- -
- 100%
- +
Здесь бы великолепно чувствовал себя дракон, – почему-то подумала Тааль. По крайней мере, в те периоды, когда позволял бы себе отдохнуть от полётов и охоты на оленей с быками… А ещё более великолепно – древесные атури. Как Фиенни назвал их – дриадами?
И ещё ей стало интересно: сколько же нужно воли и мужества, чтобы создать себе вот такой уголок в городе смерти?.. Чтобы всё волшебство – оставшееся лишь настолько, насколько это доступно призраку, – пустить на сотворение этого уголка?
– Что это? – спросила она, осторожно дотрагиваясь до одного из странных предметов.
Фиенни без единого шороха – как и положено тени – снял с крючка начищенный до блеска сосуд и подвесил его над небольшой жаровней в форме драконьей пасти. Жаровня зажглась от щелчка его пальцев. Вскоре вода в сосуде закипела, сосуд мелко затрясся, а из его носика повалил пар.
– Книги, – сказал Фиенни. – Из бумаги, кожи и дерева. Можешь полистать, не бойся. Там такие же письмена, как на табличках кентавров и черепках тауриллиан… А это чайник, Тааль-Шийи. Не стоит смотреть на него, как на чудо, – он усмехнулся краешком губ. – Я постоянно забываю, что ты майтэ. Ты стала красивой девушкой.
Тааль вспыхнула; несмотря на превращение тела, краснела она по-прежнему запросто. Это не обнадёживало.
– В чайнике подогревают воду?
– Вот именно.
– А зачем?
– Сейчас увидишь.
Фиенни стремительно извлёк откуда-то две маленькие округлые чаши и поставил их на стол – поверх звенящих блюдец. Целители в гнездовье плели такие ёмкости из тростника и молодых веточек – для хранения мазей и порошков; в похожих держали и воду в сезон засухи. Но Тааль ни разу не встречала на них ни ручек, ни тонкой многоцветной росписи.
– Разве Вам нужно есть и пить? – растерялась Тааль – и сразу, вспыхнув в очередной раз, прижала ко рту ладонь. – Простите, я хотела сказать…
– Не извиняйся, – Фиенни миролюбиво покачал головой. – Мне это и в самом деле не нужно, зато нужно тебе. Иногда безумно приятно приобщиться к делам живых, и я не могу побороть в себе это желание… Присаживайся.
Одно из кресел, повинуясь его воле, подъехало к Тааль и мягко подтолкнуло её под колени. Усесться в него после долгого пути было наслаждением; Тааль раньше не знала, что ногам несчастных бескрылых постоянно приходится таскать такой вес.
Сначала Фиенни разлил по чашкам какой-то густой тёмный отвар; от него поднимался непередаваемый запах – медовый, густой, с оттенками бергамота и кострового дыма. Рот Тааль наполнился слюной, и она внезапно поняла, что очень голодна. В самом деле: сколько уже она ничего не ела, кроме кашицы из коры? Кашицы, которой делился с ней едва волочивший ноги Турий…
Но Фиенни сказал, что с кентавром и Гаудрун всё хорошо. Кроме Фиенни, здесь ей больше некому верить… Не Хнакке же и грифам, в конце концов.
Тонкие, ненормально бесплотные пальцы хозяина умело управлялись и с чайником, и с другими маленькими, забавными предметами посуды; Тааль не представляла, как ими пользоваться, и глазела на всё, как несмышлёный птенец. Впрочем, Фиенни это явно доставляло удовольствие. Закончив с отваром, он неспешно залил его кипятком, а потом водрузил в центр стола блюдо с золотистыми кружка́ми и сушёными фруктами.
Тааль сложила руки на коленях. Какие же они всё-таки огромные – не поймёшь, куда деть… Новое тело сковывало и смущало её; в близости Фиенни, как и в красивом чае, и в аромате жасмина с улицы, было что-то неправильное. Ей что же, придётся хватать еду прямо пальцами, без клюва? И грызть эти аппетитные на вид кружки́ зубами, точно хищнице?..
В пещере Эоле рассказал ей о хлебе, о пирогах и другой людской пище, и звучало это крайне заманчиво. Но Тааль тогда не знала, что ей придётся распробовать это чудо с рук умершего… В городе, где умерло всё – и где всё сберегло такие болезненно-яркие следы жизни.
Пока Фиенни колдовал над салфетками и нежно-бежевым кремом, Тааль испытала все муки неловкости в Лэфлиенне и Обетованном, вместе взятых. Вдобавок ко всему, обнаружилось, что новое одеяние не прикрывает её голые плечи; а увидев в отполированном боку чайника своё искажённое отражение, она и вовсе ужаснулась. Пожалуй, даже загадки Хнакки не привели её в такое замешательство.
Фиенни, будто догадавшись, в чём дело, сел напротив и взял чашку первым.
– Это очень вкусно. Попробуй, – сказал он, смакуя мелкий глоток. – Чай – одно из величайших удовольствий, доступных людям, – он взглянул на серьёзное лицо Тааль и по-мальчишески звонко расхохотался. – Наряду с печеньем, конечно… Угощайся, Тааль! Теперь, чтобы выжить, тебе нужно больше пищи и питья, чем раньше. К тому же игрушки тауриллиан и атури вконец измотали тебя…
Он откусил кусочек, с заразительным хрустом прожевал его и добавил:
– Жаль, что я не чувствую больше вкуса еды и питья.
Тааль чуть не поперхнулась чаем. Значит, всё это – исключительно для неё?
– И все… тени… тоже не чувствуют?
– У меня нет тела, Тааль, – с печальной улыбкой, но без показного горя напомнил Фиенни. Его серые глаза изучающе обводили её из-за чашки. – То, что ты видишь – лишь искусный морок. Моя магия, скреплённая чарами тауриллиан.
– Так всё-таки тауриллиан зачем-то нужно, чтобы Вы были здесь?
Он дёрнул плечом и отставил чашку.
– По сути дела, уже нет. Но я остаюсь проводником между ними и остальным Лэфлиенном – и к тому же единственным из бродящих по Городу, кто способен ещё породить пару осмысленных фраз… Хоть и сам не знаю, сколько времени мне осталось, – он кивнул на прикрытые зеркала. – Они утверждают, что немного. А я привык им верить, Тааль.
– Почему? – поинтересовалась она. Ей не давало покоя другое зеркало – с пояса человека из снов.
– Мои предки – спасибо им за это – когда-то выискали чудесный способ творить магию: с помощью зеркал. Чары давались им не так просто, как тауриллиан, духам, боуги или морскому народу – магия не рождалась и не умирала вместе с ними, и Дар становился тяжким трудом. Зеркала значительно облегчали жизнь, и в Обетованном я, по сути, только им и посвящал себя… Но здесь… – (Новая улыбка Фиенни была похожа на судорогу). – Здесь они стали моей тюрьмой. Я смотрю на них каждый день, и стекло твердит мне, как близок конец. Я истончаюсь и исчезаю, ухожу в вечность. Я всё хуже помню и всё меньше говорю… Скоро я буду таким же бессознательным сгустком тумана, как те русалки со спящим детёнышем дракона. Тенью в полном смысле.
Сердце Тааль сжалось. Она уставилась в чашку, на тёмном донышке которой колыхались кусочки трав. Что она, живая и жалкая, может на это сказать?..
Она решила перевести тему.
– Тауриллиан хотели, чтобы мы с Вами встретились?
– Вряд ли. Думаю, они хотят лишь поскорее заполучить тебя сами. Просто таков порядок: все, кто попадает к тауриллиан, должны либо пройти через Молчаливый Город, либо быть в сопровождении их слуг… Как твои друзья и как те, кого они пригоняют сюда в качестве союзников. Южнее Пустыни – их земля, защищённая древним колдовством, сокровенная. Там нет ни песка, ни иссушающей жары, ни холода по ночам. Думаю, тебе там понравится…
– Да, если не учитывать их самих, – мрачно призналась Тааль, позабыв об осторожности. Пряные, колючие крошки печенья оцарапали ей нёбо. – Я иду туда, чтобы добыть целебную воду для своей матери и выручить брата Гаудрун. А Вы говорите так, будто…
– Будто ты должна там остаться? – подсказал Фиенни. – А разве ты сама ещё не поняла, что так и есть?
Тааль помолчала, подбирая слова, и отложила надломленное печенье. Обмакивать его в крем было безумно приятно, но эти пальцы пока плохо слушались её.
– Водяной атури, Эоле, говорил мне, – прошептала Тааль. Солнечный жар теперь прожигал даже тёмно-зелёные занавески – а ей так отчаянно хотелось забыть, что они всё ещё в Пустыне. – И Турий-Тунт тоже. И грифы. Но ведь все они могли ошибаться…
– Ты бы не попала сюда, если бы они ошибались, – терпеливо, как ребёнку, разъяснил ей Фиенни. – Ты нужна тауриллиан и атури, как я уже говорил. Ты можешь предотвратить их возвращение в Обетованное – или, наоборот, поспособствовать ему… Духи проверяли тебя древними и жестокими чарами, Тааль, – он вздохнул, глядя куда-то поверх её головы. – И я вижу на тебе следы этих чар… Не всякий смертный выдержит такое, а ты выдержала. Ты говоришь, что пустилась в путь ради матери и подруги, но не каждая майтэ покинула бы родное гнездо. И не каждая поняла бы язык всего живого, включая атури, грифов, – (он приподнял бровь), – и, кстати, включая меня… И уж совсем трудно представить майтэ, которая пересекла бы половину материка во имя своих близких. Мне неизвестны подробности твоих приключений, но уже это чего-нибудь да стоит, поверь. Ты считаешь себя обыкновенной…
– Так и есть, – выдавила Тааль; ночные слова матери из видения пятнами расцвели на её щеках. – Я самая обыкновенная. Я понятия не имею, как бороться с тауриллиан, и смогу ли я, и нужно ли мне это… Я слабая, – подавив горечь, она повторила слово Делиры: – Я посредственность.
– Ты сильная, – возразил Фиенни, по-кошачьи слизывая с ложечки безвкусный для него крем. – Поверь мне. Сильная и храбрая… Даже атури поняли это, раз позволили магии довершить своё дело и дать тебе новый облик. У тебя собственный, особый Дар. И особый путь, сойти с которого уже не получится… Думаю, что тауриллиан уже давно взяли тебя на заметку. Для их обряда им нужен некто чистый и бескорыстный. – (Его голос отчего-то надломился. Тааль померещилось, что жасмин стал пахнуть с удвоенной силой). – Самый чистый и бескорыстный в нашем мире… И я не удивлён, что они остановились на тебе.
Тааль вспомнился давний разговор с Ведающим, и болезнь, расплывшаяся по Лесу, и каменные скорпионы… Если они шпионят для тауриллиан так же, как грифы, то в словах Фиенни есть логика. Оба стана бессмертных, тауриллиан и атури, и правда могли давно наблюдать за ней, выбрать её… Тааль стало нехорошо. В два больших глотка она осушила чашку.
– Что за обряд?
– Очень сложный и старый обряд. Он требует длительной подготовки, в нём сотни шагов и условий… – Фиенни покачал головой. – Тауриллиан берегут эту тайну, так что и я не знаю всего. Это очень тёмная магия, магия для бессмертных. Она должна помочь им разрушить барьер, поставленный когда-то людьми и Цитаделью Порядка. Она окончательно впустит Хаос, уже просочившийся в наш мир. А силы Хаоса будут рады помочь тауриллиан выбраться из заточения, снова захватить Лэфлиенн…
– И Обетованное, – еле слышно закончила Тааль.
– И Обетованное, – кивнул Фиенни. Потом, помолчав, прибавил: – Я устрою для тебя встречу с атури, а уже после провожу к тауриллиан. Ты сама сделаешь выбор, Тааль. Тебе ничего не будет грозить, обещаю.
– Выходит, тауриллиан надеются переубедить меня? Переманить к себе?..
– Не переманить, а именно переубедить. Поверь, они умеют это делать. На твоём месте я не стал бы недооценивать их… Хотя и атури – те ещё лицемеры. Ты между двух жерновов, Тааль, и мне жаль тебя. Иногда я радуюсь, что сам оставил эти игры.
Тааль сделала глубокий вдох – так, что заболели новые лёгкие – и отважилась упомянуть главное:
– Мои сны, – сказала она, глядя прямо в глаза Фиенни. – Я давно вижу сны о вратах в Хаос… И о том, кто придёт раскрыть их. Как и Вы, он смертный, но, наверное, могущественный волшебник. И я знаю, что сейчас он на пути сюда.
Теперь Фиенни молчал слишком долго. Тааль так ждала ответа, что каждая секунда казалась ей вечностью в пропитанных жаром песках.
– Ну что же… – произнёс он, поднося к лицу один из засохших цветков жасмина, усеявших стол. Зажмурившись, вдохнул аромат белых лепестков, и Тааль пришла в голову безумная мысль: что, если это единственный запах, который Фиенни до сих пор чувствует?.. – Полагаю, это может быть лишь один человек из всего Обетованного. Мой ученик. Восьмой год я жду встречи с ним.
ГЛАВА II
Дорелия, Заповедный лес (на границе с равниной Ра’илг)
Нитлот наклонился над котелком, и пар, поднимающийся изнутри, чуть ошпарил ему лицо. Он поморщился: на холоде эта жаркая боль просто добивала. Запустил пальцы в мешочек с сушёным боярышником и подбросил ещё щепотку. Это зелье – тот случай, когда лучше переборщить с ингредиентами, чем положить недостаточно… Нитлот, признаться, нервничал: зелья никогда не были его сильным местом. Даже в Долине – а что уж говорить о бредовой ситуации, в которой все они оказались теперь.
Ниамор зелья давались куда лучше, да и Индрис неплохо преуспевала в них – в тех редких случаях, когда у неё хватало терпения возиться с нарезкой корней или высчитывать лунные фазы для сбора трав. Может, дело просто в том, что это больше подобает женщинам?
«О да – особенно если учесть, как играючи готовит зелья Альен… А ведь он беззеркальный».
Зацепившись за эту мысль, Нитлот помрачнел. Выпрямился, зачерпнул горсть снега и уже привычным движением втёр его в обожжённое лицо.
Опять Альен. Сколько же можно?.. Разве не из-за него (в значительной степени) жалкие остатки дорелийской армии прячутся в лесу, будто шайка грабителей?
Разве не из-за Альена и его треклятой силы Повелителя Хаоса он – волшебник высшего разряда! – вынужден варить укрепляющие зелья для беременной Индрис? Для Индрис, которую они на пару с Тейором еле вытащили из Мира-за-стеклом, откуда вообще-то не возвращаются?..
И, тем не менее, даже после битвы на равнине Ра’илг, после позорного поражения, Нитлот продолжает вспоминать Альена при каждом удобном и неудобном случае. И по-прежнему идиотски радуется тому, что ни Тейор, ни кто-либо ещё не сумеет залезть к нему в голову в такие минуты.
Какая-то птица – сойка или кукушка, Нитлот по близорукости не рассмотрел, – вспорхнула с еловой лапы, и комок снега чуть не упал ему за шиворот.
Котелок кипел над огнём, слегка покачиваясь. Хворост под ним трещал так весело, словно всё в мире по-прежнему шло нормально и имело смысл.
Пару мгновений Нитлот задумчиво созерцал котелок, пытаясь сообразить, когда его надо будет снимать с огня. Зелье ещё не приобрело нужного тёмно-золотистого цвета, но уже покрылось слоем пенки. Можно, конечно, позвать Тейора – тот, наверное, опять треплет языком на стоянке с кем-нибудь из пехоты, – но Нитлоту очень не хотелось спрашивать у Тейора такие вещи. Право ухаживать за Индрис он ревниво оставлял за собой. Настолько ревниво, что раньше его бы это встревожило… Однако теперь он так устал, замёрз и видел так мало разумных выходов из положения, что тревожиться из-за подобных мелочей не получалось.
Они скрывались в Заповедном лесу седьмой день – последыши дорелийского войска, которых едва ли хватило бы на два крупных отряда. Остальных перебили альсунгцы или выкосило пламя призрачного дракона-иллюзии – вполне реальное, жадное до плоти пламя, не менее настоящее, чем костяные ножи, клыки и когти мороков-оборотней. Феорнцы, бросившие их в самом начале боя, так и не вернулись. Они пропали на западе – наверняка устремились к реке Широкой, чтобы любыми путями переправиться и вернуться в своё королевство; страх за жизнь властно тащил их прочь, страх заставил забыть красивые клятвы чести. И Нитлот, как ни старался, не мог осуждать их. Кто, в сущности, имеет право их осуждать – за простую, инстинктивную жажду жить?..
Чуда не произошло: не прислали обещанной помощи ни Кезорре, ни Минши, и от лорда Заэру из столицы, оказавшейся под угрозой осады, не пришло никаких вестей. Нитлот, Тейор и лорд Толмэ (чей роскошный малиновый плащ основательно потрепался и, кажется, даже чуть обгорел) совместными усилиями согнали людей в лесную чащу. Альсунгцы окружили лес; кроваво-огненное безумие, творившееся на равнине, опоясало молчаливую черноту осин и елей красной каймой. Нитлот не помнил толком, как именно всё случилось; многое он сделал совершенно не думая, спасая скорее себя, чем окружающих. Он не знал ни одного из тех беззеркальных, которых утащил волоком по подтаявшему снегу, не знал ни одного из тех, чьи раны раскрылись и испускали колдовское, трупное зловоние.
Тейор потом рассказал, что Нитлот сам разыскал Индрис, лежавшую без сознания, с треснувшим зеркалом, и медленно бледневшую от подступающей пустоты. Чёрная магия, призванная Хелт, давила на них с небес – в том числе и после того, как дракон испарился вслед за другими иллюзиями.
Единственной надеждой оказался защитный купол, который они втроём воздвигли ещё до того, как началась битва. Нитлот до сих пор считал, что только эта молочно-белая плёнка, наведённая самой банальной в мире магией, и выручила их всех. Ни один воин Альсунга не переступил тогда невидимую черту, но та же самая черта оказалась и ловушкой для них самих.
За эти семь дней Нитлот изведал, наверное, все муки, которые не доводилось пережить раньше – и повторил все, которые доводилось. Первые двое – а может, и трое – суток протянулись в каком-то беспамятстве. Нитлот выслушивал истерики лорда Толмэ, заклинаниями очищал повязки для раненых, накладывал новые чары на рыцарские доспехи, покорёженные яростной, бесцеремонной альсунгской рубкой, и на оружие (удалось спасти не больше сотни мечей и копий, а щитов и того меньше). Он почти не спал, держась на стимулирующих травах из запасов Тейора. Вкупе с голодом это валило с ног – оставалось разве что прославлять хвалёную выносливость зеркального народа… Еды не хватало на всех, и осаждённые впроголодь тянули то, что залежалось в нескольких тележках из обоза – их разместили на большой поляне в глубине чащи. Нитлот попросту не задумывался об этом. Время от времени, когда Тейор вконец надоедал ему с нотациями о том, что надо поесть, он мусолил зачерствелый хлеб с солью или брезгливо ковырял полоски копчёной говядины. В конце концов, беззеркальным еда сейчас явно нужнее, чем ему…
Всё-таки беззеркальные должны решить, что делать дальше. Это их война, их ответственность. И их главный враг, королева Хелт, тоже остаётся беззеркальной, человеком, – хотя Нитлот всё чаще ловил себя на том, что не может представить, как Хелт мыслит или чем объясняет свои поступки. Судя по битве на равнине и колдовству, к которому прибегает эта женщина, человеческого в ней всё меньше. Он назвал бы это безумием, если бы безумцами (в разных смыслах) среди беззеркальных не считались Альен и Соуш.
А Хелт в своей жестокой, непробиваемой узколобости так не похожа на них обоих. И эта узколобость приобретает опасный размах… Как, почему тауриллиан – бессмертные и, согласно фантазиям жрицы Наилил, познавшие высшую мудрость, – доверили ей столько тайн? Морской демон Дии-Ше, магия для изменения облика, теперь вот образы для иллюзий, заботливо доставленные прямо из Лэфлиенна… Неужели в Обетованном не нашлось никого более достойного, раз уж им так приспичило вернуться?
Со вздохом Нитлот опять подошёл к котелку и ещё раз размешал зелье, критически оценивая его густоту. Хоть в этом уже и не было особой необходимости, он всё любил доводить до совершенства – даже если затея была заранее обречена. Со всех сторон укромную полянку обступали ели: они захватили эту часть леса, оттеснив прочь заросли осины, вяза и бука. Было тихо – только в котелке булькало варево, а ещё дятел настойчиво, будто намекая на что-то, настукивал вдалеке.
Нитлот уставился на снег под ногами; долго не мог понять, почему он такой рыхлый, лёгкий, точно пекарская мука, и с какой стати из-под еловых корней начала выступать чёрная, жирная земля. Верно – ведь уже приходит весна. Он совсем забыл об этом. Воздух был по-прежнему холоден, но мягок; такой же нежной прохладой отдавали карты на белой выскобленной бумаге в Долине (такие нравились Нитлоту больше других), или мороженые ягоды в трапезном доме, или…
Или руки Индрис – той здоровой, сильной Индрис, какой она была до своего прекрасного и бессмысленного подвига с «огненным колесом».
Услышав в себе такое сравнение, Нитлот вздрогнул и на секунду забыл о размешивании. Так и застыл с ложкой в руке – редкой ценностью теперь, когда их не так много спасли в обозе, – пылая ушами на потеху дятлу… Хорошо, что Тейор не видит.
А может, и плохо: может, насмешки Тейора образумили бы его. Ибо сейчас не время и не место сходить с ума. Нитлот слишком хорошо знал и себя, и Индрис. У зеркального народа, конечно, весьма своеобразные представления о времени – и всё же по любым меркам они знакомы очень давно. Не одно поколение учеников они выпустили вместе, не один зимний праздник в честь Госпожи Смерти встретили, бок о бок сидя за столом. На его глазах Индрис стала женщиной и воспитала двух сыновей от сохранивших неизвестность отцов; такая свобода нравов, впрочем, была нормой для женщин Долины. Оба сына унаследовали и материнскую безуминку в глазах, и талант мастерить витражи. Оба очень скоро исчезли, чтобы быть, как это иногда называют, профессиональными волшебниками на службе у беззеркальных – проще говоря, чтобы почаще попадать в передряги и, не скучая, продавать свой Дар.
Индрис отлично видела, что сотворила с Нитлотом вся эта история с Альеном, Фиенни и Ниамор. Видела, но со свойственным ей тактом не лезла ему в душу, предпочитая держаться на расстоянии. До Нитлота лишь недавно дошло, сколько сил ей, должно быть, потребовалось, чтобы сохранить свою невозмутимую весёлость и любовь к каждому сделанному вдоху в эти странные времена… Почти восемь лет прошло с тех пор, но у зеркального народа отличная память. «Пусть гном выучит для тебя горную дорогу, а Отражение напомнит маршрут твоим детям», – так, кажется, говорят в Ти’арге и Дорелии. Говорят, всё реже вдумываясь в жутковатый смысл.
Сейчас Нитлоту казалось – хотя в нынешнем состоянии это, вполне возможно, было самоубеждением, – что именно Индрис подарила ему прозвище «Зануда», которое так прочно успело прирасти. Вероятно, в её расцвеченную магией голову оно пришло раньше, чем под строгий пробор Ниамор…
Индрис всегда была подругой Ниамор – но никак не её обделённого судьбой, рано полысевшего, ворчливого брата. Индрис и в Дорелию поехала, чтобы помочь Альену. Альену, а не ему. Надо не просто понимать это, но и ежечасно помнить – а то он вконец распустил себя, заигрался в детство. Пора прекращать.
Что с того, что под тенью призрачного дракона, чьи когти опускались всё ниже, Нитлот только об Индрис и думал? Никого это не интересует – и никогда не будет интересовать. Он обязан выходить её, как выхаживают боевого товарища. В качестве которого она, кстати, отлично себя проявила.
Ложка снова погрузилась в зелье, но продвигалась всё труднее, как в жидком тесте. Нитлот смотрел в хвойную чащу, тщетно пытаясь уловить хоть какие-то звуки их крошечного, потрёпанного лагеря. Он ушёл довольно далеко за деревья, чтобы никому не мешать (а если начистоту – чтобы ему не мешали), но чуткий ветер иногда доносил запах лекарств и кислого пота. Запах усталости, голода, дюжины лежачих больных… Нитлот поморщился; взял ложку в зубы и, покряхтывая, снял котелок с огня. Их стоянка тревожила весеннюю свежесть леса, рушила его хрупкую красоту, а взамен обдавала вонью неустроенной, уродливой жизни. Кажется, он скоро совсем поймёт Альена и его выбор убежища: вряд ли что-то могло превзойти Домик-на-Дубе…
Что ж, пора отнести Индрис новую порцию зелья. А заодно – поговорить с лордом Толмэ, чтобы предложить ему наконец-то свой сумасшедший план. В его сумасшествии Нитлот не сомневался, но не видел иных путей. Какие времена, такие и планы.
К тому же Индрис время от времени уже приходит в себя – а в его идее ровно столько безумного, чтобы ей понравилось.
***
Отведя в сторону засаленный полог палатки, Нитлот чуть не опрокинул котёл; весело было бы вдобавок к лицу ошпарить колени… Целительство требует жертв.
Рядом с лежанкой Индрис – они с Тейором набили её тюфяк свежим сеном, которое осталось в запасах для не переживших битву лошадей, – рядом с этой лежанкой, стоившей ему стольких хлопот, стоял посторонний. Толстый парень-мечник из десятка рыцаря по имени Гоннат; Нитлот забыл, как его зовут. Квадратная челюсть, маленькие голубые глазки и пальцы толщиной с сосиски – такого хоть сейчас разведчиком в армию Альсунга: примут за своего. Грязные светлые пряди торчали из-под повязки у парня на голове; Нитлот вспомнил, что он ещё не оправился от серьёзной раны.
Тем не менее, рана его совершенно не оправдывает. Индрис нужен абсолютный покой; никаких мыслей, кроме этой, у Нитлота не осталось. К Индрис сейчас нельзя – никому нельзя к ней, за исключением его, ну и (так уж и быть) Тейора. А этот увалень стоит тут, как у себя дома или в трактире!.. Нитлот задохнулся от возмущения.
– Ты что здесь делаешь? – сердито-громким шёпотом спросил он, поставив котелок в центр палатки. Парень испуганно таращился на него, по-рыбьи приоткрыв рот. – Не знаешь, что госпожа волшебница больна? А ну-ка проваливай!
– Меня зовут Вилтор, господин волшебник, – проблеял парень, безуспешно стараясь говорить тихо. – Вилтор аи Мейго. Я сын пекаря, лучшего пекаря в Энторе.
Может, рана на голове была опаснее, чем ему показалось?..