- -
- 100%
- +
Белые вороны
Глава 1 Горбун
Капля упала ему на запястье — туда, где заканчивался рукав плаща и начиналась голая, обветренная кожа. Он не успел стряхнуть. Тонкая прозрачная капля, почти незаметная на сером свете, вдруг вскипела, зашипела, и на том месте сразу вздулся маленький белый пузырёк, полный сукровицы.
Горбун выругался сквозь зубы. Не от боли — он давно уже почти не чувствовал таких мелких ожогов, — а от злости на себя. Нельзя было высовывать руки из-под плаща. Мать учила его ещё мальчишкой: «Не иди под дождь. Он съедает кожу за пять минут. Сначала краснеет, потом пузырится, потом мясо слезает лоскутами». Пять минут давно прошли. А он всё шёл.
Дождь был не тот, под которым хочется гулять ночи напролёт. Не тот, при котором лучше сидеть дома с кружкой горячего чая — хотя о чае он мог только мечтать, настоящем, с листьями, а не из сосновой коры. И даже не тот страшный ливень, что топит поля и размывает дороги: полей всё равно не осталось, а дороги уже давно сравнялись с пустошью. Этот дождь был обжигающим, кислотным, до невозможности горячим — таким, будто кто-то наверху опрокинул цистерну с серной кислотой и забыл закрыть небо.
Шестьдесят лет назад, говорили старики, небо было синим. И дождь был водой. Обычной водой, которую можно было пить, не боясь, что она прожжёт горло. Теперь же от того мира не осталось почти ничего. Ни интернета, ни телефонов, ни машин на дорогах — только остовы, вросшие в землю по самые окна. Цивилизация, что так быстро росла, сделала два, а то и три шага назад. И только теперь, под этим проклятым дождём, люди поняли, как легко всё было раньше и как тяжело, когда ничего этого нет.
Его звали Яр, но все кличали Горбун. Хотя горба у него и не было. Просто когда ему было двенадцать, он спрятался в старой бочке из-под топлива, а потом не мог разогнуть спину две недели. Так и прилипло.
Он шёл уже второй час. Может, третий — он сбился со счёта. Небо цвета запёкшейся крови не давало тени, багровые облака висели низко, и нельзя было понять, где полдень, а где вечер. Солнце, если оно вообще ещё существовало, пряталось где-то за этим красным саваном. В Дыре — так называлось его селение, пять крыш из рифлёного железа и бетонных плит — время меряли по дождю. Тихо — утро. Слишком громко — день. Кончился — ночь. Сейчас дождь стихал. Значит, скоро ночь. А ночью по пустоши лучше не ходить.
— Ты долго ещё? — крикнул он вперёд, в серую мглу.
Шагов за десять от него, пригибаясь под редкими каплями, шёл Косой. Своё прозвище он получил не за косоглазие — хотя один глаз у него и правда затянуло бельмом после того, как он вдохнул какую-то дрянь из разбитой лаборатории, — а за то, что всегда смотрел куда-то в сторону, даже когда говорил с тобой лицом к лицу. Будто всё время видел что-то за твоей спиной. Возможно, так оно и было. На пустоши каждый видел то, чего другие не замечали. Иначе не выжить.
— Недолго, — отозвался Косой, не оборачиваясь. Голос у него был сиплый — противогаз без фильтра, болтающийся на шее, натирал горло. — Вон за теми домами поворот. Если, конечно, домами это можно назвать.
Горбун посмотрел в ту сторону, куда указывал Косой. Домами это можно было назвать с большой натяжкой. Раньше, наверное, здесь был посёлок — может, даже небольшой город. Теперь от него остались только зубы. Так он называл про себя стены, торчащие из земли под разными углами, — одни накренились, другие лежали плашмя, третьи стояли прямо, но без крыш, без окон, без дверей, с пустыми глазницами проёмов. Здания, покусанные взрывами, напоминали оазисы в пустыне — только вместо воды в них была смерть. Внутри могло засесть что угодно: от радиоактивной пыли до двухголовой твари, которая спит в подвале и просыпается, когда слышит шаги.
— Ты говорил про бункер, — сказал Горбун, ускоряя шаг, чтобы поравняться с Косым. Плащ противно скрипел на каждом шагу — резина задубела от холода и кислоты. — Бункер, оружие. Где это?
Косой наконец повернул к нему своё узкое, обтянутое жёлтой кожей лицо. Второй глаз, тот, что ещё видел, был красным от напряжения — или от слёз. Горбун не стал спрашивать.
— В двадцати киллометрах отсюда, на запад, — сказал Косой шёпотом, хотя вокруг, кроме них, не было ни души. Только ветер, который гнал по пустоши клочья радиоактивного тумана, и редкие капли дождя. — Но туда идти через Долину Обречённых. Ты знаешь, что это такое.
Горбун знал. Каждый Прежний знал. Долина Обречённых — полоса земли между западными холмами и старым руслом реки. Когда-то там был военный полигон. Шестьдесят лет назад туда упало несколько зарядов, может, десяток — точно никто не считал. Земля там до сих пор светилась по ночам слабым зелёным светом, а воздух казался густым, как сироп. Говорили, что если пройти по Долине без защиты, то через три дня начинаешь кашлять кровью, а через неделю кожа слезает целиком, как старая змеиная шкура. И это в лучшем случае. В худшем — ты не успеваешь умереть от радиации, потому что тебя находят те, кто там живёт. Или то, что там живёт.
— Ты спятил, — сказал Горбун, и это прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. — Мы не пройдём через Долину. У нас даже нормальных противогазов нет.
— А если я скажу, что в бункере есть не только оружие? — Косой снова понизил голос. — Там, по слухам, целый склад. Противогазы. Аптечки. Еда. Та самая еда, которую никто из нас не видел десять лет. Не сорняк, не крысятину, а настоящую — в банках, в герметичной упаковке.
Горбун остановился. Он стоял под редкими каплями дождя, чувствуя, как кислота прожигает маленькие дырочки в плаще, и смотрел на Косого. Второй глаз того блестел — не от слёз, нет, от лихорадочного огня. Жадности? Отчаяния? Или того и другого.
— Откуда ты знаешь про бункер? — спросил Горбун тихо.
— Перекупщик рассказал. Тот, что ходит между Дырой и Городом. — Косой сплюнул на землю густую тёмную слюну. — Он сам туда не пойдёт — боится. Но показал на карте. Старой, довоенной. Я запомнил.
При упоминании Города Жизни Горбун невольно повёл плечом, будто кто-то тронул его за лопатку. Город Жизни. Так НоМиры назвали своё детище — огромный заводской комплекс, который за шестьдесят лет разросся до целого города. Там были рынки, аптеки, магазины, бары — места, где человек мог утолить и голод, и жажду, и тоску по прошлому. Там каждые сто метров стояли машины, очищающие воздух от радиации — слабо, но хоть что-то. Там были стены — высокие, бетонные, с вышками через каждые пятьсот метров, и на вышках всегда стояли часовые с автоматами. Не с кусками арматуры, а с настоящим оружием, которое стреляло, а не просто пугало.
Но Город Жизни был не для Прежних. Прежние — это те, кто выжил на поверхности, кто прятался в подвалах и общих бомбоубежищах, когда пришли бомбы. У них не было бункеров с запасами скота и семян, как у НоМиров. У них не было оружия. У них не было будущего.
Некоторые из Прежних, самые отчаянные или самые голодные, сами приходили к стенам Города. Не с оружием — с пустыми руками. Им открывали. Давали еду. Воду. Крышу над головой. Но взамен ставили клеймо — раскалённым железом на левую щёку, под глаз, чтобы все видели. Номер. И с этого дня ты переставал быть человеком. Ты становился вещью, которую можно продать, обменять, поставить на любую работу — от уборки выгребных ям до чистки тех самых машин, что очищают воздух. Многие из Прежних говорили: «Лучше умереть на пустоши, чем жить с клеймом». Но те, кто так говорил, никогда не пробовали настоящий голод. Тот, когда живот пухнет от сорняка, а внутри — пустота, такая огромная, что кажется, будто ты уже мёртв, только забыл упасть.
— Я не пойду в Город, — сказал Горбун, возвращаясь мыслями к разговору. — Даже за оружие. Даже за еду. Ты знаешь, что там делают с Прежними.
— Я и не предлагаю идти в Город, — терпеливо ответил Косой. — Я предлагаю взять оружие в бункере и продать его перекупщику. А на вырученное — купить у него же защиту. Противогазы. Аптечки. И уйти на север. Туда, где, говорят, вообще нет ни НоМиров, ни дождей. Только снег.
Горбун помолчал. Ветер донёс запах — горелая плоть, озон, ещё что-то сладковато-гнилостное. Может, труп какого-то зверька, который не успел спрятаться от дождя. Может, то, что страшнее.
— А если перекупщик нас обманет? — спросил он.
— А если мы останемся здесь и сдохнем от голода? — парировал Косой. — Или от радиации? Или тебя утащит то, что живёт под старым мостом?
Они оба замолчали. Под старым мостом — Горбун знал это точно — действительно что-то жило. Большое. Злое. Слишком много зубов для одного рта. Говорили, что это была когда-то собака, большая, вроде овчарки, а потом её исказило. Или не собака — кто теперь разберёт. Но он слышал её ночью. Она не лаяла. Она рычала — низко, с подвыванием, и звук этот пробирал до костей, до самого нутра, где прячется тот самый страх, о котором никто не говорит вслух.
— Ладно, — сказал Горбун после долгой паузы. — Показывай дорогу. Но если ты врёшь, Косой, если мы придём в Долину Обречённых и там ничего нет — я скормлю тебя твари под мостом. Не завтра. Не через неделю. Я притащу тебя туда связанны, брошу как кусок мяса, переломаю ноги чтобы не сбежал и буду слушать, как ты кричишь, пока тварь будет тебя пожирать, раздирая твою плоть кусок за куском.
Косой кивнул. Глаз его не дрогнул.
— Не совру, — сказал он. — Хватит врать. Наврались уже.
Они пошли дальше. Дождь почти кончился — только изредка на плечи падали одиночные капли, и каждая оставляла маленький ожог. Красное небо медленно темнело, становилось бордовым, потом фиолетовым, потом почти чёрным. Звёзд не было. На пустоши наступала ночь, и где-то далеко, за горизонтом, притаился Город Жизни — тусклые огни, которые отсюда казались не звёздами, а просто болезненными пятнами на сетчатке.
Косой остановился и вытащил из-под плаща два коротких факела — деревянные палки с намотанной на концах промасленной ветошью. Тряпки отсырели, и огонь долго не хотел браться. Косой чиркал огнивом, прикрывая руки от ветра, пока наконец не появилась слабая искра. Ветошь задымилась, затрещала, и над пустошью разгорелось маленькое жёлтое пламя. Горбун поджёг от него второй факел.
— Это последние, — сказал Косой, глядя на огонь. — Больше у нас нет.
— Ничего страшного, — ответил Горбун. — До бункера хватит.
Они снова двинулись вперёд. Факелы освещали лишь несколько шагов дороги, выхватывая из темноты битый камень, ржавую арматуру и чёрные лужи, поверхность которых подрагивала от редких капель дождя.
Горбун не обернулся. Ему не хотелось смотреть на эти огни. Каждый раз, когда он их видел, он вспоминал мать. «Не иди за мной, — сказала она тогда. — Я вернусь». Он так и не узнал, умерла она или жива до сих пор. Рабы в Городе Жизни не имели имён. Только номера.
Он шёл в темноту, на запад, и думал только об одном: оружие. Настоящее оружие, которое стреляет. Может быть, с ним он сможет не просто выживать, а жить. Может быть, с ним он сможет вернуться к Городу и… и что? Выкупить мать? Убить тех, кто поставил на неё клеймо? Он не знал. Но надежда — даже самая глупая, даже самая обречённая — была единственным, что согревало его в эту холодную, радиоактивную ночь.
Впереди, за грудой битого кирпича, начиналась Долина Обречённых. И оттуда, из темноты, тянуло чем-то сладким и одновременно гнилым — запахом, который он никогда раньше не чувствовал, но сразу понял: это не к добру.
— Держись ближе, — сказал Косой, и в его голосе впервые прозвучал не страх, а что-то другое. Что-то похожее на решимость. — И не дыши глубоко.
Они сделали первый шаг в Долину. Дождь кончился совсем.
Глава 2 Хант
Избушка стояла на самом краю Долины Обречённых, там, где земля ещё не совсем сошла с ума от радиации, но сорняк уже рос красным, а не зелёным. Её сколотили из старых гнилых досок — когда-то это был то ли сарай, то ли сторожка лесника, — и она больше походила на штаб повстанцев или домик на дереве, хотя вокруг не росло ни одного дерева уже лет сорок. Стены покрывал мох, который светился по ночам слабым зелёным светом; внутри пахло пылью, старой кожей и перечной мятой — единственной травой, которая росла у крыльца и которую Аллан Хант жевал, когда не хватало курева.
Здесь, в этой покосившейся конуре, старый охотник жил с двумя сыновьями: Кеем и Эйданом. Аллан никогда не был примерным отцом. Да и разве в такое время можно было вообще быть примерным хоть в чём-нибудь? В мире, где небо красное, а дождь жжёт кожу, не существует учебников по воспитанию. Но своих сыновей он вырастил настоящими мужчинами — в том смысле, какой вкладывали в это слово на пустоши: они умели убивать, не моргнув глазом, и умирать, не жалуясь. Женской руки в доме всё равно не хватало. Матери не стало, когда мальчишкам не было и пяти лет. Долина сгубила её — так сказал отец. Эйдан никогда не знал подробностей. Он только помнил запах её волос — тонкий аромат ванили, довольно редкий и притягательный запах в пустоши — и то, как она улыбалась, когда он засыпал у неё на коленях.
Кей был точной копией отца в молодости: крепкий, широкий в плечах, с тяжелой челюстью и взглядом, который женщины находили то ли пугающим, то ли притягательным. Ему было двадцать два — или двадцать три, дни рождения здесь давно не праздновали, — и он уже считался лучшим охотником в округе после самого Аллана. Заносчивый, вспыльчивый, иногда теряющий контроль над собой, когда ситуация требовала холодной головы. Кей был из тех, кто сперва бил, а потом задавал вопросы. Часто после избиения вопросов не оставалось.
Эйдан, которому едва минуло восемнадцать, пошёл в мать. Не лицом — в лицо он тоже был похож на Хантов, скуластый, с глубоко посаженными глазами цвета старой стали, — а характером. Спокойный, молчаливый, он умел слушать, а не говорить, замечать то, что другие пропускали. Он первым слышал, как в зарослях крапивы — той самой, мутировавшей, с листьями размером с ладонь — затаился зверь. Он первым видел следы, которые другие не замечали. Но внутри него всегда жила тихая тревога: а правильно ли он выбрал путь? Может, охота — это не его?
Обед давно прошёл — съели похлёбку из сорняка и маленький кусок вяленого мяса, которое Кей принёс с прошлой вылазки. Теперь старший брат сидел у окна и зашивал куртку грубой дратвой, то и дело ругаясь, когда игла натыкалась на засохшую кровь. Эйдан устроился в старом кресле, которое Аллан выменял у перекупщика на три крысиные шкуры. Кресло скрипело, пружины вылезали наружу, но сидеть в нём было привычно. Эйдан достал губную гармошку — единственную вещь, которая осталась от матери, — и заиграл что-то тихое, без названия.
— Эй, Эйд? — Кей не поднимал головы от куртки, но уголок его губ дёрнулся в ухмылке. — Уверен, что не хочешь пойти к пчеловодам?
Гармошка отстранилась от губ Эйдайна и музыка затихла. Он вздохнул, его карие глаза упёрлись в потолок, где между досок виднелось красноватое небо.
— Пошёл к чёрту.
— Я так и вижу тебя в этой идиотской шляпе, — продолжал Кей, теперь уже откровенно улыбаясь. — Сетка на морде, перчатки по локоть. Идеальный муж для какой-нибудь зажиточной вдовы-агрономши.
— И на хрена я спасал твою задницу от того кабана? — Эйдан положил гармошку на колено и повернул голову к брату. Без злобы. Просто устало.
— Ты же знаешь, что я бы сделал то же самое, будь я на твоём месте.
Эйдан молча кивнул. Это была правда. Месяц назад они вдвоём выследили старого секача — тварь размером с небольшой грузовик, с тремя рядами клыков и шкурой, в которой застревали даже самодельные бронебойные наконечники.
Кей полез вперёд, как обычно необдуманно, и чуть не распорол себе брюхо об острые клыки секача. Эйдан раньше брата успел проанализировать обстановку и понять к чему всё приведёт. Он положил стрелу в тетиву и натянул свой старый, но всё ещё надежный лук. Прицелился. Стрела вылетела и попала прямо в глаз секача. Тварь взревела и рухнула, забрызгав обоих своей чёрной, вонючей кровью. Если бы не меткость и холодный расчёт Эйдана, Кей был бы мёртв. Эйдан знал, что слова Кея были правдой: и он на его месте тогда сделал бы то же самое. Они были братьями. Это не требовало объяснений.
— Ну вот и я о том же, — Кей вернулся к шитью, но ухмылка не исчезла. — А насчёт землекопов ты подумай. У них, говорят, бабло водится.
— Какое бабло? Обмен, — буркнул Эйдан. — И нет.
— Эй, бездельники! — голос Аллана Ханта раздался из угла, где старик сидел на перевёрнутом ящике и набивал самокрутку сушёной травой. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на все восемьдесят: морщинистое лицо, руки в шрамах, один глаз слезился постоянно — старая радиационная болезнь, которая никак не проходила. — Так и будете собачиться? Яйца друг другу откусывать?
— Отец, — Кей отложил куртку и повернулся к Аллану, — может, договоримся с мистером Ортега, чтобы он взял Эйдана к себе на грядки? Толку с него как из козла молока. Башкой работает, а руками — нет.
— Помолчи, Кей. — Аллан затянулся, выпустил дым — серый, едкий, пахнущий горелой листвой. — Твой брат такой же охотник, как и мы с тобой. Да, Эйдан?
Эйдан почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он посмотрел на отца. Взгляд старика был тяжёлым, но не злым — скорее изучающим, как будто он видел сына насквозь и хотел услышать, что тот скажет.
— Да, отец, — сказал Эйдан. В голосе его прозвучала обречённость, которую он не смог скрыть.
Аллан усмехнулся — коротко, без радости.
— Вот и ладно. А теперь подняли задницы и вперёд, на рынок. — Он выбил пепел на земляной пол. — Обменяйте шкуру кабана на траву и заварку у Дриса. И зайдите к Бену в мастерскую, заберёте мою броню. Старый хрыч обещал закончить к сегодняшнему вечеру.
— Какую броню? — удивился Кей. — Ты же говорил, что старая ещё походит.
— Новая лучше, — Аллан поднялся, потянулся — хрустнули позвонки. — А старая пусть Эйдану достанется. Парню скоро в большую охоту идти, не с голой же жопой.
Эйдан хотел что-то сказать, но отец уже вышел на крыльцо, закуривая новую самокрутку. Остался только запах табачного дыма и тишина, в которой Кей снова ухмыльнулся.
— В кишках эти торгаши уже, — Кей говорил громко, чтобы отец слышал, но тот уже отошёл. — Почему бы нам просто не завести своего агронома? Посадили бы картошку, и не надо было бы каждый раз через полдолины тащиться.
— Я подожду тебя на улице, идиот.
— Уже и пошутить нельзя что ли? Неженка!
Эйдан вышел наружу, не оглядываясь. Прохладный воздух пустоши ударил в лицо — пахло радиацией, мокрой золой и чем-то сладковатым, что тянуло со стороны Долины. Он присел на лавку, сколоченную из двух досок и камня. Крыльцо скрипнуло под его весом.
Гармошку он оставил внутри, в кресле. Без неё пальцам было легче — он сжал их в кулаки и разжал, разминая суставы.
Слова брата застряли в голове, как колючка. «Пчеловоды… землекопы… башкой работаешь, а руками нет». Кей шутил, конечно. Но в каждой шутке, как говорила мать — до того, как её не стало, — была только доля шутки. Всё остальное — правда.
Эйдан посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, тонкие запястья. Не такие, как у Кея — мозолистые, с перебитыми костяшками. Его руки годились для гармошки, для лука, для того, чтобы перевязывать раны. Но не для того, чтобы держать тяжёлый нож, когда кабан идёт на тебя с тремя рядами клыков.
Может, и правда охота не его? Может, прав этот клоун?
Он никогда не знал матери. Только запах ванили и улыбку, которая таяла, как только открываешь глаза. Отец не рассказывал про неё — отмалчивался, курил и уходил в пустошь на несколько дней. А когда возвращался, молчал ещё сильнее. Эйдан иногда представлял её: добрая, спокойная, с мягкими руками. Она бы не хотела, чтобы её сын каждый день рисковал жизнью ради куска мяса.
Но выращивать траву он хотел ещё меньше. Сидеть на грядках в противогазе и резиновых сапогах, выпалывать сорняк, который норовит тебя ужалить или отравить, и осознавать, что это — твоя жизнь до самой смерти? Нет. Лучше уж кабан.
— Пошли, Эйд. — Кей вышел из избушки, на ходу застёгивая куртку. За спиной у него болтался свёрток со шкурой — сегодняшняя добыча, которую надо обменять. — О чём мечтал?
Эйдан поднял взгляд. Кей стоял над ним, заслоняя красное небо, и смотрел с той особенной, старшей, усмешкой, которая умела быть и насмешливой, и тёплой одновременно.
— Да так… — Эйдан пожал плечами.
— Эй, я же твой брат.
— Вот именно. Тебе меньше всего хочется говорить.
Кей засмеялся — гулко, по-медвежьи.
— А по рёбрам?
— Ладно-ладно. — Эйдан поднялся с лавки. — Просто подумал… может, ты и прав. Охота это не моё.
Кей перестал смеяться. Он наклонил голову, разглядывая брата так же, как только что разглядывал отец.
— А что тогда твоё?
Эйдан было открыл рот, но тут же осёкся. В голове было пусто. Ни одной идеи, ни одной картины будущего, где он занят чем-то другим. Он просто знал, что охота — не его. Но не знал, что тогда.
— Не знаю, — сказал он совершенно искренне.
Кей помолчал, потом вздохнул. Его рука легла на плечо Эйдану — тяжёлая, надёжная.
— Ну… про пчеловода ты всё-таки подумай, — сказал Кей, и в его голосе впервые за день не было насмешки. Только что-то похожее на добрую улыбку. — Шляпа тебе даже пойдёт. Будет чем баб пугать.
— Натяни на свою ехидную рожу противогаз, ты так красивее, — буркнул Эйдан, но уголок его губ дрогнул.
— Ну вот, хоть шутишь, — Кей хлопнул его по плечу. — А то я уж думал, ты окончательно скис.
Они пошли в сторону рынка — вверх по едва заметной тропе, которая вилась между кучами битого кирпича и остовов машин. Эйдан шёл чуть позади, смотрел на широкую спину брата и думал о том, что, наверное, быть охотником — это не только уметь убивать. Это ещё и уметь жить с мыслью, что тебя могут убить в любую минуту. И принимать это.
Глава 3 Горбун
Долина Обречённых встретила их тишиной. Не той тишиной, какая бывает в пустоши, — с ветром, с редкими каплями дождя, с далёким скрежетом ржавого железа. Нет. Здесь тишина была ватной, плотной, она давила на уши, как при глубоком нырке. Горбун слышал только собственное дыхание — хриплое, с присвистом — и стук крови в висках.
Земля под ногами была чёрной. Не чёрной от сажи или грязи — чёрной, как будто кто-то выжег её до самого основания, до базальта, и залил сверху маслом. Она хрустела под подошвами, но этот хруст был не от гравия — от тонкой корки спекшейся радиационной пыли, которая ломалась, как сахарная глазурь. Горбун старался дышать через платок, намоченный мочой — старый способ, которому его научил ещё отец. Моча связывала частицы. Не все, но хоть что-то. Косой шёл впереди, и его тощая фигура в болтающемся противогазе казалась призраком — полупрозрачной, грязной тенью на фоне красного неба.
Они шли уже несколько часов. Может, пять. Может, восемь. Горбун потерял счёт времени после того, как они миновали старый мост — тот самый, под которым жила тварь. Она не вышла. Может, спала. Может, чувствовала, что добыча идёт в Долину, а туда даже монстры соваться не рисковали. А может кем-то уже насытилась.
— Долго ещё? — голос Горбуна прозвучал чужим — сухим, потрескавшимся, как старое дерево.
— Не знаю, — ответил Косой, не оборачиваясь. — Карта у меня в голове, но всё здесь изменилось. Говорят, после каждого дождя Долина меняет русла и овраги. Как живая.
— Живая, — хмыкнул Горбун без радости. — Мёртвая она. Просто не хочет нас отпускать. Вцепилась как баба и изматывает, пока не сдохнем.
Вокруг не было ничего, кроме низкого тумана, который стлался по земле и пах сладко — приторно, как переспелые фрукты, которых Горбун никогда не пробовал. Он знал этот запах. Озон, йод и ещё что-то, от чего начинало кружиться голова. Он приказал себе не вдыхать глубоко, но лёгкие горели, требовали воздуха, и каждый вздох был как глоток жидкого огня.
Косой споткнулся о торчащий из земли кусок арматуры, упал на колени, и долго не мог встать. Горбун подошёл, поднял его за шкирку, как котёнка. Косой был лёгким — кости да кожа, не больше сорока килограммов. Рукав его ватника пропитался чёрной жижей, и оттуда, изнутри, лезли маленькие белые черви — не живые, нет, просто радиационные ожоги так гноились. Горбун отвернулся. Ничего нельзя было сделать. У них не было ни аптечки, ни чистой воды, ни даже тряпки, которой можно перевязать рану. В Долине была только смерть и крохотная надежда на то, что они дойдут до бункера.