Алкаш в борделе (сборник)
- -
- 100%
- +
Дынин сжал кулаки и отправился к арестованному. Он не захотел тащить бандита на себе, поэтому вызвал лифт. Погрузившись туда, мы, наконец, добрались со второго этажа на третий, где и располагалась моя квартира.
Несмотря на то, что было еще не очень поздно, за все время, пока разворачивались и сворачивались события, у нас в подъезде никто из соседей не появился. Может быть, они и появились, но, заметив что-то неладное, благополучно ретировались. Однако, когда двери лифта открылись на третьем этаже, мы тут же наткнулись на моего соседа Николая. При виде нашей избитой компании глаза его расширились, рот раскрылся, и из него выпала зажженная сигарета. Я вежливо поздоровался, прикладывая при этом платок к ссадинам на лице. Николай рефлекторно кивнул мне, не отрывая своего взгляда от арестованного в наручниках, которого Дынин, после того как я открыл дверь, грубо впихнул в мою квартиру. Перед тем как закрыть дверь, я повернулся к Николаю и попытался объяснить ему ситуацию:
– Мы с ребятами тут просто выпили немножко… Ну, и вообще…
Николай понимающе закивал головой и, погрузившись в лифт, быстренько уехал.
Дынин попер бандита прямо в ванную и, открыв кран, подставил под холодную воду его голову. Тот сначала не проявил никакого интереса к этому, потом стал мычать и брыкаться. Дынин, решив, что реабилитация прошла успешно, потащил парня в комнату. Бросив его в кресло, он спросил:
– Ну что, гнида, сразу колоться будешь, или нам с тобой почикаться?
Парень хмуро посмотрел на нас и спросил:
– А что говорить-то? Ну, похулиганили немного… С кем не бывает?!
– То, что вы, мягко говоря, похулиганили, мы и сами догадываемся, – произнес Седой, прикладывая пакет со льдом к своей голове. – Мы тебя, мальчик, спрашиваем, кто из взрослых тебя, маленького, надоумил на такие подвиги…
– Как это – из взрослых? – обиженно заговорил парень. – Никто… Мы сами тут это…
– Ага, понятно, – сказал Седой. – Дынин, с ним придется почикаться.
Дынин тут же вскочил и, наклонившись над парнем, заорал ему в морду:
– Говори, зараза, кто заказчиком был! А то я твои яйца в блины превращу!
– Не знаю я ничего, – испуганно заговорил парень. – Ну, похулиганили.
Дынин разогнулся и, держа руки в карманах, засопел, глядя налившимися кровью глазами на задержанного.
– Вовк, у тебя тиски есть? – спросил он.
– Тиски? Какие?
– Лучше столярные.
Я подумал и ответил:
– Есть.
– Неси! – произнес Дынин, как обрубил.
Я отправился в кладовку на поиски инструмента, который у меня когда-то был. Вернулся с маленькими бытовыми тисочками, в которых можно было обтачивать лишь мелкие предметы. Дынин со скептическим видом принял у меня из рук тиски и произнес:
– На них серьезные дела не сделаешь… Но ничего, я и этими зажму…
И с плотоядной улыбкой скомандовал:
– Седой! Расстегни ему ширинку и вынь на свет Божий все его великолепие. Пусть человек посмотрит на это в последний раз!
– Э!.. Мужики!.. Вы… это!.. Вы не имеете права! – с расширившимися от ужаса глазами заговорил задержанный.
Рука Седого тем временем потянулась к ширинке и медленно повела молнию вниз. Дынин активно работал ключом, раздвигающим тиски.
– Вовк, принеси на всякий случай пластырь, рот заклеить, чтобы он не орал, – сказал он.
– По-мо-ги-те! – заорал во всю глотку парень.
Седой, тут же бросив ширинку, закрыл ему рот ладонью.
– Фамилия… Кто послал… – тихо проговорил он и убрал ладонь.
– Наш директор… Барсуков.
– Директор? Директор чего? – спросил Дынин.
– Директор Карповского рынка Барсуков, – пояснил я Дынину и тут же спросил у задержанного: – Ты работаешь у него? Кем?
– Мясником, – ответил парень.
– Так вот почему эта сволочь повела нас мимо мясных рядов! – сказал я. – Чтобы своим мясникам показать нас как разделочные туши.
– Вот сука! – сказал Седой. – Мы-то, дураки, подумали, что он вежливым себя показать хочет.
– Что он вам говорил, когда посылал на это дело? – спросил я.
– Сказал, что эти двое лезут не в свои дела и хотят нас подставить, поэтому их надо проучить на всякий случай, чтобы они знали, с кем имеют дело, – ответил парень.
– О деталях он не распространялся? Каким образом мы можем его подставить?
– Нет, ничего такого он не говорил. Просто сказал, что вы готовите для него какую-то ловушку…
– Твой напарник тоже мясником работает?
– Да, – буркнул тот.
– Как вы вычислили, где мы живем?
– Барсуков послал за вами одного парнишку – проследить. А сам по вашим фамилиям через справочную нашел адреса. Сначала мы вас около издательства пасли, а потом за вами потихоньку на машине поехали. Когда поняли, что вы идете сюда, решили опередить вас и встретить в подъезде. Выяснили, что живете вы на третьем этаже. Ну и решили, что вы пешком пойдете. На всякий случай встали на втором этаже, чтобы успели догнать, если вы поедете на лифте.
– Так… Все ясно, – сказал Дынин. – Надо его оформлять. Седой, застегни ему ширинку, а то ребята из опергруппы подумают, что мы тут гомики какие-нибудь…
Дынин позвонил в милицию и, объяснив ситуацию, вызвал оперативников. Через двадцать минут на пороге моей квартиры появились милиционеры. Они оформили задержание, и Дынин уехал вместе с ними в отдел.
Было уже за полночь, когда мы с Седым прикончили почти все имевшееся у нас пиво. Позвонил Дынин и сообщил, что задержан второй мясник, участвовавший в нападении на нас. Дынин также сообщил, что утром будет готова санкция прокурора на арест директора рынка, так как показаний его мясников для этого вполне достаточно.
Я поблагодарил Дынина за информацию и его помощь в борьбе с преступниками, покушавшимися на наше здоровье. Положив трубку, я рассказал обо всем Седому.
– Интересно будет узнать, – сказал Седой, отхлебывая пиво, – что этот торгаш запоет на допросе. Я так думаю, что следствие нападением на наши личности не ограничится. Наверняка его будут «раскатывать» по делу Бомберга. Похоже, что у следствия появилась серьезная зацепка.
– А ты знаешь, – сказал я после некоторого раздумья, – мне кажется, эта линия все же бесперспективна. Уж слишком все просто получается. Слишком все прямолинейно. Мне почему-то кажется, что Барсуков в убийстве Бомберга не замешан.
– Интересно, что же навело тебя на такую мысль?
– А то, что человек, который это делал, был бы, наверное, более подготовлен ко всему, что за этим последует. В том числе и к нашему визиту. Я думаю, что человек, который заказал убийство, принял бы нас радушно, по максимуму высказывая заинтересованность в раскрытии этого преступления. И уж будь спокоен, он наверняка бы не посылал своих громил, чтобы просто припугнуть нас. Он бы просчитал все наши ходы, определил бы степень опасности, которая от нас может исходить. И, убедившись в этом, послал бы не громил, которые должны были бы пощупать морду, а нормальных киллеров.
– Ну а если предположить, что он просто очень нервничает и готов реагировать на любую, пускай даже малейшую опасность?
– Шансы у этой версии есть, но они невелики, поскольку человек, заказывающий убийство, как правило, просчитывает максимальное количество вариантов развития событий и ведет себя очень осторожно. И уж по крайней мере не будет себя подставлять так глупо подобными грубыми наездами. Потому что он рискует слишком многим. Барсуков же, посылая громил, видимо, не чувствовал такой опасности. Из этого можно сделать вывод, что за ним убийства не числится.
– Ну, может, ты и прав, – согласился Седой. – В любом случае менты получат возможность доложить начальству, что они напали на серьезный след в этом деле. И второе, что для тебя тоже немаловажно, – менты займутся разработкой Барсукова сами, и тебе можно этим и не заниматься. Единственное, что для меня непонятно, – какой версией теперь заняться тебе.
– Это и я бы хотел знать, – вздохнул я.
– Но, в конце концов, решать все тебе. Ты же у нас гениальный сыщик.
Седой взял банку пива и сказал:
– Последняя…
Я резким движением вырвал банку из его рук и сказал:
– Погоди… Ты себе еще купишь, когда домой пойдешь. А эту мне на утро оставим.
– Намек понял. Сваливаю домой.
Седой поднялся, схватил свой пиджак и, пошатываясь, пошел к выходу.
– Завтра увидимся в редакции, коллега, – произнес он, захлопывая дверь.
Я плюхнулся на диван, закрыл глаза и попытался поразмышлять о том, что, собственно, можно еще расследовать. Но, похоже, я уже накачался пивом, прошедший день был насыщен событиями, и еще какими… Я, повернувшись на бок, заснул.
Глава 5
Все мое подсознательное восприятие газетной жизни выразилось в видении огромной комнаты со множеством столов, заставленных компьютерами и телефонами. По этой комнате взад-вперед, как заведенные, бегали люди. Они кричали, сталкивались друг с другом. Кто-то тряс бумагами перед лицом другого, кто-то орал в трубку телефона. Девушки переносили от стола к столу листки с информацией и свежие гранки. Люди постоянно натыкались на какого-то человека, который сидел на полу и работал на переносном компьютере. Двое мужчин разложили на полу только что сверстанные полосы и активно спорили друг с другом, где какая информация должна располагаться.
Я стоял посреди этой ужасающей, нервирующей и одновременно завораживающей круговерти. Во мне постоянно боролись два желания: немедленно покинуть эту вакханалию и, несмотря ни на что, остаться. Побеждало второе, так как интерес ко всему происходящему был гораздо сильнее.
Неожиданно среди тусующейся толпы я заметил сутулого человека в очках, съехавших на нос. В нем я узнал своего нового знакомого, некоего Евгения Чуева. Мое внимание к этой персоне привлекло то, что в руках он держал большой кусок мраморной плиты. Я вгляделся и увидел в верхней части куска плиты надпись, сделанную золотистыми буквами на темной поверхности:
«ЭПИТАФИЯ». ГАЗЕТА ДЛЯ ВЕЧНЫХ ОПТИМИСТОВ.
Кроме того, на доске значительную площадь занимал портрет Александра Бомберга с каким-то текстом, видимо, некрологом.
Чуев смотрелся белой вороной в толпе, так как его из-за подобного оригинального средства массовой информации в руках все старались обходить стороной. Однако он упорно пытался заговорить то с одним, то с другим. Его собеседники понимающе кивали головой, но тут же, ссылаясь на занятость, отходили. Наконец Чуев подошел к креслу, где вальяжно сидела, положив ногу на ногу, Лена Капитонова. Как только Чуев приблизился к ней, Лена выпрямила спину. Она внимательно посмотрела на мраморную плиту, на глазах у нее выступили слезы, которые она протерла платочком. После этого она этим же платочком вытерла плиту и, что-то сказав Чуеву и показав пальцем на наручные часы, вскочила и выбежала из комнаты.
Заметив меня, Чуев направился в мою сторону, скорбно мне улыбаясь. Не знаю почему, но от напряжения я вдруг занервничал, в горле у меня пересохло, и, проглотив ком, я приготовился к чему-то неприятному. Но, однако, Чуев прошел, улыбаясь, мимо меня.
Я обернулся и увидел, что он подошел к столу, где сидела Тамара Тарасова. Я узнал булькающий голос Чуева:
– Томочка, я тут подумал, посоветовался с людьми и решил, что его лучше оставить тебе…
И поставил мраморную плиту ей на стол.
То, что произошло потом, поразило меня. В отличие от всех предыдущих собеседников Чуева, начальник отдела информации Тамара Тарасова не стала от него отбрыкиваться, ссылаясь на нехватку времени и занятость. Она поблагодарила Чуева и с тоской во взоре стала молча смотреть на портрет Бомберга. Она даже не заметила, как Чуев, тихо пятясь, отошел от стола.
Просидев без движения еще минут пять, Тамара наконец закрыла глаза, тяжело вздохнув. Она потерла руками свои виски, после чего раскрыла дверки стоящего рядом со столом шкафа и с некоторым усилием, оторвав плиту от стола, убрала ее в шкаф. После этого она встала и ушла куда-то по своим делам, а я еще долго стоял и смотрел ей вслед. Я думал.
Из этого состояния меня вывел телефонный звонок. В отличие от всех звонков редакции, он был наиболее громким и настойчивым. Я протянул руку к телефону и, подняв трубку, сказал:
– Алле.
В ответ я услышал дынинский голос:
– Вовк! Ну… Ты проснулся, что ли?
Я раскрыл глаза и с удивлением понял, что я проснулся и держу в руках реальную телефонную трубку рядом со своей кроватью и говорю с капитаном милиции Дыниным в реальном мире.
– Кажется, да, – ответил я.
– Вовк, мы с утра сегодня взяли Барсукова. Ты должен прийти вместе с Седым в милицию. Дадите показания как потерпевшие.
– Хорошо, – сказал я. – А сколько времени?
– Восемь тридцать, – по-военному четко произнес Дынин.
Я положил трубку и с огромным усилием воли поднялся. Тело болело от нанесенных мне вчера побоев, во рту ощущалась неимоверная сухость, а голова гудела, как колокол. Я отправился на кухню, достал из холодильника банку пива и серьезно облегчил себе жизнь.
Позавтракав на скорую руку, я направился в редакцию, где в таком же плачевном состоянии застал своего приятеля Леню Борисова по кличке Седой.
– Ну что, ковбой? – спросил Борисов, отрывая седую голову от рук. – Ты еще в седле?
– Куда деваться, – тяжело вздохнув, ответил я. – Жизнь заставляет… Тебе Дынин звонил?
– Звонил, – хмуро сказал Седой. – Опять в ментуру надо идти, показания давать. Он сообщил, что Барсукова уже взяли в оборот и вовсю трясут.
– Ну, тогда поехали, не будем откладывать это дело в долгий ящик.
Подъехав к зданию городской милиции, мы первым делом отыскали Дынина и спросили, что от нас требуется. Он объяснил, что нужно опознать второго нападавшего и подписать все необходимые протоколы, потом отвел нас к следователю Быкову, который занимался этим делом.
После того как с формальностями было покончено, я спросил Быкова, какие показания дал Барсуков.
– Пока все отрицает, – ответил следователь. – Сначала утверждал, что его сотрудники лгут и хотят его подставить. Потом утверждал, что его хочет подставить милиция. Потом дошел до того, что обвинял вас в сговоре с его мясниками. В общем, в голове полная каша, человек явно растерян. Сейчас консультируется со своим адвокатом.
– О деле Бомберга вы пока не говорили? – спросил я.
– Отрицает всякую связь с Бомбергом, говорит, что вы беседовали с ним о состоянии Карповского рынка… Словом, пока не раскололся, но мы работаем, – подытожил Быков.
Мы кивнули следователю и попрощались с ним.
Надо было возвращаться в редакцию. Там мы с Седым быстро узнали, что весть о нападении на нас распространилась по всей редакции и скорее всего по всему Дому. Это во-первых. Во-вторых, нас хотело видеть руководство газеты – и главный редактор Гармошкин, и его заместитель Пыжиков.
Мы пошли сначала в кабинет Гармошкина. Застали его нервно расхаживающим по комнате. Он тряс головой и, видимо, разговаривал сам с собой. Завидев нас, он вытаращился сквозь оправу золотистых очков и спросил:
– Черт возьми, что еще случилось? Почему я ни о чем не знаю, когда должен знать в первую очередь?
Скорее всего это надо было считать не вопросом, а упреком в мой огород.
– Кто, в конце концов, платит вам деньги? – подтвердил мою догадку Гармошкин.
– Во-первых, пока мне еще ничего не заплатили, – резонно заметил я, – а во-вторых, у меня не было возможности сообщить вам какую-либо конкретную информацию. Да и сейчас рассказывать особо не о чем. Могу лишь изложить те факты, которые, думаю, вам уже известны.
– Так, садитесь, – ткнул пальцем в стол Гармошкин, – и быстро все мне рассказывайте.
Мы сели за стол, и я неторопливо поведал главному редактору о том, что с нами случилось. Во время всего моего монолога Гармошкин нервно елозил на стуле, беспрестанно теребил свои и без того торчащие волосы. Потом он несколько секунд поразмышлял и спросил:
– Как вы думаете, это дело имеет перспективы?
– Какое именно?
– Я имею в виду прежде всего дело Барсукова. У вас есть основания предполагать, что он является заказчиком убийства?
– Хотя основания есть, – сказал я, – эта линия не кажется мне перспективной.
И я изложил Гармошкину всю аргументацию, которую вчера уже излагал Седому.
– Никаких фактов, доказывающих причастность Барсукова к убийству Бомберга, не обнаружено. Эпизод с нападением на нас можно рассматривать как банальное запугивание не в меру зарвавшихся журналистов, – резюмировал я. – И, предваряя ваш вопрос, скажу, что расследование надо продолжать, но не по этой версии. Барсуковым занимается милиция.
– Угу, угу, угу, – рассеянно глядя на стол, закивал Гармошкин. – Что ж, в таком случае продолжайте свою работу. Что же касается аванса, – Гармошкин залез в стол и достал оттуда конверт, – то вот пятьсот долларов. Кроме того, завтра вы оба, вместе с Борисовым, получите премиальные за проведенную работу. Можете назвать это материальной помощью. А теперь отправляйтесь к Пыжикову и объясните ему ситуацию. У него есть желание выжать из всего случившегося большой материал.
– А стоит ли торопиться с большим материалом? – спросил я.
– Не знаю, – раздраженно ответил Гармошкин. – Вы ему все объясните, он напишет, потом посмотрим… С сегодняшнего дня он заменяет Бомберга по всем тем вопросам, которые тот раньше курировал.
Мы вышли из кабинета главного редактора и отправились к его заместителю Пыжикову, который занимал небольшую комнату недалеко от туалета. Хозяин кабинета встретил нас сидя за столом, на котором царил образцово-показательный хаос. В нем мог разобраться только человек, который являлся автором этого хаоса. Что он с успехом и демонстрировал, доставая различные нужные бумаги из нагромождения на столе. В момент нашего прихода Пыжиков расчистил небольшое пространство на столе и что-то писал на листке бумаги. Хозяином кабинета был невысокий худой человечек. Черные волосы, черная борода, темные дымчатые очки гармонировали с его простоватым синим свитером, надетым на неброскую рубашку темных тонов. Ворот рубашки был широко расстегнут, – наверное, Пыжиков не любил каких-либо вещей, стесняющих движения.
Мы с Седым без разрешения присели рядом со столом Пыжикова. Седой спросил:
– Ты хотел нас видеть, Сергей Иванович?
Пыжиков бросил на нас задумчивый взгляд из-под очков и произнес каким-то мягким голосом:
– Э-э… Как бы да… Тут как бы поступила информация о том, что вы, э-э… попали в некую критическую ситуацию и в связи с тем событийным рядом, который имеет место быть в последнее время, э-э… есть как бы необходимость придать всему этому идеологическую направленность и персонифицировать в ряд статей на тему о-о-о… Ну, в общем, я бы сформулировал ее как журналисты – расследование – свобода слова – тайны сильных мира сего…
Пыжиков сделал небольшую паузу и с раскрытым ртом, в котором виднелись золотые зубы, посмотрел в окно, чтобы сосредоточиться.
– Видите ли, я хотел бы просто пояснить вам ситуацию, чтобы вы были более адаптированы в ней, – продолжил он. – Раньше всеми подобными материалами занимался Бомберг, но в связи с такими неожиданными трагическими обстоятельствами эти вопросы перешли в мое ведение. И я, несмотря на то, что по-своему уважал Сашу, должен сказать, что мне кардинально не нравилось, что он делал. Все это было, э-э… на мой взгляд, несколько непрофессионально, ужасающе субъективно и односторонне, семантически и стилистически не выверено и, можно сказать, граничило с лубком… Я не говорю о чем-то большем, поскольку для этого необходима уверенность, базирующаяся на-а… жесткой фактологической основе, но всего перечисленного, на мой взгляд, как бы достаточно, чтобы, э-э-э… радикально перестроить работу в этом направлении…
– Сергей Иванович, – перебил его Седой, – ты можешь сказать, чего ты конкретно от нас хочешь?
– Э-э… От вас мне нужна хронология событий, происшедших с вами, мы опубликуем ее в ближайшем же номере, но-о… мы должны изменить стилистику подачи материала в свете той новой концепции, которую я изложил и которую намерен жестко продвигать в дальнейшем.
Я удивился, что вдруг мое терпение лопнуло. Не знаю почему, но этот человек производил на меня гнетущее впечатление. У него было столько противоречивых качеств: подчеркнутая интеллигентность и одновременно дремучесть и чрезмерное самомнение. Кроме всего прочего, сама манера речи Пыжикова действовала на меня усыпляюще. Может быть, отчасти из-за этого я и встрял в разговор.
– Я извиняюсь, конечно, я человек новый в редакции, – оговорился я, – но в силу того, что я имею некое отношение к упоминавшемуся эпизоду, позволю себе высказать свое мнение.
Не знаю почему, но я заговорил в сходной интеллигентной манере Пыжикова.
– Дело в том, что следствие только началось, – продолжил я. – Этот эпизод, как таковой, сложно однозначно расценить в том или ином направлении. Мне кажется, на данном этапе логичнее было бы ограничиться лишь упоминанием самого факта нападения без указания каких-либо причин происшедшего. И уж совершенно точно, что о серии статей говорить еще пока рано.
Пыжиков задумался, глядя на расчищенное на своем столе место для работы. Потом, не подымая глаз, обратился ко мне с вопросом:
– То есть вы э-э… однозначно уверены, что убийца еще не найден и задержание э-э… – тут он запустил руку в кипу бумаг и вынул из нее нужный листок. – Некоего Барсукова не имеет к убийству Бомберга никакого отношения?
Мне захотелось высказаться категорично и я сделал это:
– Если это и имеет отношение к убийству, то весьма косвенное. Подлинные преступники еще не найдены.
– А чем подкреплена ваша уверенность на этот счет? – после некоторой паузы спросил Пыжиков.
Я и тут проявил категоричность и сказал, что предпочел бы не распространяться «на этот счет», поскольку это не более чем мои соображения.
Пыжиков снова сделал паузу и потом со вздохом произнес:
– Что ж, тогда наш разговор можно закончить. Я подумаю над тем, что вы сказали, и приму соответствующее решение, о котором я вас поставлю в известность.
Последнюю начальственную фразу он произнес особенно мягко и даже нежно.
Мы с Седым молча кивнули головой и покинули кабинет заместителя главного редактора, расширившего за последние дни свои полномочия.
Мы вернулись к себе в комнату, и Седой, расположившись в кресле, констатировал:
– Зам умер, да здравствует зам! Ты знаешь, Владимир, я прихожу к выводу, что не знаю людей, которые бы пострадали из-за гибели Бомберга. И вижу достаточно людей, которые после его кончины скорее вздохнули с облегчением.
– Ну, а как же женщины? В конце концов семья?..
– Я не имел в виду его близких, – заметил Седой.
– И все-таки кто-то должен был от этого пострадать, – заявил я. – Понимаешь, я не могу себе представить, что Бомберг жил жизнью, полной опасности и врагов, не подстраховываясь.
– Какую страховку ты имеешь в виду? – спросил меня, недоумевая, Седой.
– Я думаю, что единственной страховкой, которая гарантировала бы ему относительную безопасность, является наличие у него компрометирующих материалов на своих врагов. Именно всплытия подобных материалов они и должны были опасаться после смерти Бомберга, и это тем самым останавливало бы их от решительных действий.
– Насколько мне известно, пока ничего не вскрылось, – сказал Седой.
– Это означает лишь две вещи: или канал раскрытия материалов слишком длинный и сложный, или же архивы лежат где-нибудь, ожидая своего нового владельца.
– Интересно, где же они могут лежать…
– Если бы я это знал, мы сегодня же взяли бы их.
– А кто это мог бы знать в принципе? – спросил меня Седой.
– Не знаю, но думаю, что сами материалы могли бы дать нам серьезные основания для подозрений и поисков подлинного убийцы…
Тут Седой вспомнил, что ему нужно срочно идти по какому-то журналистскому заданию, быстренько собрался, накинул пиджак и покинул редакцию. Я остался в комнате один в глубокой задумчивости. Через некоторое время в кабинет вошла Лена Капитонова.
Завидев меня, она тут же широко заулыбалась.
– Вот он, герой журналистского расследования, борец с рыночной мафией! Зарубцевались ли уже свежие шрамы у воина?
– Нет еще, – ответил я, рефлекторно дотронувшись до пластыря на лбу.
– Ничего, до свадьбы заживет, – успокоила меня Капитонова, плюхнулась в кресло и закурила.
Я еще некоторое время смотрел на нее, потом вдруг произнес:
– Кстати, о свадьбе… Лена, ты не хочешь со мной выпить?
– Выпить? – переспросила она, в ужасе тараща глаза. – Такое предложение! Девушке?! Боже мой, какая дерзость!.. Конечно, хочу…
– В таком случае я угощаю. Пошли!
– А что у нас за повод? – спросила она, когда мы вышли из кабинета.
– Повод у меня почти всегда один – сбросить возникшее напряжение. Все остальное лишь формальности, которые придумывают люди.
– Сбросить напряжение? Ах ты, толстый шалунишка! – игриво подергала бровью эта распутная девчонка, ткнув меня в бок кулаком.