Глава 1
Рубаха у Прошки – заплатка на заплатке, но чистая, он сам стирал её с песочком у реки и сушил на горячем солнце. И штаны не лучше: короткие, латаные-перелатаные. Босые Прошкины ноги покрылись саднящими цыпками; сивые, давно нестриженные волосы торчали космами, лицо было бледным и худым. Через плечо висела холщовая сумка, в которую Прошка складывал подаяние. Он брёл, опираясь на палку, она требовалась, чтобы отгонять собак.
Собак Прошка не любил и боялся. Они преследовали его в каждой деревне. Стоило одной шавке забрехать, как откуда ни возьмись прибегали ещё десять, набрасывались с остервенелым лаем. Если бы не крепкая палка, разорвали бы Прошку на куски.
Когда-то давно, полгода назад, он мог считать себя самым счастливым парнишкой во всём селе, это Прошка понял только сейчас. И мамка и тятька у него были живы-здоровы, на полу возилась с тряпичными куклами сестрёнка; на столе исходили густым паром щи со сметаной и жирная каша в большой плошке. Под лавкой стояла пара крепких башмаков. И подумать Прошка не мог, что всё куда-то денется.
За лето не выпало ни капли дождя, посевы в полях погибли, и начался голод. Село стало тихим и хмурым: не бегала по улицам ребятня, не брехали цепные кобели, пропали голуби.
Довелось Прошке пробовать и лепёшки из лебеды, и хлеб пополам с соломой. Кое-кто из посёлка уехал по чугунке в сытые губернии, билеты для голодающих были бесплатными. Думали податься в чужие края и Прошкины родители, да мамка пожалела корову, не знала, что та околеет от бескормицы.
Первой померла сестрёнка. Прошка заметил, что маленькие от голодухи мрут первыми. Мать с отцом ушли на тот свет не от голода – от заразы. Постучались как-то в избу странники, пустите, дескать, переночевать.
– Ночуйте, – позволила мамка, – угощать нечем, сами голодаем.
Странники попили воды из ведра и устроились спать на лавке. Утром ушли, а через несколько дней отец с матерью слегли от тифа и больше не встали. Никто в селе этой страшной хворью не болел, стало быть, это странники принесли заразу. Тятька с мамкой лежат в могиле, а Прошка даже не кашлянул, лишь как скелет отощал.
Вскоре наведался к нему краснолицый усатый урядник и сказал, что Прошку заберут в приют. Тот почти не слушал, в голове помутилось от запаха хлеба, настоящего, сытного. В кармане урядника лежал приличный кусок, Прошка почему-то ясно видел его через сукно шинели.
– У тебя родные есть?
– Я знаю только дядю Савелия, отцова брата.
– Адрес какой?
Адреса Прошка не помнил. Батя говорил, что живёт Савелий далеко, в N-ской губернии.
Урядник задумался.
– N-ская губерния большая… В приют тебя определим, а там видно будет. Отыщем дядю – значит, заберёт к себе. Государь наш Александр Александрович сирот не обижает, даёт призор и пропитание…
Прошка потянул носом и сглотнул слюну. Урядник замолчал на полуслове, засуетился, полез в карман.
– Бери, поешь.
Хлеб Прошка умял мгновенно. Успел почувствовать, как твёрдая кисловатая корочка царапнула нёбо.
Известие о приюте он принял с безразличием, даже не спросил, далеко ли ехать. Дорогу Прошка плохо помнил. Телега тряслась, гремела колёсами по замёрзшей грязи, ползли мимо верстовые полосатые столбы.
– Угадай загадку, – повернулся урядник, – нем и глух, а счёт знает. Что это, а?
Прошке не хотелось отвечать, он спрятал нос в воротник тулупа. Два раза они останавливались у трактира погреться чаем – и ехали дальше.
Смутно Прошка представлял, что такое приют. Думал, он похож на церковь с высоченными сводами и куполами, а увидел обычный дом в помещичьей усадьбе. Ну, не совсем обычный – под железной крышей, большущий, битком набитый голодающей сельской ребятнёй. Самое главное, что в приюте трижды в день кормили, и Прошка решил, что жить здесь можно, пока за ним не приедет дядя Савелий.
Прошла зима и весна – от родни ни слова. Должно быть, позабыл про него урядник, не разыскал дядю. Прошка долго собирался с духом и подошёл к помещице Седякиной, управляющей приютом.
– Что? Конверт и бумагу тебе? – переспросила Седякина, глядя на него через стёклышки пенсне. – Адрес дядин знаешь?
Он назвал губернию, дядину фамилию, имя-отчество, а село запамятовал. То ли Николаевка, то ли Покровка, то ли Петровка.
– Ну хорошо, я напишу и в Николаевку, и в Покровку.
– И в Петровку, – осмелел Прошка. Он воображал, что дядя получит письмо и сразу приедет, ну или по крайности пришлёт ответ. Прошка подкарауливал почтальона, приносившего в поместье газеты и письма, потом бежал к Седякиной. Та перебирала конверты и качала головой:
– К сожалению, от твоего дяди ничего.
Да жив ли он? Прошка видел дядю ещё малым, лет шесть назад, когда тот с женой приезжал на Пасху. Вдруг он умер, как тятька и мамка? По слухам, семнадцать губерний голодали… Потерять последнюю родную душу – это не по-божески, против всякой справедливости.
Тяжёлые мысли теснились в Прошкиной голове. Ребята, наевшись пшеничной каши с кукурузными лепёшками (говорили, что кукурузную муку везли морем из Америки), шалили, затевали игры. Прошка сторонился их. Он и раньше был смирным, а теперь стал точно забитым. Брал из библиотеки Седякиной книжку, садился в уголке и листал. Помещица за это любила Прошку, хвалила и называла «маленький книгочей».
Осенило его внезапно. Удивительно, как раньше он не докумекал о такой простой вещи. Кто лучше него сможет отыскать дядю? Верно, никто. Чужие люди тут плохие помощники. Сядет Прошка на поезд и доедет до соседней губернии, а найти Савелия Горемыкина в Николаевке, Петровке или Покровке будет плёвым делом.
Он сложил в котомку рубашку, тятькин пиджак и мамкину шаль, которые прихватил из дома. Пригодятся обменять на еду.
Приседая от страха, Прошка пробрался на кухню и взял хлеб, луковицу, несколько кусков заграничного сахара – что под руку попалось. Закинул сумку за спину и побежал прочь из поместья, боясь, что если начнёт раздумывать, то не сможет уйти, струсит. Его никто не остановил. Один из ребят что-то крикнул вслед, но догнать поленился.
Станцию Прошка нашёл по гудку паровоза. Тот свистел пронзительно и призывно, как бы говоря: «Я тут, малец, давай, поторапливайся, коль хочешь успеть! Ждать не стану!» Раньше Прошка любовался громадными, дышащими жаром паровозами, когда прибегал с ребятами на станцию, а прокатиться ни разу не подфартило, да и некуда ему было ехать, по совести говоря.
До дяди Прошка так и не добрался. Он думал, раз голодающий – садись и кати куда хочешь, а железнодорожники стали требовать документ, спрашивать, с кем едет. Прошка испугался, что его, не разобравшись, снова отправят в приют, и выскочил на незнакомой станции.
Бедняга потерял счёт дням, казалось, он скитается целую вечность. Закончился хлеб и сахар. Прошка обменял на еду мамкину шаль, батькин пиджак и свою сменную рубаху.
В Покровке Савелия Горемыкина не знали.
– Нету такого у нас, никогда не слыхала, – покачала головой молодая баба в наглухо повязанном платке и поставила на землю полное ведро воды. Говорила она протяжно, будто пела.
Прошка надеялся на везение. И огорчился до слёз, узнав, что дяди в селе нет.
– Родню ищешь? – посочувствовала молодуха.
– Дядю.
Он посмотрел, как играют на воде солнечные блики, и провёл языком по сухим губам. Достал из котомки кружку.
– Что ты, милый! Холера кругом, кипятить надыть.
Прошка захлопал глазами. Про холеру он ничего не знал, пил любую воду, какая встречалась: из реки, ручья или колодца.
Добрая баба позвала его в избу, усадила за стол, Перед Прошкой появилась тарелка щей и кусок тёмного хлеба с лебедой.
– Попрошаек мно-ого ходит, – окала молодуха, – а мы что, сами почесть одну траву едим. Зимой чуть не померли, ну сейчас-то всяко полегше. Мериканскую пшеницу привезли, кукурузу, сахару… Тебя-то жалко, ведь малой. Сколько тебе годов?
– Десять.
Баба удивилась:
– Вона как… А по виду – малой.
Он спросил дорогу до Петровки, до него оказалось сто сорок вёрст – путь неблизкий, а с пустым животом в особенности. Два дня Прошка крепился, не решался протянуть руку за подаянием – это же так стыдно! У них в селе и в хорошие времена нищих не жаловали.
– Подайте ради Христа… – тянул Прошка, не поднимая глаз от земли.
Должно быть, его жалели. Подавали то корку хлеба, то кусок кукурузной лепёшки или ржаного пирога с кашей. Где пешим ходом, где на попутной подводе добрался Прошка до села Петровка. Там тоже бушевала холера, мёртвых хоронили в общей могиле, для каждого усопшего копать отдельную не успевали.
Его охватила страшная тоска. Неизвестно откуда пришла уверенность: Савелия Горемыкина здесь нет и никогда не было, как и в Покровке. И что хуже всего – в Николаевке его тоже нет.
Бывало подобное с Прошкой и раньше. Как втемяшится ерундовая ерунда в голову – не выбьешь и палкой, а после всё случалось как по писаному. И в этот раз так вышло: в Петровке Горемыкиных никто не знал. Ох, как сплоховал Прошка! Оставил сытую жизнь в приюте, теперь сгинет, помрёт от голода, как пёс подзаборный.
Он больше не совестился просить милостыню, голод притуплял всякий стыд. Мамка покойная всегда нищим подавала. Где-то в небесной книге у Бога записаны все её добрые дела, все кусочки хлеба учтены и все копейки, которые отрывала от себя мать. Кто знает, вдруг теперь тот хлеб возвращается к Прошке.
– Подайте Христа ра-ади… – постучал он в большой и богатый дом с высоким крыльцом.