Не в счастье счастье

Иудаизм и счастье / Ошер

А что же главная аврамическая религия? Чтобы найти ответ на этот вопрос, я обратилась к раввинам. Не лично, к сожалению, а через подругу, которая прошла гиюр и стала посещать реформистскую синагогу. Я составила список своих вопросов и попросила её задать их раввину при следующей же встрече в шабат. Вот, что он ответил: «Счастье в этой жизни есть у того, кто „не ходит дорогами зла“12. В иудаизме стремление к счастью – это действие. Если поступать „правильно“, можно заслужить „благоволение“, а это и есть счастье, которое подразумевает, в том числе, и то, что мы привыкли понимать под этим словом. Разница в пути его достижения. Обычно человек стремится к „побочному эффекту“, а не к сути».

Позволю себе интерпретировать это так, что «правильные» поступки подразумевают соблюдение всех 613 заповедей13, благотворительность, изучение Торы (и стремление к знаниям в целом), выстраивание благополучной семейной жизни. В этом иудаизм схож с исламом, что неудивительно, учитывая, что ислам является одной из трех авраамических религий и почитает иудейских пророков. Но есть в иудейской концепции «счастья» одна вещь, которая роднит его с моей собственной теорией. Эта вещь – отрицание уныния и поощрение чувств радости и благодарности.

В предисловии к книге я писала, что мне посчастливилось редактировать лекции буддистского монаха, которые вдохновили меня вернуться к этой книге. В процессе работы над ней мне также выпало отредактировать перевод на английский язык сборника коротких историй о хасидах и хасидизме14, озаглавленный «В поисках Святой Земли»15. Одна из них называлась «Веселый грешник» и повествовала о грешнике из Люблина, бывшем на короткой ноге с местным раввином, известном среди хасидов как Провидец. Дружба эта вызывала множество вопросов у хасидов, которые, наконец, обратились к своему ребе с вопросом о том, как может он общаться с таким грешником. Вот его ответ: «О нем я всё знаю, как и вы. Но вам известно, как люблю я веселость и как ненавижу уныние. Да, этот человек – великий грешник! Но покуда другие сожалеют о том, что согрешили, потом недолго раскаиваются и снова впадают в грех, этот человек не ведает ни сожаления, ни хандры и постоянно счастлив и весел, словно находится на вершине счастья. Лучи его веселья переполняют и мое сердце радостью!»

Не знаю как вас, а меня эти слова впечатлили. Есть что-то живое в религии, которая признает ценность веселья и счастья, даже если они не идут рука об руку с праведностью.

Христианство и счастье / Блаженство

Рассказ о концепции счастья в мировых религиях был бы неполным без христианства, однако разговор этот осложняется тем, что уже более тысячи лет христианство не монолитно, и у каждой из конфессий – свои взгляды на счастье. Поэтому о православии мы поговорим в разделе про русское счастье, а про протестантизм в разделе о стремлении к счастью. Этот же раздел будет посвящен разговору о раннем христианстве, понятиях macarios (μᾰκάριος) и beatitudo, и о том, кому христианское счастье ближе – стоикам16 или Аристотелю.

Собирая материалы для этого раздела, я прочитала очень много разных размышлений о природе счастья в раннем христианстве и узнала много нового, но вывод мой не сильно отличается от того, что был записан в самом первом черновике. Состоял он в том, что первые века христианства не очень располагали к размышлениям о счастье. Вернее, счастье виделось лишь как некая награда за горизонтом земной жизни и было полностью завязано на благочестие, покорность воле Бога и иже с ним. Тем не менее, есть несколько мыслей, по которым я бы хотела пройтись пунктиром.

Как и в исламе, главным и единственным источником счастья для христианина является Бог в обличье Христа. По словам выдающегося южноафриканского теолога и исследователя Нового Завета Виллема Ворстера, «Счастье следует искать во Христе. Он – вдохновитель счастья. В горе или боли, в бедности или печали, он – причина того, что христиане могут быть счастливы. Бог дает счастье через Христа. Счастье одновременно в настоящем и в будущей жизни. В этом смысле, счастье, как представляется, это состояние души»17. Мне кажется, что дело тут в том, что христианство изначально было религией угнетенных18 и предлагало им награду за страдания на Земле в виде вечной жизни после смерти. Мирское счастье не всегда доступно христианской пастве, но ей доступно счастье вечное (при условии, конечно, набожности, самопожертвования и послушания).

Счастье, таким образом, это добродетель, и в этом раннехристианская концепция счастья перекликается с концепцией стоиков, которые описана следующим образом:

Согласно стоикам, вся действительность пронизана разумной божественной силой – Логосом, или Вселенским разумом, управляющим всеми вещами. Человек может достичь подлинного счастья лишь тогда, когда он приведет свою жизнь и свою натуру в лад с этой всесильной провиденциальной мудростью. Быть свободным означает жить в согласии с волей Бога, и, в конечном счете, для жизни гораздо больше значит душевная добродетель, нежели внешние жизненные обстоятельства19.

Этические принципы стоицизма тесно переплелись с христианским сознанием в первые века нашей эры, и их влияние особенно хорошо прослеживается в теологической идее о том, что Бог и/или добродетель достаточны для счастья, а внешние предметы или дела абсолютно излишни для христианского блаженства.

Мне довелось также прочитать размышления о том, что на самом деле счастье в христианстве гораздо больше схоже с концепцией Аристотеля, который писал, что счастье – это результат не только добродетельной жизни, но и какого-то количества внешних благ. Автор этой теории ссылается на ветхозаветную Книгу Бытия и историю создания нашего мира, из которой он делает вывод, что «Бог задумывал, чтобы человек был счастлив эвдемонически и гедонистически, так как это блаженство [Райский сад] состояло из присутствия и почитания Бога, а также включало в себя многочисленные внешние блага из рога изобилия Создателя, которые были необходимы для благосостояния (счастья) человека»20.

Однако, задним умом все крепки, а в моменте было то, что было. А была та самая стоическая вера в то, что спасти может только добродетель и что «на том свете отоспимся», т.е. будем счастливы. Так, например, в VI веке римский философ и теолог Боэций написал в тюремном заключении трактат под названием «Утешение философией», который на многие века стал обязательной частью европейских библиотек. Счастье и его недостижимость в нашем мире – центральная тема текста. Интересным образом, в нем можно найти мысли, которые напрямую пересекаются21 с моей идеей счастья (о которой ниже), хотя автор и делает из них другие выводы.

Закончить краткий обзор концепции счастья в христианстве я бы хотела рассказом о Фоме Аквинском22 и его размышлениях на эту тему, оказавших большое влияние на то, как это понятие трактуется католической церковью. Согласно Фоме Аквинскому, настоящее и непреходящее счастье заключается в достижении высшего смысла человеческой жизни, который он видел в союзе с Богом. Фома Аквинский считал, что совершенное счастье или, как он называл его, «блаженство» (beatitudo) достигается через прямое, интуитивное познание Бога, и подчеркивал важную роль добродетели и нравственной жизни в его достижении. Особая роль отводилась таким добродетелям как благоразумие, справедливость, сила духа и скромность. При этом Фома Аквинский признавал, что такие временные блага как богатство, здоровье и отношения с другими людьми, могут помочь человеку достичь определенного уровня счастья уже в этой жизни. Однако он считал их вторичными и недостаточными источниками счастья по сравнению с идеальным счастьем «божественного видения». Философ считал стремление к земным благам необходимым для проживания добродетельной жизни, но предупреждал против излишней привязанности к ним. Удивительным образом, это перекликается с буддизмом и медитацией випассаны (о которой мы подробно поговорим в Главе 4), которые учат нас тому, что перманентных состояний не бывает, и поэтому не стоит привязываться ни к чему – ни к своей эйфории, ни к своим страданиям.

Стремление к счастью

Фому Аквинского, таким образом, можно считать предвестником нового отношения к счастью, пришедшего в Европу на заре эпохи Возрождения в XIV веке. Свою роль в этом сыграли несколько факторов. Во-первых, после Великого западного раскола23 1378—1417 гг, церковь была ослаблена изнутри, в результате чего её роль как единственного арбитра по вопросам теологии и морали уменьшилась, а её контроль над истиной ослаб. Во-вторых, в европейских городах быстро росло сословие мастеров и развивались университеты, что также лишало духовенство полного контроля над умами и душами мирян. В-третьих, появление печатных станков позволило распространять идеи между разными местами с невиданной прежде скоростью. В-четвертых, внутри самой церкви в это же время возникло несколько обособленных теологических направлений24. Всё это означало, что у церкви больше не было монополии на определение счастья и его достижимости в этой жизни. Из этого контекста зародились два главных течения: гуманизм и эпоха Возрождения и Реформация25.

Стоит отметить, что философы эпохи Возрождения не отрицали церковные догматы о том, что абсолютное блаженство достижимо лишь после смерти, но в этот период произошла другая интересная вещь – случился взрывной рост интереса к человеку и его жизненному опыту. В результате, сама область человеческих чувств стала объектом для размышлений, началась её проблематизация26 – и со временем это привело к появлению в дискурсе понятия счастья, как чувства, доступного человеку при жизни, а не как посмертной награды за благочестивую жизнь.

Что касается Реформации, то здесь всё очень интересно. В своих теологических изысканиях Мартин Лютер27 пришел к выводу, что первородный грех лишил человека свободы воли – но в этом утверждении было важное «но». Свободы воли не существовало только в отношениях человека с божественным и в том, что касалось спасения его души. Однако в том, что касалось вопросов мирской жизни, свобода воли существовала. Более того, понимание того, что твои отношения с Богом зависят исключительно от его милости, было призвано скорее нейтрализовать тревогу по поводу спасения души. Спасение души было чем-то, что можно было получить от Бога, а не заслужить в земной жизни, в частности, страданиями, как учила католическая церковь. Подобный радикальный отказ от попыток спасти свою душу открывал возможности для того, чтобы наслаждаться радостью и хорошим самочувствием (в широком смысле этого слова) прямо сейчас, на Земле. Важность повседневности, мирской, земной жизни вышла на первый план – и исследователи считают, что этот фокус на настоящем (вкупе с введением человеческих чувств в дискурс) и стал тем толчком, который в итоге привел к рождению современного понимания счастья28.

В эпоху Просвещения эти мысли получили еще большее развитие, в частности, благодаря философу Джону Локку, который посвятил вопросам счастья значимую часть своего «Опыта о человеческом разумении». Помимо прочего, вот, что писал Локк:

Я признаю, что природа вложила в человека стремление к счастью и отвращение к несчастью. Вот это действительно врожденные практические принципы, которые, как и надлежит практическим принципам, действуют постоянно и непрерывно влияют на всю нашу деятельность. Это можно неизменно и повсеместно наблюдать у всех людей, всех возрастов.29

Не желая усыпить читателя цитатами из философских трактатов и научных исследований, подведу некоторый итог. По мере того, как рассуждения о счастье, доступном человеку при жизни, получали все большее распространение, победу одерживал так называемый «гедонистический» подход, ставивший удовольствие во главу угла человеческого существования. Таким образом, счастье, по сути, приравнивалось к удовольствию.

Семнадцатый век считается временем появления на свет современной концепции счастья. В 1680-1690-х гг. произошел взрыв публикаций, посвященных этому вопросу, и на прилавках книжных магазинов можно было найти такие работы как «Путь к здоровью, долгой жизни и счастью», «Улучшение счастья в Англии», «Безотказный способ стать богатым, увеличить изобилие и способствовать удовольствию». Звучит знакомо, да

А уж когда право на «стремление к счастью» было кодифицировано в Декларации независимости США, подписанной в 1776 году, счастье окончательно превратилось в законную цель. Ну а в процессе понимание того, что такое счастье, конечно же, трансформировалось, став практически синонимом индивидуального успеха.

Прошло ещё пару столетий и вопрос о том, что такое счастье и как его достичь, вновь вышел на передний план, породив множество исследований, новые теории (например, позитивную психологию) и целую индустрию книг и курсов по саморазвитию. Западные идеи счастливой жизни стали получать всё большее распространение, проникая в «бастионы» различных культур, но общего для всех людей определения найдено так и не было. Несмотря на то, что, по словам Локка, «природа вложила в человека стремление к счастью», его понимание остается специфичным для каждой культуры.

Латиноамериканское счастье /Асадо

Согласно исследованиям, уровень счастья и ощущения благополучия в Латинской Америке выше, чем в среднем по миру, и выше, чем можно было бы ожидать, учитывая уровень доходов населения. Разгадка тут проста – высокий уровень счастья в Латинской Америке основан на фундаменте теплых социальных отношений, которые (как мы обязательно поговорим ниже) имеют доказанный положительный эффект на ощущение людьми благополучия и проживание ими долгой и счастливой жизни. Латинская Америка – это отдельная культура, которая образовалась на южноамериканском материке за 500 лет в результате столкновения крупных цивилизаций – европейской (в лице испанцев и португальцев) и коренных народов (в лице ацтеков, майя и инков, а также множества других, более мелких наций). Это столкновение никак нельзя назвать мирным процессом, и европейцы, несомненно, были завоевателями, но новые общества, появившиеся в итоге, включали в себя и завоевателей, и завоеванных. Население Латинской Америки – метисы – результат долгого смешения европейских колонизаторов и коренных народов, и ценности и мировоззрения последних стали частью культуры, которая появилась на свет. Например, одной из главных ценностей коренных народов было сосуществование с природой, а не её подчинение, что привело к возникновению сообществ, ценящих жизнь внутри природного контекста, а не пытающихся изменить его. Жизнь ради удовольствия важнее, чем экономический рост. Теплые межличностные отношения важнее государственных институтов и политики. Уровень счастья выше30.

Не желая полагаться исключительно на результаты исследований, я попросила свою подругу, у которой за годы работы появилось много друзей из Латинской Америки, адресовать им свой вопрос: «Что такое счастье в вашей культуре?» – и вот что они рассказали.

– Для меня, счастье в том, чтобы делиться. Хорошим, плохим – неважно. Счастье – это возможность проживать моменты жизни рядом с самыми любимыми людьми, быть рядом, когда происходит разное: дни рождения, вечеринки, кризисы, что угодно.

– Вечеринки вместе, еда, разговоры, друзья.

– И у меня что-то такое: быть с друзьями, с семьей, и даже с незнакомцами, если есть что-то, что объединяет вас, будь то идея, мечта или футбольная команда. Мы обожаем быть вместе, тесные объятия, смеяться, петь и делить еду.

В Латинской Америке (не везде, но во многих странах) есть такое слово – asado, асадо. Кому-то оно может быть знакомо по названию блюда, carne asada, мясо, приготовленное на гриле. Но асадо – гораздо больше, чем способ приготовления еды. Это времяпрепровождение, когда собирается много людей, чтобы есть и выпивать, слушать музыку и петь, быть рядом и вместе. Оно отлично описывает то, каким видится счастье жителям этих стран. И исследования подтверждают, что теплый человеческий контакт и добрые дела действительно помогают нам чувствовать себя счастливее, поэтому в высоком уровне благополучия, характерном для жителей не самых богатых стран Латинской Америки, нет ничего аномального и странного.

Африканское счастье / Убунту

Делать какие-то общие выводы про Африку кажется мне наиболее сложным заданием. Хотя для жителей других континентов и представителей других культур Африка может видеться чем-то монолитным и одинаково непонятным, на самом деле разнообразие там огромное. Есть Египет и Магриб31 и есть Черная Африка32. Внутри Черной Африки свои различия, зависящие от местоположения и доколониальной, колониальной и постколониальной истории каждого конкретного региона. Но есть и общее, что в той или иной мере объединяет эти разные страны. Это общее – достаточно высокий уровень счастья, который ставит в тупик исследователей33. Почему в тупик? Ну, потому что социальная, экономическая и политическая ситуация в этих странах хуже, чем много где в мире. При этом уровень счастья может быть выше, чем в некоторых странах, относящихся к развитым. Авторы упомянутого выше исследования приходят в этой связи к выводу, что «из-за суровых социально-экономических условий, в которых живут многие нигерийцы, они могут компенсировать их утешительным ощущением счастья с тем, чтобы противостоять затяжным отрицательным последствиям этих условий» и поэтому «уровень счастья, о котором говорят нигерийцы, не подразумевает реального удовлетворения жизнью, а является психологической терапевтической уловкой против негативных чувств, с которыми они сталкиваются каждый день»34.

Но есть и другой взгляд на эту проблему – тот, что предполагает, что материальные блага, высокий уровень здравоохранения и благополучная жизнь не являются непременным условием жизни счастливой. Как я уже писала, счастье – это социокультурный феномен, и как и в Латинской Америке, в Африке оно не результат индивидуального успеха, а нечто совсем другое. Как и в Латинской Америке, на африканском континенте очень сильны чувства солидарности и коммунитаризма35. В языке зулусов есть слово убунту, которое для современного западного человека означает название операционной системы семейства Linux. На африканском континенте убунту – это направление этики и гуманистической философии, а также концепция, которую можно описать буквально несколькими словами: «человек становится человеком через других людей». И именно эта постоянная включенность в окружающий мир через связи с родными и друзьями позволяет жителям Африки по-другому оценивать свой уровень счастья. Когда африканцев просят описать почему они счастливы, несмотря на все существующие проблемы, они отвечают следующее:

Я чувствую себя счастливым каждый раз, когда вспоминаю любимых людей: семью, родственников, друзей, особенно, когда у них все хорошо. Я чувствую себя счастливым, когда я вместе со своими любимыми и разделяю с ними переживания. Я чувствую себя счастливым каждый раз, когда думаю о своих детях и других членах семьи. Я чувствую себя счастливым каждый раз, когда встречаюсь с друзьями, чтобы разделить трапезу и поделиться своими историями. Я счастлив, потому что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Я чувствую себя счастливым, потому что мы всегда утешаем друг друга и демонстрируем свою солидарность.36

Не желая полагаться лишь на исследования (даже если они написаны самими нигерийцами), я и здесь нашла к кому обратиться с вопросом. Могла бы спустя 25 лет написать своему однокурснику из Кении, но решила этого не делать, так как в Кении он не живет уже лет 30. Зато нашелся программист из Нигерии, который работает в компании моего мужа. К нему-то я и обратилась со своими вопросами, и вот, что он мне ответил:

В Нигерии и многих других африканских странах счастье – это сложная взаимосвязь общинной гармонии, душевного благополучия и самореализации. Очень важную роль играет семья – и счастье человека переплетено с благополучием его семьи. Человек счастлив, когда у семьи дела в порядке.

Семейные и общинные связи – важнейшие элементы счастья. Для многих африканцев счастье – это встречи друзей, празднования, музыка и еда. Определяющей характеристикой общества во многих африканских странах является идея о том, что люди делят друг с другом и радости, и трудности.

Успех и финансовая стабильность могут играть свою роль в ощущении счастья, но в Нигерии успех связан с общиной и благополучием семьи, а не с индивидуальными достижениями. Для многих нигерийцев способность обеспечивать свою семью – значимый источник счастья и гордости.

Ещё один важный аспект счастья в Нигерии и других странах Африки – это стрессоустойчивость. Способность радоваться и положительный настрой, даже перед лицом экономических проблем, политической нестабильности и других забот, это значимый фактор.

Как видите, его ответ практически слово в слово совпадает с выводами исследователей. Африканцы счастливы, потому что у них в жизни есть чувство плеча, потому что им есть, с кем делить свои трудности, потому что они видят ценность в простых человеческих радостях, таких как теплые отношения, крепкие связи, музыка, еда, потому что они не одиноки и ощущают себя частью чего-то большего.

Счастье в психологии и психоанализе

Стремясь познакомить читателя с максимально широким ассортиментом представлений о счастье, нельзя было обойти стороной и психоанализ, который за прошедшее столетие глубоко укоренился в европейской и североамериканской культурной традиции, и проник уже и в Россию. И психоанализ, так сказать, не подвел. Собственно решение написать о концепции счастья в психоанализе было спровоцировано просмотром семинара Ассоциации психоаналитической психосоматики о счастье. Именно тогда я узнала, что во французской школе психоанализа считается, что счастье доступно человеку во взрослом возрасте только при условии, что он был счастлив в детстве. Идея эта несколько потрясла меня своей безаппеляционностью и возникло желание узнать, а что говорит по этому поводу психоанализ вообще – и вот что.

В своей работе «Недовольство культурой» основатель психоанализа Зигмунд Фрейд писал:

…Что сами люди полагают целью и смыслом жизни, если судить по их поведению, чего они требуют от жизни, чего хотят в ней достичь? Отвечая на этот вопрос, трудно ошибиться: они стремятся к счастью. Они хотят стать и пребывать счастливыми. Две стороны этого стремления – положительная и отрицательная цели; с одной стороны, отсутствие боли и неудовольствия, с другой – переживание сильного чувства удовольствия. В узком смысле слова под «счастьем» понимается только последнее.

… То, что в самом строгом значении слова называется счастьем, проистекает, скорее, из внезапного удовлетворения, разрядки достигшей высокого уровня напряжения потребности. По самой своей природе это возможно только как эпизодическое явление. Любое постоянство, длительность ситуации, страстно желательной с точки зрения принципа удовольствия, вызывает у нас лишь чувство равнодушного довольства. Мы устроены таким образом, что способны наслаждаться лишь при наличии контраста и в малой степени самим состоянием. Так что возможности нашего счастья ограничиваются уже нашей конституцией.37

Примечательны в отношении счастья и слова французского психоаналитика Жака Лакана, произнесенные им во время одного из знаменитых семинаров по этике. Все люди, проходящие анализ, по словам Лакана, «ожидают не окончания анализа, а наступления счастья». Сам психоанализ, тем не менее, ставит перед собой гораздо менее высокие цели, особенно, учитывая уверенность Фрейда в том, что «программа принципа удовольствия вступает в противоречие со всем миром, как с макрокосмом, так и с микрокосмом. Она вообще неосуществима, ей противостоит всё устройство Вселенной: можно было бы сказать, что намерение „осчастливить“ человека не входит в планы „творения“»38. Более того, Фрейд вообще известен словами о том, что задача психоанализа состоит в том, чтобы «преобразовать истерическое страдание в простое человеческое несчастье». Тем временем, Лакан называл счастье «буржуазной мечтой», и в любом случае считал, что психоаналитикам стоит относиться к счастью с подозрением, потому что оно всегда было и является не больше, чем иллюзией, фантазией на тему гармонии и совершенства.

И хотя в последние годы раздаются голоса психоаналитиков, говорящих, что счастье не стоит списывать со счетов, и что быть счастливым совсем не то же самое, что не быть несчастным, а отсутствие счастья отличается от наличия несчастья, в целом, конечно, психоанализ не про это.

За счастье в психологии отвечает направление позитивной психологии, популяризованное Мартином Селигманом, однако и тут не всё так просто. Критика позитивной психологии включает в себя несколько направлений, последнее из которых обвинения в «токсичной позитивности». Критики утверждают, что позитивная психология придает слишком большое значение «оптимистичному мышлению, избегая сложных испытаний и опыта». В постоянной погоне за позитивными ощущениями, люди могут, сами того не желая, подавлять естественные эмоциональные реакции, такие как печаль, сожаление или стресс.