- -
- 100%
- +
Редактор серии А. Антонова
© Пушкова Н. В., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *Пролог
Москва, ноябрь 1945 годаОн знал, что все это была ложь. Амнистия. Прощение. Родина ждет… Все это было обещано тем, кто, как и он, бежал из страны после революции. Он не поверил. Но поехал. Потому что больше незачем было жить, а там, где он был, не хотелось оставаться.
Арестовали его на аэродроме. У трапа. Даже дали попрощаться с небом. Здесь оно было другим.
Теперь он сидит в камере, слушает, как за стеной о чем-то спорят конвойные, и уверен: этой ночью его расстреляют. Нет, он не боится. Человек, который сам водил других на расстрел, не имеет права бояться. Но в груди, под ребрами, саднит что-то живое. Не жалость к себе. Не ненависть к ним. Другое.
Ему уже сообщили, что оба его сына погибли на войне. Жена сошла с ума и умерла в доме скорби. Все, что он строил, рассыпалось. Все, во что верил, пошло прахом. Есть только одна тайна. Один секрет, который он вывез из той, другой жизни. Который грел его в парижских мансардах, когда по ночам он кричал в пустоту. Который не позволил сойти с ума. И давал надежду.
Алмаз.
Тот, кто сейчас пьет чай в Кремле, знает, что был алмаз. Великие князья рассказали об этом на допросах в Петербурге – не устояв под пытками или перед посулами. И с тех пор Сталин искал его. Годами. Посылал людей. Перетряхивал архивы. Допрашивал тех, кто еще мог что-то помнить. Но не знал, что настоящий хранитель – он.
Сталин не получит алмаз. Никогда. Эта тайна умрет вместе с ним.
Это единственная победа, которую он еще может одержать. Не кровавая. Не громкая. Тихая, как смерть. Он унесет тайну с собой. Его история закончится здесь, в этой камере. На рассвете. С выстрелом.
А тайна – останется.
Крым, ЛивадияНоябрь 1893 годаВ день пятнадцатилетия Михаила, своего младшего сына, Александр III позвал его к себе в кабинет. Кивнув на кресло напротив, он достал из ящика стола простую глиняную трубку и неторопливо набил ее табаком. Синий дым поплыл к портрету Павла I, под которым сидел император. Михаил догадался, что отец позвал его не на будничный разговор.
– Миша, я расскажу тебе одну историю. Давно это было. Еще в те времена, когда Русь наша только-только строилась, а где сейчас Петербург – одно болото было. Веке, почитай, в четырнадцатом.
В Венеции тогда правил дож по имени Бартоломео Градениго. Богатейший человек. Сила у него была большая. Венецианский флот полмира мог тогда завоевать. И вот пришли к нему рыцари из ордена Святого Иоанна – госпитальеры, так их называли. Им нужны были венецианские корабли, чтобы добраться до Египта. Это был Четвертый крестовый поход. Своих кораблей у них не было, но они могли за них заплатить.
Дож рыцарей выслушал. Стал торговаться, а затем назначил такую сумму, какую они заплатить не могли. Но, поразмыслив, он вошел в их положение и согласился на их цену. А в благодарность иоанниты подарили ему перстень с огромным желтым алмазом – камнем, о котором ходили легенды. Принадлежал он когда-то, говорили, самому Карлу Великому – основателю Священной Римской империи. А затем волею судеб оказался у одного из магистров ордена Святого Иоанна.
Михаил слушал затаив дыхание.
– Не как плату вручили, заметь, – продолжил император. – А как знак союза. Мол, мы, правитель великой Венеции, память о твоем добре сохраним. А алмаз этот прими в знак нашей благодарности.
Дож тот правил долго. А каждый год у них в Венеции праздник был – Обручение с морем. Выходил он в лагуну на своей золотой галере, бросал в волны кольцо и говорил: «Обручаюсь с тобой, море, во владычество вечное». Красиво, пышно, торжественно. Весь город с ним в море выходил. И в тот раз все было как обычно: тысячи барок, крики, толпы, музыка. Старик размахнулся, бросил кольцо… и тут же хвать себя за палец, на котором перстень иоаннитов носил… Пусто!
Представляешь? В суете – с болезни ли, от старости ли, но бросил он в лагуну не то церемониальное кольцо, что для обряда предназначено было, а свой заветный перстень – тот самый подарок рыцарей Святого Иоанна. Колыхнулась вода – и нет перстня.
Дож, говорят, слег от расстройства. Послал ныряльщиков – нету. Молебен монахам заказал – глухо. Смирился.
И вот через месяц сидит он во дворце, тоскует. Вдруг стража докладывает: пришел рыбак, грязный, оборванный… Его прогнать хотели, но он не уходит – требует аудиенции. Дож махнул рукой: пусть войдет, все равно с тоски помираю. Вошел рыбак, упал на колени, разжимает кулак. А в кулаке – перстень с алмазом. Тот самый!
Рыбак тот, видишь ли, сеть ставил на отмели, и попалась в нее крупная рыба. Пришел домой, вспорол брюхо, а там – кольцо драгоценное. Обрадовался рыбак, а ему говорят: так то, верно, дож потерял. И понес старик алмаз во дворец. Встал на колено, протянул кольцо и спросил: «Твое, господин?»
И тут дожа как осенило. Созвал он совет и говорит: «Море вернуло мне перстень. Это знак свыше, чтобы я его хозяевам отдал». И написал иоаннитам на Родос, там у них штаб-квартира была: «Ваш дар вернулся ко мне из пучины, и я понял: не мне его носить. Я земной человек, морская волна мне жена, а этот перстень – он свыше. Вы воины, вы скитальцы, страдальцы за дело Христово. Пусть этот перстень хранит вас там, где вы обретете дом».
И вернул перстень.
А иоанниты потом, через две сотни лет, теснимые османами, с согласия европейских монархов на Мальте осели и стали называться мальтийскими рыцарями. И хранили алмаз как зеницу ока. Еще бы, само море им его вернуло! Алмаз стал у них чуть ли не главной реликвией. А когда Наполеон, антихрист, их с Мальты погнал, они к нам в Россию пришли. К твоему прапрадеду Павлу Петровичу.
Император глубоко затянулся трубкой, и облако сизого дыма создало загадочный, туманный ореол на портрете Павла. Казалось, он внимательно прислушивался к Александру.
– Павел, глубоко чтивший рыцарство, принял их как братьев. Вступил в орден и согласился стать его магистром. А они, мальтийцы, в благодарность и в знак того, что не было у них больше земли своей, а приютила их только Россия, поднесли ему этот алмаз. Мол, владей, магистр. Ты – наша новая Мальта.
Александр III замолк и внимательно посмотрел на сына.
– Так-то, Миша. Так что кольцо это помнит и Карла Великого, и Венецию – владычицу морей, и рыбака, выловившего его со дна морского, и дожа того суеверного. И Павла, конечно, и меня – всех, кто его хранил. И тебя, выходит, запомнит. Передаю я его тебе как уже нашу семейную реликвию. Береги его, Миша. Вот уже сто лет его новой Родиной стала земля наша русская. Пусть так оно и будет.
Михаил смотрел на отца огромными от волнения глазами. Для него Александр III был не просто император, он считал его русским витязем, былинным богатырем. Получение подобного дара от такого отца было как посвящение во взрослую жизнь.
– Государь… отец… Я… я не нахожу слов, – взволнованно заговорил он. – Я думал, вы позвали меня, чтобы говорить об офицерской службе или учебе. Но это… это пришло из глубин истории… И теперь вы доверяете хранить его мне!
У себя в комнате, с сильно бьющимся сердцем, Михаил поднес кольцо к самому лицу. Тяжелое золото, древнее, с едва заметной вязью по тонкому ободку – то ли буквы, то ли узор, что-то восточное или скорее староитальянское. Но главное – камень.
Это был великолепный алмаз. От него исходил не тот холодный блеск, к которому он привык, видя бриллианты матушки или сестер на балах. Нет, его сияние было теплым и лучистым. Алмаз был крупным, чуть вытянутым, ограненным старинной «розой» – не россыпью острых граней, а гладкими, словно дышащими плоскостями, похожими на застывшие капли воды. В глубине его будто струился легкий, едва уловимый туман. При тусклой свече он казался сдержанным, почти скромным. Но стоило чуть повернуть его к свету…
Михаил подошел к окну. Солнце Ливадии – щедрое, еще не остывшее после лета, – заливало комнату потоком золота. Он повернул кольцо, подставляя камень лучам.
И комната засияла искрящимися брызгами.
Это нельзя было назвать просто блеском. Алмаз вспыхнул. Из глубины его, из самой сердцевины, где таился тот самый молочный туман, вырвался сноп света. И тот был не белым и не беспощадным, как электрическая дуга. Он был живым, теплым, искристым.
По потолку и стенам заплясали зайчики, словно напитавшиеся цветом самого камня. В них чудилась игра: то холодный голубой отблеск, будто отсвет лагуны, то теплый янтарный – словно вино в венецианском бокале, то вдруг алый – как знамена мальтийских рыцарей на флагштоках галер. Бриллиант не просто отражал свет – он переплавлял его, превращая в магический фейерверк.
На миг Михаилу показалось, что вся комната поплыла. Позолота на раме иконы в углу засияла ответным огнем, хрустальная люстра под потолком отозвалась тихим звоном, а пылинки в солнечном луче закружились в бешеном хороводе, словно празднуя возвращение хозяина.
Сам камень в это мгновение перестал быть просто минералом. Он смотрел на Михаила. Из глубины его, сквозь игру света, проступали очертания – то ли парус далекой галеры, то ли лик старика в короне дожа… Может, просто игра воображения.
Михаил зажмурился. Когда открыл глаза, свет угас, оставив после себя лишь приятное тепло в пальцах, сжимавших кольцо. Зайчики исчезли, комната стала прежней – уютной, привычной. Но ощущение чуда осталось.
Он перевел дыхание и снова взглянул на удивительный алмаз. Тот, скромно поблескивая, ощутимым грузом лежал в его ладони. Только в самой глубине его таилась всегда готовая проснуться искра.
– Так вот ты какой… – прошептал Михаил. – Рыбак тебя из пучины выловил, венецианский дож носил, рыцари берегли, мои великие предки хранили… А теперь ты у меня.
Он сжал кольцо в кулаке и почувствовал, как холодок металла сменяется ровным, спокойным теплом. Словно камень узнал его руку и согласился ждать. Надевать перстень или нет, он еще не решил. Но расставаться с этим ощущением тайны, с этим солнечным взрывом, спрятанным в кулаке, он уже не собирался никогда.
Часть первая. Убийство
Великий князь
Пермь, май 1918 годаНачало мая 1918 года было необычайно теплым и ласковым. За зиму люди намерзлись в своих стылых квартирах, позеленели от недоедания и отсутствия освещения – новые власти не слишком заботились о бесперебойной подаче электричества. Перебивались свечами, буржуйками, керосинками – кто чем мог, тем и спасался. В частных домах, где имелись запасы сушеных грибов, ягод и рыбы, зимовать было легче. Пермь с надеждой ждала весны и конца власти большевиков.
И вот, когда изрядно удлинился день, а тьма плавно перетекла в сумерки, предвещая приближение белых ночей, когда внезапное майское тепло позволило распуститься первоцветам – кустам форзиции – и образовало нежно-зеленый контур на городских деревьях, все живое потянулось на улицу. Горожане сидели группами и в одиночку перед театром в сквере. Толпы заполняли Козий загон. Это место на высоком берегу было особенно любимо пермяками. Еще бы! Отсюда была видна широкая Кама, сияющие под солнцем купола кафедрального собора, лес на другой стороне реки, принимающий от воды и небес голубоватый оттенок… И даже заводские трубы далекой от центра Мотовилихи смотрелись романтично и напоминали корабельные мачты.
Видный пермский большевик, член ВЦИК Гавриил Мясников, по-простому Ганька, вез свою жену Дарью к пристани. Он ласково звал ее Доник. Ехали они в фаэтоне с кожаными сиденьями и мягкими рессорами. Мясников очень гордился, что фаэтон, как личное авто, всегда был в его распоряжении. Остановились на набережной. Еще год назад жизнь здесь кипела. Раньше набережная была вся в загруженных, полных людей причалах губернского пароходства, с яхтами из речного яхт-клуба, лодками, шлюпками, шитиками – все это пестрело, двигалось, жило. А как иначе: пермские реки – кормилицы. Но после революции все это как ветром сдуло. Вот и сейчас – стояло всего несколько старых лодок. Мясников выбирал, на какой из них переплыть на правый берег, где стояли высоченные сосны-великаны, белел чистый речной песок, даже лосей непуганых можно было встретить. Здесь новое пермское начальство любило маевки проводить, пикники устраивать.
Ганька уже приготовился сесть в лодку, как вдруг заметил на набережной странное собрание. Он увидел небольшую толпу из женщин, богомольных старушек, среди них стоял и облаченный в рясу священник. Они окружили высокого, видного мужчину в легком светлом плаще и шляпе, что-то ему протягивали, о чем-то расспрашивали. Но внимание чекиста больше привлек бледнолицый священник, одетый в черное. Мясников вознегодовал. Ведь он лично написал и велел на всех церквях города развесить объявления: «Служителям культа не носить спецодежду за стенами церкви!» Вот ведь народ! Позакрывать надо их богомольные гнезда к чертовой бабушке! Неизвестно еще, о чем они там говорят, на что народ подбивают! И кто это среди них – тот высокий, в плаще?
И вдруг его как молнией поразило! Он узнал этого человека, припомнил, что видел статью с фронта и его фотографию в газете. Ну конечно же, царский генерал, да какой генерал, бери выше – родной брат царя, великий князь Михаил! Но там, на фото в газете, он был одет в черкеску, которая на нем сидела так красиво, просто на зависть. И окружали его тоже бравые красавцы-офицеры. И вот, спустя три года, уже в Перми перед ним в легком плаще и широкополой шляпе стоял тот же человек!
Как же он пропустил такую новость? Ганька даже на пикнике расхотел оставаться. Быстро перевез жену на правый берег, выгрузил мешок с провизией, дотащил все до своих товарищей и, сказав: «Доник, ты будь здесь… Я скоро!», заторопился в ЧК.
План в общих чертах созрел быстро. Вот так оказия, вот так случай в его сторону приплыл! Ликование было трудно унять! Тут не только прославиться, тут можно свое имя в историю вписать!
Гавриил Мясников любил покрасоваться. Войдя в свой кабинет, он уже предвкушал, как вечером скажет жене своей: «Ну что, Доник, думала ты, когда замуж выходила, что будешь жить с исторической фигурой?!»
«Шебутной ты у меня», – ласково ответит она и положит голову ему на плечо. Они были одного роста.
«Запомни этот май восемнадцатого года, голуба! Знай, что отныне ты живешь с исторической личностью. Все тебе завидовать будут!»
Да, Гавриил Мясников всегда был позером – тщеславным, самолюбивым, говорливым. За то, что убил еще в 1905 году по молодости и по дурости своей двух жандармов, он на два с лишним года был отправлен на каторжные работы. Царский режим был либеральным: Ганька с товарищами потом смеялся и издевался над таким правосудием. Все большевики, и главари, и рядовые, часто бежали из тюрем и ссылок. Вот и Мясников утек почти сразу с царской каторги, а арестантскую робу прихватил как сувенир. А когда власть зашаталась окончательно, он из мешка достал арестантскую полосатую фуфайку и из нее не вылезал. Выступать в ней очень любил.
Бывало, вскочит на заводском дворе на табурет и давай пролетарскую речь толкать. Ему – крикуну и говоруну – это нужно было как хлеб. Подставит себе под ноги ведро или ящик, чтобы выше казаться, и давай мутить рабочих. Особым своим соперником он считал большевика Сашку Борчанинова. И особенно невзлюбил его Ганька за то, что у Сашки куртка была студенческая, с начищенными до блеска медными пуговицами.
Студентов и интеллигентов Мясников ненавидел и презирал. И однажды открыто заявил: «Ты мой враг, Борчанинов!» Он даже своего наставника по партийной борьбе – Якова Свердлова – и того, если уж говорить о митингах, втихую считал слабее себя. Тот рабочих не понимал. Один из псевдонимов Свердлова был Андрей Уральский, иной раз он себя даже Пермяковым называл, чтобы стать ближе к уральским рабочим. Но куда ему было до Ганьки!
От природы неряшливый, Мясников всегда был одет в какие-то обноски. И тем, кто приходил его слушать, это нравилось. «Свой мужик – правильно говорит!» – поощряла его толпа. А призывы у Ганьки всегда были ломовые: «Признать Государственную думу контрреволюционной!»
А над чистюлей Яковом Михайловичем рабочие втайне потешались: вечно настороженный, оглядывается постоянно, будто за пазухой адскую машинку носит. К тому же интеллигент, пенсне вот-вот слетит с носа… Нет, не соперник Мясникову Свердлов, хоть и косоворотку носит. Не раскачал бы он Пермь без Ганьки. Настоящих пролетариев для бузы мало было – бастовать пермские рабочие не хотели, жили неплохо, чего им бузить. От добра добра не ищут. Если бы не Мясников, Пермь так бы и осталась не охваченной революционным движением.
И сейчас он негодовал: как это?! Михаил Романов, последний русский царь, оказался в Перми, а от него, Мясникова, это скрыли! И узнал он об этом случайно!
Сапоги его грохотали по крашеному полу здания ЧК, будто он нес с собой весь шум пермских улиц, весь пар, что клокотал в заводских котлах. Он влетел в кабинет начальника ЧК без стука. Лицо красное, глаза горят, ворот рубахи расстегнут.
– Ты что же, контру здесь пестуешь?! – рявкнул с порога, даже не поздоровавшись. – Или совсем мышей ловить разучились? У нас под боком царь разгуливает! Со свитой!
Начальник ЧК, грузный мужчина с усталым мятым лицом, оторвался от бумаг. Он знал Мясникова – горячая голова, но мужик толковый. Резкий, злой, но такие и нужны революции. Уважал он его.
– Ганька, ты чего орешь? – осадил спокойно.
– Чего ору?! – Мясников подскочил к столу, ударил кулаком. – К нам в Пермь самого Михаила Романова привезли! Все бабки богомольные к нему ломятся как к наместнику бога на земле! И не только старухи! Он же знаменем всей контрреволюционной сволочи станет! Мы же здесь мятеж получим, понял?!
Начальник откинулся на спинку стула, потер переносицу.
– Ильич, не кипятись. В курсе я, что Романов здесь. Недавно его сюда переправили. На свободное проживание, понял? Это приказ из Москвы. Охранная грамота у него, самим Бонч-Бруевичем подписана.
– А Ленин в курсе?! – Мясников навис над столом, голос его взлетел до визгливой ноты. – А Свердлов в курсе?!
Начальник помолчал. Вздохнул:
– Видать, да. Раз приказ такой.
– Понятно! – Мясников отшатнулся, прошелся по кабинету, хрустя пальцами. – Руки пачкать не желают! Чистенькими хотят в глазах международной общественности остаться!
– Ганька, ты это… полегче.
– Полегче?! – Мясников остановился, в упор посмотрел на начальника. – Слушай сюда. Принимай меня своим заместителем. Сейчас заявление оставлю. За ним глаз да глаз нужен. Потому что случись что – шкуру снимать будут с тебя и с меня! Не с Москвы. С нас.
Начальник ЧК усмехнулся, но в глазах его мелькнуло одобрение.
– Думаешь, я сам не понимаю? – тихо сказал он. – Давай, пиши, Ганька. Действуй. Но смотри без самовольства. Москва нам указала – наблюдать, не трогать.
– Понаблюдаю, – процедил Мясников. – Не беспокойся. Я его стеречь буду. И днем и ночью.
Он повернулся и вышел. Дверь хлопнула так, что в соседней комнате звякнуло стекло.
«Да, революция победила, – думал Ганька. – Но маятник вполне может еще качнуться обратно. И тогда… Михаил станет знаменем контрреволюции. И тогда опять – преследования, как в 1905-м, каторга, побои…»
Позднее он записал свои мысли: «А это означает, что вековая тяжба между угнетенным трудом и поработителями, получившая свое завершение в Октябрьской революции, вновь даст победу эксплуататорам. Через реки и моря крови рабочих и крестьян, через годы трупов придет к торжеству шайка поработителей. И, помимо той драгоценной крови трудящихся масс, которая была пролита до Октября, помимо той крови, которая льется в защиту Октября, будет пролита еще и еще кровь десятков тысяч тружеников».
Ради спасения революции Михаила Романова надо было убить.
Перед казнью
Несмотря на вспыльчивость и импульсивность, свойственные его характеру, к делу Мясников готовился обстоятельно. Заранее. Казалось бы, все уже было продумано до мелочей, действуй спокойно, но нет – предательское волнение завладело им с вечера перед ночью казни. Когда он после ужина пил чай, то от мысли, что роковая полночь приближается с каждой минутой, сжал челюсти так, что не заметил, как откусил край граненого стакана. Опомнился только тогда, когда стекло захрустело на зубах.
«Черт, хорошо, что хоть язык не изрезал!» – разозлился он, вытирая кровь с подбородка в затхлом туалете местного ЧК. В ЧК он перебрался недавно – только для того, чтобы единолично руководить убийством. Ганька вновь чувствовал себя подпольщиком: ведь приходилось скрывать замысел от своих, от соратников. Ему очень хотелось приписать всю славу от убийства брата царя себе: все, все самостоятельно продумал, все самолично организовал!
Историю, которая навеки определит судьбу огромной страны, вершит сейчас он – Гавриил Ильич Мясников. Потомки еще долго его будут помнить: улицы его именем станут называть, а может, и города, памятники ему поставят, как и другим вождям. А чем он хуже их? Вон Ленин по поводу судьбы Романова молчит. И Свердлов молчит. Так что, выходит, именно ему, Гавриилу Мясникову, историческое революционное дело вершить придется.
От этих мыслей он вновь возбудился и решительно вышел на улицу. Было еще светло, но резко посвежело. Белые пермские ночи позволяли все видеть без подсветки, хотя фонари кое-где уже горели. Распустившаяся свежая зелень, запах близко протекающей большой реки подействовали успокаивающе. До полуночи – а чекисты любили арестовывать в полночь – было еще минут сорок.
Гостиница, где проживал младший брат царя Николая II, была в нескольких шагах от здания ЧК, поэтому Ганька пошел не вниз по улице, а наверх, к реке, к Каме. Он вдруг по-новому увидел город. Его Пермь – это Мотовилиха, рабочий район, где русские промышленники совместно с братьями Нобелями построили огромные военные заводы – лучшие в империи. Рабочие там хорошо зарабатывали, для них, наиболее грамотных, в домах из красного кирпича с фигурной кладкой строились квартиры. Некоторые с семьями строили себе собственные небольшие дома. Как же трудно их было раскачать на революцию!
Бывало, прокламацию или листовку сунешь – почитай, мол, правду про кровопийц знать будешь! Так выбрасывают, как мусор, не читая. На маевку зовешь, выпивкой заманиваешь, – не соблазняются, отмахиваются, говорят, болтуны вы там и пустобрехи.
Бузу устроишь, ну, стачку, там, митинг какой, – не идут во двор, хоть ты тресни. Приходилось кидать в них тяжелые металлические гайки, чтобы из цеха выгнать. Шутка ли сказать, самого товарища Свердлова побили и в полицейский участок оттащили, когда он за революцию агитировать приехал!
Он пошел к реке. Кама тяжело дышала, отдыхая от трудового дня. Река меняла цвет ежечасно: от небесно-голубого до свинцово-серого, почти черного. Сейчас она была похожа на стальной клинок, поблескивающий холодным светом под луной.
Подошел к собору Петра и Павла, кресты которого тускло блестели в лунном свете. С Церковью у Мясникова были особые счеты. «Деяние апостолов» – так он и назвал свою первую книжку, недавно вышедшую в Мотовилихе. Подойдя к церкви, он смачно сплюнул. Христа он уважал, а вот Церковь как институт считал шайкой разбойников, про это и написал. Его собственные счеты с Богом только начинались.
Мясников шел по Сибирской и смотрел на каменные дома, которые успели построить разбогатевшие горожане. Он знал, что многие из них уже пустуют – их владельцы уехали. А в губком, как сокращенно называли губернский комитет партии, срочно выписывали ордера на квартиры в этих домах партийным товарищам.
Впрочем, многие наивные пермяки не уезжали – даже те, кто мог. Оставались на своих местах, считали, что старые добрые времена со дня на день вернутся, революционный хаос закончится, да и вины они за собой никакой не чувствовали. И не знали, какую судьбу готовят им новые власти – те, кого они считали босотой и бездельниками.
«Они все и за всё должны ответить!.. – распалялся Мясников. – Почему одним все, а другим ничего?!» Он остановился на секунду у дома купчихи Любимовой. Затейливые вензеля лепнины возбудили в нем новый приступ ненависти: «Вот куда ушли народные деньги, вот на какие чечки[1] понастроили всю эту ерунду ненужную!»
Мясников дошел до дома Дягилевых на углу Сибирской и Большой Ямской. Этот одноэтажный особняк в казармы превратили, и правильно, а то ишь, одна семейка в стольких комнатах проживала! А когда на Покровской проходил мимо особняка купцов Грибушиных, а с фасада здания на него взирали искусно отлитые гипсовые женские лица, то решение отомстить тем, кто воплощал в себе ненавистную прежнюю эпоху, пронзило все его существо. Кто-то из рабочих рассказывал Мясникову, что эти маски на фасаде здания – лица жены и дочерей купца Грибушина. Он даже остановился и, глядя на них, вслух произнес: «Гадины, поплачете вы у меня все. За все ответите!»