- -
- 100%
- +
Черт попятился и плюхнулся на табурет. Тот жалобно скрипнул, но выдержал. Я чуть подождал еще, шагнул ближе и навис сверху. Чтобы точно понятно было: деваться некуда.
— Кто купца погрыз — знаешь?
Васька дернулся на табурете, чуть не опрокинув.
— Это не я! Богом клянусь! — выпалил он. И в очередной раз уставился на Полоцкого. — Отец родной, ну хоть вы скажите, что я не душегуб, а честный черт!
И когда я успел стать таким… убедительным? Васька наверняка всяких сердитых господ видал. И особых, и нашего, человеческого роду — на Апрашке чего только не насмотришься. Но сейчас он глядел на меня так, будто перед ним стоял не бывший сыскарь с Гороховой, а что-то совсем другое. То, от чего хотелось забиться в щель и не вылезать до самой Троицы.
Я даже оглянулся — может, за спиной кто стоит?
Никого.
Васька выронил табак из пасти, отполз вместе с табуретом, стуча копытами по каменному полу, и завопил:
— Не губите, ваше благородие! Расскажу! Все расскажу!
— Вот так бы сразу. — Я сложил руки на груди. — Выкладывай.
— Да тут и выкладывать-то особо нечего, милсдари. — Васька шмыгнул носом… ну, то есть пятаком — и неуклюже вытер его ладонью. Немного успокоился, однако на меня по-прежнему поглядывал опасливо, исподлобья, будто ожидал то ли удара, то ли еще чего похуже. — Слышал я, что зимой один купчина сильно нехорошей смертью помер как раз неподалеку. Но что там было — кто ж знает? О таких делах сверх меры болтать не принято.
— А ты — видел что-нибудь?
— Матушкой клянусь — ничего! — Васька сложил пальцы, дернул руку ко лбу, но креститься все-таки не стал — видимо, чертям не положено. — Я в тот день вообще отсюда носа не высовывал — больно уж холодно было.
Он не врал. Но и правды целиком не говорил — я это чуял. За столько лет службы хочешь, не хочешь, а научишься различать, когда врут, а когда… так.
Глазки у Васьки бегали — от двери к оконцу, потом от меня к Полоцкому и обратно. Боится. И не нас, а еще чего-то… или кого-то. Я не знал, кто тут у нечисти ходит под кем, но у людей на Апрашке хватало тех, кого шпана боялась побольше полиции.
И если у чертей так же устроено — вытягивать придется клещами. И ведь не факт, что вытянешь.
— Что-то голубчик у нас неразговорчивый. Надо бы его отвезти… куда положено. — Я посмотрел на Полоцкого. Тот подсказывать не спешил. Только улыбнулся уголками рта: похоже, происходящее его изрядно развлекало. — А там уж мы с ним потолкуем. С толком, с расстановкой. Может, и вспомнит чего.
Вот тут то Ваську и проняло. Я до сих пор не знал, в каком ведомстве служит Полоцкий, но по всему выходило, что визит в это самое казенное заведение для черта вполне мог оказаться дорогой в один конец. И выглядел он теперь так, что его на мгновение даже стало жалко.
— Не надо, ваше благородие! Не надо — куда положено! — Васька в очередной раз всхлипнул, вытер пятак рукавом, и его голос тут же переменился. Стал тихим и вкрадчивым, как у лавочника, который решился продать краденое из-под полы. — Вспомнил я тут кое-что. Только дело такое, что рассказать-то нельзя. Иначе с меня голову снимут. Стало быть, мне гарантия нужна, ваше благородие, что…
— Я тебе рога с копытами местами поменяю. С гарантией.
Я шагнул вперед и демонстративно сдвинул рукав шинели. Васька захныкал и отпрянул, только как-то не так, как пятятся от кулака. И смотрел куда-то мимо — на меня, но не в глаза.
Ну, может, я и правда страшный… самую малость. Рожа сердитая, шинель в грязи, костяшки сбитые. Кого хочешь напугаешь.
— Понял, ваше благородие. — Голос упал до шепота. — Только рога не трогайте уж пожалуйста. Они у бедного черта, можно сказать, единственное богатство. Ни капиталов, ни угла своего не досталось от маменьки, только вот…
— Давай говори уже. — Полоцкий отлепился от косяка. Впервые за весь допрос он шагнул ближе — не ко мне, к черту. — А то Петр Алексеевич, конечно, человек терпеливый, но всякое случается.
Васька тоскливо вздохнул. Посмотрел на дверь за моим плечом, потом на крохотное низенькое оконце под потолком, заросшее паутиной. Будто прикидывал, сможет ли протиснуться.
И благоразумно рассудил: не сможет.
— Ходили тут одни господа. — Черт понизил голос, будто стены могли подслушать. А может, и правда могли, откуда мне знать. — Из тех, что днем на двух ногах, а ночью очень даже на четырех.
— Волколаки?
Васька вздрогнул и заозирался. Видимо, здесь, на Апрашке, даже называть вслух этих самых господ было не принято.
— Они самые, ваше высокородие, — прошипел он. — Четверо. Вот как раз третьего дня заглядывали.
— Кто такие? — Полоцкий подался вперед, опираясь на трость. — Откуда?
— Да разве ж я знаю. — Васька развел руками. — Но думается мне — с Петербургской стороны. Тамошние. А им тут, сами понимаете, делать нечего.
— Ну скажешь тоже. — Полоцкий хмыкнул. — Рынок. Здесь у каждого дело найдется.
— Так-то оно так, ваше высокородие. Только они сюда не за калачами пришли. — В Васькиных черных глазках мелькнуло что-то новое — не страх, а почти деловой интерес. — Ходили, вынюхивали, будто искали кого-то. А это уже совсем другое дело выходит. Если господа узнают…
— Довольно. Пойдем, Петр Алексеевич. — Полоцкий надел фуражку. — А ты — рот на замок. Понял?
Я поморщился. Только-только черт разговорился — и на тебе, довольно. На Гороховой в этот момент допрос бы только начинался, а Полоцкий — собрался и пошел. И ведь не просто так обрезал, не по лени. И не потому, что устал. Услышал то, что надо было, — а вот остальное слышать уже не полагалось.
Мне, конечно же, не полагалось, кому ж еще.
— Да как же тут не понять, ваше высокородие. Я вас не видел и знать не знаю. — Васька закивал так, что еще немного — и рога бы отвалились. И, привстав, осторожно потянулся следом. — Только мне бы это…
Я зыркнул — и черта будто приморозило к месту. Застыл на полушаге, постоял так секунду и тихонько сел обратно на табурет.
Мы поднялись по ступенькам и вышли во двор. После подвала даже апрашкинский воздух, пропитанный навозом и конским потом, показался свежим. Я вдохнул полной грудью, одернул шинель и огляделся — по привычке.
Волколаки на чужой территории. Четверо, вместе. Ищут кого-то. Третьего дня — значит, совсем недавно. И кому-то из местных — особых граждан, надо думать — это может изрядно не понравиться.
— А что это за господа такие, Сергей Иванович? — Я чуть ускорил шаг, чтобы не отставать. — Про которых Васька сказал?
— Этого тебе знать пока не положено. — Полоцкий нахмурился, оборачиваясь, помолчал, но потом вдруг заулыбался, будто вспомнив что-то забавное. — А ловко ты его. Вот уж не думал, что человеку по силам черта догнать и скрутить. Не зря тебя на Гороховой ценили.
Знать пока не положено — видимо, как и многое другое. Впрочем, расспрашивать я и не собирался. Главным образом потому, что как ни пытался его высокородие хранить тайны неведомого мне доселе Петербурга, тот сам делился ими. Куда охотнее, чем новоиспеченный начальник, и при этом аккуратно, понемногу — видимо, чтобы у меня ум за разум не зашел раньше времени.
— Ну так… И не таких ловили. — Я пожал плечами. — А теперь куда? Волколаков этих искать?
— Успеется. — Полоцкий достал часы на цепочке — серебряные, старые, с двуглавым орлом на крышке. — Полдень уж скоро. А не пора ли нам отобедать, Петр Алексеевич?
Я задумался. Чуть больше часа назад сожрал целую тарелку калачей и прочей снеди, и в другое время хватило до самого вечера. Но стоило подумать — и в животе тут же заурчало.
— Можно и отобедать. Я тут как раз пару заведений знаю…
— Пойдем. — Полоцкий легонько хлопнул меня по плечу. — Я тебе такое заведение покажу, что ты точно даже не слышал ни разу.
ГЛАВА 6
Сначала я подумал, мы пойдем к трактиру на Чернышевом переулке. Заведение известное, и от рынка рукой подать. Но его высокородие свернул в другую сторону, к площади, откуда мы приехали час назад. Апрашка остался за спиной, только шум еще догонял — гомон торговок, стук колес, чей-то визгливый смех и ругань. Впереди вместо торговых рядов вырастали обычные дома, а повозок становилось все больше. Полоцкий шагал уверенно, не оглядываясь, и я за ним едва поспевал.
Длинное двухэтажное здание приткнулось под боком у громадины министерства. Я бывал тут, наверное, раз сто, если не больше, всегда проходил мимо, не разглядывая — хотя бы потому, что разглядывать было нечего. Мы уже не спеша прошагали вдоль стены с облупленной штукатуркой, и Полоцкий толкнул неприметную дверь. Без вывески — на заведение тут ничего даже не намекало. Петли скрипнули, и в лицо пахнуло теплом.
Внутри оказалось тесно и темно, зато ароматы были такие, что я едва не споткнулся на пороге.
Щи — настоящие, густые, не обычная трактирная бурда. Пироги — явно из печи, не с лотка. И еще что-то мясное и пряное, чего я, пожалуй, и назвать бы не сумел. Желудок тут же напомнил о себе, хотя калачи я ел каких-то часа полтора-два назад.
Наверное, набегался, вот и оголодал.
Заведение было скромное — дюжина столов, не больше. Лавки вдоль стен, потолок низкий, с темными балками, стены то ли закопченные, то ли отродясь не беленые. Свет пробивался из двух оконцев, маленьких и мутных, да еще пара сальных свечек мерцала на стойке — хозяин, видимо, экономил. Из кухни доносился стук ножа по доске, где-то звякнула посуда, и в полумраке за столами негромко переговаривались. Не ресторация и даже не трактир в привычном смысле — скорее нечто среднее между чайной и кабаком для тех, кто знает дорогу. Чужих тут явно не ждали.
И я сразу сообразил почему.
Глаз у меня после сегодняшнего утра уже был наметан. Черти — двое, за столиком у стены, — опознались сразу: копыта под лавкой и хвост из-под полы. Держались тихо, косились на нас, но не дергались. Рядом какая-то мелочь, голов семь, ростом с аршин, лохматые и одетые во что попало. Один как раз стащил ложку с соседнего стола и прятал за пазуху, озираясь.
Тришкина родня, не иначе.
Дальше, ближе к окну, сидели трое мужиков в рабочих блузах. Похожие друг на друга, как колосья из одного снопа: скуластые, низкорослые, с руками темными и заскорузлыми, будто земля въелась в кожу намертво, так, что уже и не отмыть. Волосы у всех троих торчали сухой соломой, одного цвета — выгоревшие, белесые, и даже в полумраке трактира казалось, что в них застряли какие-то семена. Мужики едва слышно шушукались, склонив головы, и на нас не обернулись: то ли не заметили, то ли старательно делали вид.
Соседний стол оказался еще интересней. Двое в рабочей одежде и здоровенных сапогах. Тоже похожи на людей, только ростом пониже, руки чересчур длинные, а кожа блестит тусклым металлом. Жаром от странных господ тянуло через весь зал, и воздух рядом с ними подрагивал, как над раскаленной крышей в июле. Оба молчали, ели не торопясь и ни на кого не смотрели. Вокруг пусто, соседние лавки так и не заняли. Мало кому охота обедать у печки, когда на улице и без того не холодно.
Обычными здесь казались только двое: плечистый мужик в углу у дальней стены, сосредоточенно ковырявший ложкой кашу, и барышня примерно моих лет. Тоненькая, в цветастом платье, а волосы — как огонь. Рыжие, густые, яркие. Не убраны, только лентой перехвачены — в городе так не ходят. В полумраке трактира они горели так, что хоть свечу гаси.
Красивая, таких даже среди благородного сословия нечасто увидишь. Сидела с кружкой, не пила, не разглядывала, словно каждый день сюда ходила.
Неужели нашего, людского роду?
Нет. Простому человеку тут явно делать нечего.
Трактирщик стоял за стойкой. И по тому, как стоял, сразу видно: хозяин, не наемный. Плечистый, рослый, борода лопатой, на голове бурые космы. Рукава засучены, а под ними будто войлок. Не руки, а медвежьи лапы в рубахе. Прежде я бы, пожалуй, не обратил внимания — мало ли на свете волосатых мужиков, — но после сегодняшнего утра у меня появилась дурная привычка присматриваться. И выдала хозяина не внешность, а взгляд. Внимательный, тяжелый — и направленный не на Полоцкого.
На меня.
Его высокородию хозяин кивнул коротко, и тот кивнул в ответ, снимая фуражку. Вроде ничего особенного, но такой чести больше никому в зале не досталось.
— Пойдем. — Полоцкий указал тростью в угол. — Вон там я обычно сижу.
Стол в тени, подальше от входа. Я на ходу снял шинель, повесил на крючок и по привычке сел так, чтобы видеть весь зал. Спиной к стене у прохода за стойку, лицом к двери — как на Гороховой учили. Правда, обычно я так устраивался, чтобы не получить нож между лопаток, а тут, пожалуй, и поинтересней причины найдутся.
И только усевшись, я сообразил, что занял чужое место. Полоцкий ведь тоже наверняка выбрал этот стол не случайно.
Его это, впрочем, нисколько не смутило. Разоблачился не торопясь и устроился напротив, спиной к рыжеволосой барышне. И не успел он поставить трость у стены, как рядом вырос хозяин. Большой, а не слышно, будто нарочно подкрался.
— Доброго дня, ваше высокородие. Чего на обед изволите?
— Здравствуй, Михаил Иванович. — Полоцкий оглядел зал и прищурился. — Мне как обычно. А господину Булатову щей и каши с мясом. Побольше.
Откуда, интересно, его высокородие знает, что мне побольше?
Хозяин кивнул и ушел за дверь на кухню, на мгновение закрыв могучими плечами весь проем. Половицы скрипнули, хотя шагов я так и не расслышал.
— Сергей Иванович, — Я проводил хозяина взглядом. — А он что — тоже?..
— Не болтай. — Полоцкий приложил палец к губам и чуть сдвинул брови. Потом едва заметно кивнул. — Они тут все. Ну, или почти все.
Нечисть заметила нас, едва мы вошли. Кто-то успел удрать: пока я рассматривал зал, за одним столом стало пусто, только миска сиротливо стояла, и ложка покачивалась на краю. Кто-то отсел подальше. Черти вжались в лавку и старательно прятали глаза. Даже мелкий воришка с ложкой притих и забился под стол. Только здоровенный мужик в углу и рыжая не шевельнулись — видимо, за ними грехов не водилось.
Обед подали быстро, будто заранее знали, кто пожалует. Но не разогретое, а с пылу с жару, из печи. Миски, конечно, не для ресторации, глиняные, со щербатыми краями, зато щи густые и наваристые, а пшенная каша рассыпчатая, и мяса к ней столько, что хватило бы на двоих. Хлеб — темный, ноздреватый, с хрустящей коркой, и резан как бы не в два пальца, будто хозяин другой толщины не признавал.
Полоцкий ел не спеша. Ложку подносил аккуратно, промокал рот салфеткой, которую достал из кармана. Временами поглядывал на зал, временами на меня — и ничего не говорил. Видимо, ждал, пока наемся.
А я ел и остановиться не мог. Ложка за ложкой, кусок за куском — и все мало. Миска опустела, я подобрал остатки хлебной коркой, потянулся за очередным ломтем и вдруг поймал себя на том, что за это утро съел, пожалуй, больше, чем обычно съедаю за целый день.
Ну так оно и понятно — бегал, дрался… еще и черта тащил за шиворот. Есть с чего проголодаться, а значит, и поесть надо как следует. Особенно за казенный счет: Полоцкий расплатился сразу, когда подали. Достал рублевую монету, положил на стол, и хозяин забрал молча, без сдачи и без благодарности.
Наевшись, я откинулся к стене и вытер рот тыльной стороной ладони. Полоцкий покосился, но промолчал. В трактире салфеток не имелось, а я, уж простите, в кармане их не носил.
В зале стало тише. Двое чертей давно ушли. Мелкий воришка все так же сидел под столом и не высовывался. Мужики у окна в жарком мареве доедали молча. Трое в рабочих блузах по-прежнему шушукались, и один поглядывал в нашу сторону, исподтишка, украдкой.
— А это кто, Сергей Иванович?
Я кивнул в их сторону.
— Полевики. Интересно, чего это они тут, да еще и втроем?.. — Полоцкий покосился, задумался было, но тут же одернул себя. И меня заодно: — Да не смотри ты так, Петр Алексеевич. Не принято.
Я отвернулся. Не принято — так не принято. Хотя не разглядывать публику вокруг оказалось труднее, чем я думал. Видимо, оттого, что на Гороховой глазеть было частью ремесла.
— Полевики, значит… — Я взял с тарелки еще кусок хлеба. — И они, стало быть, тоже существуют? А драконы какие-нибудь? Змей-Горыныч?
— Очень надеюсь, что нет. Перевелись, как всяким ящерам и положено.
Полоцкий даже ложку отложил. И лицо сделал серьезное, такое, что поди пойми, шутит или нет. Только в глазах искорки. Я открыл было рот, чтобы переспросить, и не успел.
Дверь распахнулась, и в трактир ввалилась стайка чертей.
Пятеро. Громкие, суетливые — та же апрашкинская шпана, только с рогами и при хвостах. С порога загалдели, захохотали, и Полоцкий поморщился, будто щи вдруг прогоркли, а Михаил Иванович за стойкой насупился так, что брови едва не слились с бородой.
Заметив нас, черти слегка притихли, но разве что на миг. К тем двоим в рабочей одежде, от которых несло жаром, соваться не стали, обошли стороной. Зато полевиков согнали не церемонясь: уселись за стол, хлопнули ладонью, гоготнули, и трое тихих мужиков поднялись и пересели к двери, забрав свои кружки. Молча — видно, уже привыкли.
Среди чертей особенно выделялся один, самый рослый. Блестящий цилиндр, жилетка с чужого плеча, сапоги начищены до блеска. Ну прямо франт. Еще и перстни на пальцах, наверняка краденые. Он развернулся, обвел зал взглядом, задержался на мне — всего на мгновение — и направился к мужику в углу. Остальные четверо устроились за отвоеванным столом и загалдели, требуя выпивки.
— Чего расселся, Тотошка? — Черт толкнул мужика в бок. — Господа кушать изволят. А пока — принеси-ка водички.
Имя — а скорее кличка — тут явно не подходило. Когда мужик поднялся, едва не ткнувшись макушкой в низкий потолок, я на мгновение даже пожалел черта, который решил вот так нелепо завершить свой жизненный путь.
Росту в мужике оказалось как бы не три аршина. Плечи — с дверной проем, побольше, чем у хозяина, хоть и тот не из изящных господ. Лицо грубое и скуластое, нос широкий, перебитый, и явно не единожды. Армяк на внушительной фигуре сидел так, будто шили его на кого-то вдвое меньше, и сапоги явно были тесноваты, видно, нужного размера в лавках попросту не бывает. Ручищи как бревна, каждый кулак — с голову.
Одного удара такого кулака хватило бы, пожалуй, и для лошади.
Но вместо того, чтобы вломить рогатому, великан протяжно вздохнул и потопал в сторону кухни, скрипя половицами на каждом шагу.
Без слов, без споров. Только глубоко, на самом дне маленьких светлых глаз, плескалось что-то. Не злоба — те, кого гоняют вот так каждый день, злиться разучиваются. Обида. Старая, привычная. Притоптанная — но все-таки не стертая до конца.
А черти не унимались.
Великан вернулся с ведром, поставил молча. И кто-то тут же пнул ведро ногой — вода плеснула на носки его здоровенных сапог и растеклась по полу.
— Криворукий! — загоготал мелкий. — Ну-ка, убирай!
Великан опустился на корточки, потом встал на одно колено прямо в лужу и принялся вытирать. Рукавом армяка — тряпки поблизости не нашлось. Черти ржали — все, кроме главного. Тот сидел развалившись и наблюдал с ленивым удовольствием, как хозяин за собачьей дрессировкой.
— Пошевеливайся, Тотошка!
Кто-то швырнул хлебную корку — попал в макушку. Великан даже не обернулся. Только плечи чуть поднялись и опустились. Привык. И от такой привычки было тошнее, чем от самих чертей.
Я посмотрел на Полоцкого. Его высокородие сидел, скрестив руки, и наблюдал — за мной, не за залом. Михаил Иванович за стойкой нахмурился так, что, казалось, сейчас гаркнет и вышвырнет всю компанию за дверь. Но нет, не шевельнулся. Только тряпку сжал в кулаке. Рыжая барышня подалась вперед — чуть-чуть, на вершок — и тут же откинулась обратно, будто одернула себя.
Меня одергивать было некому. Может, господам начальникам и не к лицу со всяким сбродом связываться. А я не гордый. Шпана при мне тише воды сидела, и самый наглый карманник с Сенной знал, что если Петр Булатов пожаловал, надо вести себя прилично.
Когда черт замахнулся второй коркой, я отодвинул лавку. Ножки скрипнули по полу, и в трактире разом стало тихо. Все развернулись — рогатые за столом, барышня, великан на корточках.
Я поднялся, и один из мелких чертей дернулся к выходу. Не побежал, скользнул по лавке, будто невзначай. Второй замер, третий вцепился в стол. Уж не знаю, чего во мне такого. Васька тоже вот так вот дергался.
Только главный все так же сидел не двигаясь, хотя голову в плечи втянул.
— Эй, любезный. — Я остановился перед ним. — Ты чего мужику поесть спокойно не дал?
На мгновение показалось, что и этот сломается. Что-то дрогнуло в его лице — на долю мгновения, как рябь по воде. Но нет. Черт медленно снял цилиндр, положил на стол, и стало понятно, почему он не выбрал картуз или котелок.
Рога оказались здоровенные, покрупнее Васькиных раза в два, крученые и темные. Да и сам хозяин их явно не мелкий жулик с Апрашки. Матерый: глаза не бегают, руки не дрожат. И смотрит на меня внимательно. С осторожностью, с опаской даже, но все же без страха.
— Хочу — дам поесть, хочу — не дам. — Черт положил ладони на стол. — А тебе что за дело? Сам-то кто такой будешь?
Наглый. Не имя спрашивает, а в каком я праве. Видел, что обедаем с Полоцким, видел шинель на крючке, и все равно «кто такой будешь». Дать бы в морду за такие разговоры. Но, видать, нельзя… пока что.
— Я? Государев человек. — Я чуть подался вперед. — А ты?
— Конторский, значит? — Мой вопрос черт пропустил мимо ушей. — Ну и чего тебе от меня надобно? Не видишь, отобедать мы зашли. Сидим тихо, никому не мешаем. И ты нам не мешай.
Великан так и торчал на корточках у ведра, не смея подняться.
— Это ты-то тихо сидишь?
Я покосился на Полоцкого, осторожно, чтобы не выпустить черта из виду. Его высокородие сидел, откинувшись к стене, с лицом, как из камня вырезанным. Уж не знаю, что он там думал, но останавливать этот балаган явно не собирался. Хотя, пожалуй, и мог. Целый статский советник, как-никак, еще и по особому ведомству.
Опять проверяет? Или?..
— Галдите, как сороки. Еще и мужика этого гоняете, — я кивнул на великана, — как вшивого по бане. По какому праву?
— По законному. — Голос вдруг стал ровным и деловым, будто передо мной сидел не рогатый в краденом цилиндре, а стряпчий при суде. — Должник он мой. Сам слово сказал — никто за язык не тянул. — Черт обернулся к великану. — Верно я говорю, Тотошка?
Великан медленно поднялся с корточек. Выпрямился, насколько потолок позволял.
— Верно.
Я до этого думал, он вообще немой. А голос нашелся, и еще какой: низкий, густой, будто камни перекатываются в груди. Одно слово всего — и даже пол под ногами дрогнул.
И по всему выходило, что такого богатыря к ногтю прижали не силой. Обманом. То ли деньгами привязали, то ли словом. А может, еще чем — и деться ему некуда. А значит, и возражений ни у кого не имелось. Ни у хозяина, ни у Полоцкого, ни у самого великана.
Такие у нечисти, видимо, порядки.
— Ну вот и я говорю — верно. — Черт снова осклабился. — А раз верно, так иди, благородие, и хлебай свои щи. Пока плохого чего не вышло.
— Пугать меня вздумал? — Я уперся ладонями, нависая над столом. — Да я за такие разговоры тебе рога обломаю.
Черти шарахнулись — кто-то полез под лавку, кто-то уже торчал в дверном проеме, готовый рвануть на улицу. Мелкий, который швырял корки, сидел белый, вцепившись в край стола, и челюсть у него мелко тряслась. Даже главного проняло: он отпрянул, стиснул зубы, и я увидел, на одно короткое мгновение, но увидел в его глазах то же самое, что было у Васьки в подвале.
Не испуг перед кулаком — другое. Будто не человек перед ним стоит, а что-то, чему и названия нет.
Но черт держался. Сглотнул, выпрямился и даже руки со стола не убрал. Покрепче Васьки, это точно.
— Ладно, ладно, не серчай, благородие. И не смотри так, у меня аж кишки промерзли! — Черт подался вперед, осторожно, будто щупал рылом воздух между нами. — Вижу, добрый ты человек. Пожалел Тотошку. Да я его и сам жалею, дурака такого.
— Жалеешь — отпусти, — нахмурился я. — Не дело ему у вашего брата в слугах ходить.
— Не могу отпустить, благородие. Вот право слово, не могу.
Черт развел руками, и в голосе его вдруг послышалось сочувствие. Такое, что кто угодно бы поверил… Вот только мне почему-то не верилось.
— У каждого долга своя цена есть, так уж заведено. — Черт покосился на Полоцкого и вдруг заулыбался. Медленно, но широко — так, что я увидел мелкие и острые желтые зубы до самых десен. — А вот что я тебе скажу, благородие. Давай-ка мы лучше с тобой картишки раскинем? Если выиграешь — так и быть, отдам тебе Тотошку. Мне от него все равно пользы особой нету.
Прямо из воздуха, будто по волшебству, в пальцах у черта появилась засаленная колода и легла на стол с тихим шлепком.
— А если моя возьмет — тогда ты мне должен будешь. По-честному. Идет?