа в этом бездушном большом городе! Все столицы представлялись Оле бездушными, где никому нет ни до кого дела, разве что… Париж не входил в число совсем уж бездушных и безликих… там Оле встречались вполне симпатичные люди… у них в доме порой случались очень даже интересные гости. Они приносили в подарок занимательные игрушки, цветы в горшках, а однажды одна дама даже вручила маленькой Оле флакончик с духами! Нет, определённо, Париж не такой, как все остальные столицы!
На самом деле, Париж являлся таким же бездушным городом, как и все остальные, – надо понимать, что всякий дом, квартал, город оживляется в сознании человека его личными историями и впечатлениями. Париж был городом детства Оли и поэтому был раскрашен в добрые, радужные краски, тогда как кому-то он казался вечно серым и унылым, извергающим из себя человека, издевающимся над своими персонажами. Именно поэтому Оля смотрела теперь на Петербург подозрительным взором, – она ничего не знала об этом городе, как не могла, конечно, угадать, какой станет там её жизнь.
Про Кяхту отец тоже рассказал не совсем ободряюще: маленький приграничный городок, который славится единственно своими ярмарками, оживая несколько раз в год, а в остальное время – возвращаясь в сонное, унылое и запустелое состояние всех подобных ему городков российской глубинки. Алексей Петрович не хотел слишком обнадёживать семью, и женская её часть не слишком обнадеживалась.
На деле же Кяхта предстала провинцией, залитой солнцем и процветающей. На широких и прямых её улицах царил порядок и дышалось чисто, всей грудью. Воздух был сладок и живителен. Никаких тебе клубов пыли, никакой спешки, – да и могло ли быть по-другому в купеческом царстве? Нрав этих людей таков, что никакие решения не следует принимать в поспешности, а жить надо ровно, честно и разумно. Словно в подтверждение этому в высокой части города взмывал к небу величественный белоснежный собор с колокольней. Когда семья Шишкиных въехала в слободу, колокола как раз звонили, и Ирина Фёдоровна даже прослезилась:
– Вот она, Родина, как встречает!
Оля смотрела по сторонам широко распахнутыми глазами, впервые за долгое время просохшими от слёз. Грустить и хандрить в таком месте, право-дело, не хотелось. Бронзовая мелодичная дрожь летела сквозь улицы, заставляя вибрировать стены домов, забираясь в самые потаённые уголки и вычищая все притаившиеся дурноты, до которых не доберёшься ветошью. Колокольный звон очищал мысли и нутро; Оля чувствовала, как, откликаясь на него, завибрировало у неё под ложечкой тепло, как от молока с мёдом, – и начало круговыми движениями распространяться по всему телу. Родина пахла полевыми цветами, пенькой, свежим срубом и ещё чем-то вкусным, чего Оля не смогла определить…
Глава 14
Дилижанс, перевозивший Шишкиных и ещё четырёх человек из Монголии, остановился возле небольшого дома со стенами, густо выбеленными известью. На вид – обычный дом, без каких-либо опознавательных знаков и вывесок (Шишкины ждали, что их высадят возле гостиницы), он ничем не выделялся в строю других таких же одноэтажных зданий по обе стороны дороги, разве что стоял немного поодаль.
– Это постоялый двор? – поинтересовался Алексей Петрович. Он порядком утомился в дороге, и голос его звучал несколько раздраженно.
– Это больница, извольте-с, сударь, – услужливо и даже как-то подобострастно объяснил извозчик и выскочил, чтобы открыть перед своими пассажирами дверь. Он прекрасно изъяснялся на русском, но внешность имел смешанную: скуластое лицо с узенькими глазками, при этом светлую кожу и русые волосы. Олимпиада, стесняясь рассматривать его в упор, все-таки несколько раз заинтересованно задержалась на нём глазами, – никогда ещё она не видела людей с такой необычной внешностью.
– Почему больница?
– Вам всё объяснят, мне приказали-с доставить путешественников сюда. Милости просим!
Навстречу подъехавшим вышел, даже скорее выбежал суетливый, быстрый человечек низенького роста в белой шапочке и марлевой маске, надетой на лицо. Он начал с того, что на расстоянии осмотрел всех прибывших, справился о самочувствии. Узнав, что все чувствуют себя прекрасно, сообщил, что так или иначе, всем придётся побыть на карантине минимум три дня. «Они хотят убедиться, не привезли ли мы чуму», – догадалась Оля. Удивленные таким приёмом на русской земле, путешественники, однако, спорить не стали и покорно проследовали в предложенные им на предстоящие дни апартаменты.
Карантинные мероприятия проводились под попечением и тщательнейшим контролем представителей купечества Кяхты. Алексей Петрович, узнав об этом, тотчас же выразил желание, по истечении срока карантина, лично познакомиться с Алексеем Михайловичем Лушниковым, купцом первой гильдии, стараниями которого в слободе делалось очень многое и она процветала. По рассказам, семья купца была многочисленной, но не столько это было удивительно. Вернее будет сказать, что совсем и не это даже было удивительно, а то, что, проходя мимо купеческого дома, можно было слышать, как внутри музицировали и говорили по-английски. По всей вероятности, талантов у Алексея Михайловича было не счесть, но главным его достоинством было понимание, что, хоть он и купец, но грести деньги в свои закрома, когда столько народу вокруг перебивается с хлеба на воду, не по-христиански.
Вообще в нём самым таинственным образом сочеталась набожность и прогрессивность. Будучи молодым, неженатым ещё человеком, он сошёлся и дружил с ссыльными декабристами, принимая их у себя в доме, ведя откровенные, доверительные беседы, которые, надо полагать, были сплошь пропитаны духом либерализма. Поэтому совсем ещё не ясно, что на самом деле побуждало его заботиться о местных крестьянах и неимущих: делал ли он это по заповеди Божией или по наущению свободолюбивых умов, стараясь не отстать от них и во всём им подражать.
Ещё неизвестно, вышел ли бы Алексей Лушников на Сенатскую площадь, окажись он в 25 году в Петербурге. До его рождения тогда, правда, оставалось ещё шесть лет, но, если представить, что вот он такой купец Лушников уже существует, то он наверняка был бы там, в рядах своих товарищей. Сибиряки – они такие: удалённость от столицы как бы позволяет им думать вольнее, нежели всему остальному государству до Урала, иметь, так сказать, воображение и жить со своим собственным царём в голове, от которого не всегда ясно, чего ожидать.
Предчувствуя интересное знакомство, Алексей Петрович Шишкин терпеливо маялся три дня, хотя приём путешественникам был оказан такой, что невозможно было ни скучать, ни чувствовать в чём-либо недостатка. Несколько угнетало, что невозможно было никуда выходить и говорить с местными, но родители занимали себя чтением, благо: книг, и чая, и сахара было вдоволь.
Оля же развлеклась только через три дня, на повторном приёме у доктора, когда принималось решение о снятии карантина. Тот же самый врач, что встретил путешественников в день их прибытия в Кяхту, теперь осмотрел всех по отдельности, простукав и выслушав лёгкие и измерив температуру. Оказавшись в больничной простоте и чистоте, увидев милые сердцу колбочки и пузырьки, запертые в стеклянном шкафу, глубоко вдохнув в лёгкие формалиновый душок, Оля сразу же вспомнила Кантонский госпиталь и почувствовала себя, как рыба в воде.
Поймав её заинтересованный взгляд, врач спросил с понимающим видом:
– Юная барышня хочет, по всей вероятности, быть врачом?
– Пока не знаю, – призналась Оля. – Я хотела бы приносить пользу людям.
– Ваши люди, которым вы должны приносить пользу, барышня, это… ваша семья. Да-да, не удивляйтесь тому, что я вам сейчас скажу. Вы созданы для того, чтобы приносить пользу вашему супругу и вашим детям, а ещё заботиться о родителях.
– О родителях? – эта мысль показалась Оле странной, какой-то чужой и несвоевременной, потому что теперь родители заботились о ней и, представлялось, что так незыблемо будет продолжаться всегда. Глядя на своих родителей, Оля даже представить не могла, в чём бы это она могла им помочь, двум этим сильным, крепко поставленным на ноги исполинам?
– А вы полагаете, что ваши отец и маменька – вечные, что они неподвластны годам, старению? – словно бы читая мысли сидящей перед ним девочки, размышлял вслух врач. – Вы уж простите меня, я говорю с высоты прожитых лет, а вы – ещё в столь юном возрасте, что понять многие вещи не просто не хотите, но даже не можете.
– Вы ошибаетесь, – заявила Олимпиада. – Я уже не маленькая.
– Можно быть большим, но не дозревшим. До всего в жизни нужно дозреть, видите ли.
– Я многое понимаю, после того, как пережила потерю очень важного для меня человека. Да, вы знаете, я, наверное, была бы счастлива, если бы мне разрешили выучиться на доктора, чтобы не позволять людям умирать.
– «Не позволять умирать», как это очаровательно сказано! Без шуток! И очень подходит вашему возрасту. Не позволить или позволить умереть – это в распоряжении только Господа Бога, запомните это навсегда, барышня. Спорить с этим бесполезно. Но если вы, как говорите, уже познали большое страдание, которое вас в некотором роде воспитало, значит, вы вполне поймёте, о чём я вас прошу. Страдание действительно делает человека смиреннее, – изрёк доктор, о чём-то на секунду задумавшись, и тут же подхватил, – у вас ещё будет семья, муж и дети. Вот для них, если вы намерены приносить кому-то деятельную пользу, вы должны быть и врачом, и компаньоном, и учителем, и слушателем сердца. Люблю людей, которые способны слушать сердце другого человека! Мы, врачи, слушаем сердце, чтобы прописать лекарство, а есть люди, редкие, правда, как какой-нибудь большой алмаз, – они слушают сердце другого человека, чтобы пролить на него живительный бальзам.
Врач рассмеялся и смущённо откашлялся.
– Знаете ли, мое поэтическое «я» иногда берёт верх над моим рациональным естеством. Но вы постарайтесь вдуматься: мужу, – который непременно будет у такой очаровательной барышни, как вы, – будет очень досадно, если она, то есть вы, будете растрачиваться на других людей. А, став врачом, вы непременно будете растрачиваться, это закон профессии! Представьте его досаду, нет – боль, когда он будет возвращаться домой со службы, весь холодный, голодный, какой-нибудь простывший, – а в доме не топлено и неуютно, и поживиться нечем. Постигните смысл этого слова «поживиться»! Восполнить жизненные силы! Вы ведь не хотите, чтобы ваш супруг восполнял жизненные силы в кабаке, не в компании нежной, розовощекой жены, а в компании, которая совершенно ему не к лицу?.. Человек стремится туда, где его ждут, а в забегаловках, знаете ли, умеют создать иллюзию ожидания и радушного приёма. Нет, женщина – это не солдат, не политик, даже, не обижайтесь, не учёный и уж тем более не философ. Это говорю вам не я, а сама жизнь, которая даёт нам уроки, которых мы не хотим брать и замечать: назовите мне учёных женского пола, пожалуйста? Я приготовлю пальцы одной руки, – и этого будет довольно! Я не иронизирую и ни в коем случае не принижаю женский род, просто у вас иное предназначение, которое гарантирует ваше счастье: быть политиком, и философом, и врачом – внутри того круга, который оберегает своими руками мужчина. Не смейтесь над старым дураком, он, к сожалению, знает, о чём говорит. Всегда было так, что выходя замуж, девушка вверяла себя в руки мужа. А сейчас молодые особы слишком независимы и начинают выкручивать собственным мужьям руки, чтобы из этого защитительного круга вырваться.
Оля слушала старика с плохо скрываемой досадой на лице. Во время его монолога её физиономия менялась стремительно и живо, выражая то из последних сил обуздываемое желание отчаянно спорить, то внезапное равнодушие и увлечение какой-то другой, не относящейся к разговору мыслью. Так часто бывает у юных, ветреных барышень. Губы Оли резко вздрагивали, неслышно проговаривая слова, которые она вот-вот собиралась выпалить. Но в следующее же мгновение взгляд её безразлично повисал в воздухе между потолком и полом медицинского кабинета и словно спрашивал, а что я здесь делаю? Подвижный, шустрый врач вдруг в одночасье превратился в дряхлого старика, и Оля даже удивилась, как это он поначалу показался ей даже милым. Девушка недоумевала, отчего так резко произошло с ним это превращение?
– Вам не стоит беспокоиться обо мне! – начала Оля, воспользовавшись паузой; она вовсе не знала, как разумно откомментировать обращённые к ней увещевания, но что-то горячее и юное в груди подсказывало ей, что надо непременно сказать сейчас такое, что сразит собеседника. Она совершенно не видела ту истину, которая якобы рождается в спорах (хотя старый врач и не собирался с ней спорить), но чувствовала острую потребность выйти из этого спора победительницей. На её стороне была горячность юного возраста, глухого и слепого, но очень самонадеянного, – а кроме этой горячности, пожалуй, ничего и не было. – Во-первых, мне никто не позволит быть врачом или учёным: возможно, папеньке и хотелось бы, но он ещё не дозрел до того, чтобы в женском вопросе идти наперекор существующим порядкам. Проблема, кстати, абсолютно не в женских мозгах, а в том, что академики, научные светила и профессора просто не захотят видеть рядом с собой особу женского пола. Во-вторых, замуж я не собираюсь выходить никогда! Я для себя решила это раз и навсегда. Стоило мне полюбить одного человека, – и судьба забрала его у меня, и в тот момент я крепко-накрепко решила, что любить… да, любить! – нельзя дважды. Любить меньше – это компромисс, любить больше – это предательство. Поэтому лучше совсем не любить, а заняться другими хоть сколько-нибудь важными делами и… забыть о любви.
Врач слушал Олю, не перебивая, а смотря таким тёплым взглядом, каким смотрят на ребёнка, смешным своим голоском поучающего взрослого. В том, что эта шестнадцатилетняя девочка приняла какое-то крепкое, упрямое решение, нельзя было сомневаться. Как и в том, что жизнь всё расставит на свои места, несмотря на принятые решения юности.
– А вы знаете, что… – начал было врач, но тут в дверь требовательно постучали и раздался голос:
– Там Еварестова жена рожает!
– А, иду-иду! Молодец, шибко не переносила! – сорвался со своего места врач. – Вот видите, барышня, не принадлежит себе человек нашей профессии, так что извиняйте, разговор, хоть и очень интересный, дольше продолжать не могу.
Глава 15
Карантин закончился успешно для всех путешественников, никто не заболел, и двери большого, двухэтажного и даже, если можно так выразиться, выпирающего наружу своей мощью дома Лушниковых хлебосольно распахнулись перед гостями.
Алексей Михайлович Лушников был к тому времени шестидесяти трёх лет от роду, и до встречи с ним Оля никак не думала, что этот человек её чем-либо удивит. Ей представлялось, что найдёт она в его доме кучу антиквариата и картин, скупленных без разбора человеком, ни толику в них не смыслящим и просто сорящим деньгами. Папа сказал, что Сибирский край таков, что деньги, притом немалые, здесь не заработает разве что ленивый. Имей мало-мальски живую предпринимательскую жилку, покрутись-повертись, – и деньги польются, как из рога изобилия. Сибирь, имея выгодное положение на пересечении торговых путей, богата ещё и сама по себе. Одним словом, ожидала Олимпиада встретить в доме Лушникова жильцов заносчивых, безвкусных и прикипевших к своим деньгам. Она приготовилась слушать долгие и неинтересные разговоры старшего поколения о былых доблестных временах и современных прогнивших нравах.
Алексей Михайлович вид имел суровый и внешне явился именно таким, каким Оля представляла себе деревенского, неотесанного русского мужика. Его жиденькие волосёнки с проседью на висках были зачёсаны частым гребнем плотно к голове. Оля увидела нос, похожий на соколиный клюв, и глаза, смотрящие цепко, с блеском, разумно, как у хищника. Борозды, протянувшиеся от этого внушительного носа к запрятанным под растительностью губам, были чётко очерчены и заглублены. Остроту такого лица сглаживали усы и бородка маленьким колышком, в которых почти не осталось природного цвета, – сплошь они были седые. Плохо выбритые брыли с торчащими в разные стороны клочками волос, наверное, были простительны представителю данного сословия. Деловым людям некогда заниматься наведением красоты. К тому же ещё и возраст… Хотя, глядя на крепкую, монолитную фигуру Алексея Михайловича, его могучие плечи и сильные ноги, угадывающиеся под штанинами, можно было только диву даваться, как удаётся сибирякам до глубокой старости сохранить свою телесную крепость.
– Видишь ли, – купцов отличала привычка говорить всем на «ты», хотя и по имени-отчеству, – это я только по вечерам музицирую или читаю вслух. Днём же всё сам: зимой снег чищу, летом траву кошу.
– Сибиряк – это не тот, кто не мёрзнет, а тот, кто тепло одевается, – вторила его хозяйка, Клавдия Христофоровна, – и чаи травяные любит!
Гостей потчевали прекрасно, от души, но Оля даже не посмотрела на стол, как обычно, равнодушная к еде. И хотя, в конце концов, Алексей Михайлович понравился ей, она всё думала, полюбовно или насилу выдали за него Клавдию Христофоровну, которая была на шестнадцать лет младше мужа. Если он на фоне жены выглядел бодро, то она, казалось, состарилась раньше срока. Как только Оля узнала, что Клавдия Христофоровна родила супругу одиннадцать детей, в девушке поднялось смешанное чувство восхищения и уверенности, что сама она так не просто не сможет, но просто никогда не сделает. Одиннадцать детей – это, конечно, количество внушительное, которое требует предельного мужества, но, с другой стороны, это ведь не всё человечество, для которого Оля, бессознательно, но всё же мечтала совершить какой-нибудь особенный подвиг. Она с содроганием подумала о том, как эти одиннадцать человек во главе с супругом обступают тебя со всех сторон, сжимают в плотное кольцо, не позволяя ни хлебнуть свежего воздуха, ни вырваться из заколдованного круга…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Бешенство.
2
Мечникове.