Светлые века

Поскольку дети были в школе, а мужчины и женщины на работе, Брикъярд-роу почти опустела. Клочья редеющего тумана блуждали вокруг оград и живых изгородей, погружая городок в тусклую мглу, сквозь которую изредка поблескивали, как тарелки в раковине, недавно побеленные стены и куски новой кровли. Возовик, серый и плешивый, жевал корм из торбы на морде. Пожилая женщина, закутанная в шаль, сидела на крыльце и вязала. Мимо быстрой походкой прошел местный трубочист-коротышка, и тень цвета сажи спешила за ним, будто дух-хранитель. Дальше по улице какие-то гильдейцы невысокого ранга возводили новые дома из дешевых кирпичей, которые обычно использовались в Кони-Маунде. Строители совершали пассы и шептали секретные слова, скрепляя водянистый раствор.

Даже в своих лучших районах Брейсбридж оставался решительно неприглядным местом. Зимы в городке были холодными, лето – коротким, частенько случались ураганы, наводнения и засухи, так что вырос он исключительно благодаря гильдиям. Грандмастера придумали, как превратить в деньги течение реки Уити, а потом – уголь, пар, железную руду и драгоценный эфир, залежи которого простирались под влажной и костлявой землей Рейнхарроу. Они дали обездоленным крестьянам новую работу, наняв их на мельницы и фабрики, а потом изменили старую семидневную неделю с ее языческими названиями на современную двенадцатидневную сменницу, в которой было десять с половиной дней труда и короткий отдых. Еще возвели новые городские часы, несколько гостиниц, которые назвали в честь самих себя, и получали за это немалую прибыль, а также большую, уродливую церковь Святого Уилфреда, откуда верующие в бессменник выходили, сияя от порожденных церковным вином видений, а все прочие наведывались изредка, со смутным ощущением чего-то нехорошего.

Все эти картины я наблюдал в то утро четырехсменника, пока спешил через центр города следом за мамой, крепко державшей меня за руку. Уж сколько раз в полусне я отправлялся на юг, пристроившись на подножке одного из ночных скорых поездов, и все равно деловитая суета главной улицы Брейсбриджа меня по-прежнему очаровывала. Там пахло теплым хлебом, навозом, капустой, грязью.

Ручные тележки, повозки, фургоны, паровые грузовики, лошади, возовики, а также бесчисленные пешеходы сражались за место на булыжной мостовой. Там стояла большая статуя грандмастера Пейнсвика, побелевшая от птичьего помета, и поднятое правое колено изваяния блестело, отполированное прикосновениями множества рук, по-прежнему ищущих благословения. Более надежные средства для облегчения мирских тягот предлагали тем, кому они были по карману. В магазинной витрине на подушечке лежали крапчатые болекамни – иногда я замечал, как богатые пожилые гильдмистрис сжимают их артритными пальцами. Вечное блаженство (каким я его тогда воображал) проистекало из мелочей – обработанного эфиром гранитного яйца и шоколадных конфет из лавки по соседству, украшенной перьями в дикарском стиле аборигенов Фулы. В любой обычный день я бы потянул маму за руку, чтобы притормозить, но целеустремленный изгиб ее губ заставил меня просто впитывать все, что я мог, спотыкаясь и удивляясь, пока Рейнхарроу взирал на нас свысока. Здесь, где улицы вели к верхнему городу, расположились дома лучших гильдий, украшенные гербами, как постоялые дворы, и окруженные блестящими черными заборами с островерхими столбиками. Оказавшись в тени одного из них, я поднял глаза как раз в тот момент, когда полированные двери распахнулись и вышел крупный мужчина с бакенбардами – достаточно заурядный, если бы не исключительно элегантный покрой его коричневого костюма. Моя мать посмотрела на него, когда он бросил взгляд на улицу, и мне показалось, что между ними промелькнула искра узнавания.

Мы добрались до самой нижней части города, с обширными мастерскими, складами и фабриками. Хотя солнце уже выглянуло, воздух казался густым от смолистого дыма и смутной, давящей близости подземных эфирных двигателей. Мы миновали склады и открытый двор, где содержались ямозвери. Мама порылась в ближайшей куче угля и просунула руку с угощением сквозь решетку. Покрытые шрамами, похожие на кротов громадины приподнялись на своих ржавых веслообразных лапах, с удивительной деликатностью, шмыгая длинными черными носами, взяли черные головешки, и блеклый жар их дыхания был подобен теплу из духовки.

Мы подошли к железнодорожной станции, где телеграфные столбы взбирались на насыпи. Сегодня линии полнились сообщениями и излучали дивотьму на фоне посветлевшего неба. Слизывая угольную пыль с пальцев, мать изучила расписание, которое достала из кармана пальто, а затем, будто не придя ни к какому определенному выводу, затолкала меня в зал ожидания с панелями из темного дерева, длинными смиренными рядами пустых скамеек и арочным окном, через которое можно было заглянуть в комнатку, где царили яркий свет и суета. Она постучала в окно ручкой зонтика. Стоя на одном уровне с прилавком кассы, я разглядывал удивительно густую поросль в носу мастера из Гильдии железнодорожников, который, после долгого листания страниц, выдал нам два прямоугольника из плотного картона с неровными краями, пахнущих новыми чернилами – они размазались от первого прикосновения – и казавшихся квинтэссенцией далеких краев, пусть даже я понимал, что мы всего-навсего едем на местном поезде в какое-то богом забытое место.

Мы прошли по грохочущему кованому мостику для пешеходов, изукрашенному письменами. Вокзал Брейсбриджа был на удивление величественным, что говорило об амбициях, которые город так и не сумел полностью реализовать, невзирая на обилие эфира. Мы сидели в ожидании на скамейке на дальней платформе, пока несколько локомотивов пыхтели на товарном дворе. Солнце светило все ярче. Ворковали голуби. Пруды-отстойники сразу за первой линией крыш окрашивали горизонт темным свечением. Пустые рельсы сияли. Мать постукивала кончиком зонта по грубым каменным плитам. Тук-тук. Тук-тук.

– И вообще, куда мы направляемся?

– Увидишь.

В конце концов провода зашипели, и семафоры закивали, когда прибыл поезд: три низких деревянных вагона с лязгом ехали мимо, пока ехавший последним локомотив не оказался перед нами. Он был маленький, ржавый и старый; его котел шипел на последнем издыхании, корпус из красных пластин обильно покрылся машинным льдом – похожим на кристаллы соли налетом, который образуется при истощении эфира. Паровоз почти завершил свой путь от фабрики до свалки и совсем не походил на изящные, мчащие на юг скорые поезда моих ночных грез. Носильщики притащили мешки и тележки. Локомотив икнул и затрясся. Мы забрались в пустой вагон и устроились на скамье с напрочь стершейся обивкой. Я внутренне содрогнулся, когда взвизгнул свисток, и вокзал начал удаляться в клубах пара. Мечтая о том, чтобы эта поездка продолжалась вечно, я наблюдал, как исчезает Брейсбридж, как за неровным стеклом словно во сне проносятся колючие изгороди, как поднимается земля и моя мать смотрит вдаль, пока я представляю себе все более сложные версии сказки, в которой мы с ней спасаемся бегством от какого-то неумолимого врага и навсегда покидаем родные места.

Поля редели, и все выше делались холмы, увенчанные вариациями каменной короны Рейнхарроу. Скарсайд, затем Фариден и Хэллоуфелл. Казалось, наше путешествие только начинается, но затем поезд свернул на ответвление и замедлил ход. Вид из окна заслонила ржавая вывеска: «Полустанок Таттон».

Холодный ветер хлестал меня по ногам, пока мы стояли на пустой платформе, а поезд, пыхтя, мчался дальше по долине. Тонкие облака спешили над холмами. О том, что где-то существует человечество, свидетельствовали только руины старого карьера и полная шепотов телеграфная линия, бегущая вдаль вместе с рельсами.

Тропинка, усеянная хрустящим щебнем, вела на восток. Мама торопилась; проворный черный силуэт маячил впереди, болтались корзинка и зонтик, а я плелся следом, спотыкаясь, непривычный к простору и пейзажу с почти неотличимыми друг от друга холмами. И что-то было другим, что-то было неправильным. Даже сама земля… По мере того как трава отяжелела и начала клониться, а тропинка увела нас на дно оврага и стала более укромной, я постепенно осознал, что мы удалились от грохота эфирных двигателей. Здесь, среди огромных валунов, дубов и остролиста, слышался далекий и гулкий рёв ветра, воздух становился все теплее, а над головой сплетались зеленые и золотые ветви. Все вокруг казалось безжалостно древним и понятным… и еще царил причудливый покой, которому неведомы были двигатели. На ветвях кустов блестели оранжевые, красные и золотистые ягоды. На поляне, где ивы склонились над рекой, мы устроились перекусить на траве. Мама расстелила клетчатую салфетку, я развернул вощеную бумагу и достал сэндвичи с яйцом, понюхал – пахло непритязательно, пердежем и стряпней, – затем вынул со дна раздавленные, сочащиеся ванильным кремом ангельские бисквиты, похожие на испорченных устриц. Река блестела. Мама смотрела, как я ем.

Мы пошли дальше вдоль берега. За поворотом, следуя все по той же тропинке, которая определила наш путь, наткнулись на замшелую кирпичную стену. Она явно была древней, и вокруг нее выросли деревья, а у подножия высились настоящие сугробы из потрескивающих листьев. Дуб и береза. Густые заросли остролиста. Поздние одуванчики, пижма и побуревшая крапива, а еще – местами – неукротимый колючий кустарник с черными ягодами, похожими на насекомьи глаза. Лесная тень сгущалась по мере того, как мы шли вдоль изгиба стены к покосившейся, заросшей плющом сторожке и открытым кованым воротам. За ними простиралась запущенная лужайка, укрытая от солнца раскидистыми деревьями. Мы приостановились. Войти в ворота означало вторгнуться в чужие владения. Я посмотрел на маму, но она плотно сжала губы.

Мы пошли дальше и увидели старый дом. Дымоходы с флюгарками торчали, словно пальцы. Черепица местами просела, местами осыпалась. Окна сверкали, как бриллианты. Особняк наполовину превратился в руины, однако в этом ощущалось нечто правильное: как будто он вырос из земли камень за камнем и теперь с той же легкостью возвращался обратно. Впечатление было таким мощным, что я далеко не сразу распознал еще одну странность старого дома. Два его аспекта с трудом умещались в моем разуме, словно я мельком увидел в толпе лицо, одна сторона которого была красивой, а другая – покрытой уродливыми шрамами. Вдоль края осыпающейся крыши наросли внушительные выступы и прожилки из беловатых кристаллов, переливающихся, словно мыльные пузыри в лучах солнца. Ближе к левой стороне здания вещество накапливалось и превращалось в бородавчатые скопления, под которыми затерялся карниз. Приблизившись, я увидел ту же самую субстанцию в других местах: на стенах и окнах, в виде радужных пленок – которые с первого взгляда казались белыми, но таили в глубине зыбкую черноту, – или завитков и зазубренных наростов, формой напоминающих сосновые шишки. Конечно, я понял, что это машинный лед – тот самый побочный продукт истощения эфира, что сочился из котла поезда. Но я еще ни разу не видел его в таком количестве.

Мы поднялись по истертым полукруглым ступеням, ведущим к парадному входу, который был далеко от части дома, пораженной льдом. Мама постучалась. Как будто сам воздух задрожал, но поначалу внутри не раздалось ни звука, а потом послышались приглушенные шаги, за которыми последовал щелчок замка. За дверью стояла женщина – возможно, ровесница моей матери, но меньше ростом, в простом сером платье и больших круглых очках в серебряной оправе. Я уставился на нее, и она на мгновение показалась почти заурядной, а потом я осознал свою ошибку, и ее иллюзорный человеческий облик как будто подернулся рябью. Пусть незнакомка совершенно не походила на мои фантазии, я сразу понял, что она подменыш.

– Не знаю, помните ли вы… – начала моя мать.

– Конечно. Разумеется. Мэри… госпожа Борроуз! Входите же, скорее, – сказала женщина, и на ее морщинистом лице расцвела улыбка.

Во многих отношениях хозяйка дома была совершенно обыкновенной. Маленькая и старая, с потемневшей и как будто продубленной кожей, натянутой на скулах туго, словно на барабане, а на тощих руках-прутиках ужасно истончившейся. Она мало походила на троллей и ведьм из моих ночных страхов и фантазий, но в то же самое время в ней ощущалось что-то такое, прежде мною невиданное, не свойственное никому из известных мне людей. Вдобавок к мистическому ореолу она была чересчур худой, смуглой и старой. Все вместе – и то, что я не мог ни назвать, ни определить, – убедило меня в том, что я стал свидетелем чего-то, превосходящего гильдии, мой жизненный опыт и Брейсбридж в целом.

Чик-чик! Она сжимала тонкими пальцами садовые ножницы. Да, женщина точно была старой, но по тому, как она двигалась, маня нас через огромный пустой вестибюль и продолжая щелкать секатором, можно было подумать, что хозяйка особняка вот-вот взлетит. Из-под ее соломенной шляпки – моя мать могла бы надеть такую, если бы не предпочла капор, – выбивались седые пряди, тонкие, как паутина, а уши были как у людей, никаких заостренных кончиков. Моргни разок – она казалась обычной. Моргни еще – и она, шагнув в густую тень посреди коридора, как будто исчезала. Стучали мамины туфли и зонтик. Наросты машинного льда сверкали, словно грязный снег, в лучах солнца, проникающих через дыры в крыше. Я шумно споткнулся о покосившуюся напольную плиту. Мы с мамой казались нелепой парой: прибыли сюда, в странный и древний дом, без приглашения, однако как-то так вышло, что нас тут ждали.

– Все в порядке, Мэри? Все хорошо? – подменыш как будто нахмурилась. – Ты, вероятно, хочешь поговорить со мной наедине?

– Да. Если вам будет… удобно.

Хозяйка с улыбкой кивнула.

– А ты, конечно, Роберт. – В ее устах мое имя звучало феерически. – Кем еще ты можешь быть? Я мистрис Саммертон, хотя твоя мать называла меня Мисси, когда была примерно в твоем возрасте…

«Мистрис Саммертон» мне нравилось больше. На мой взгляд, звучало крайне мило, приятно ощущалось на губах и языке. На самом деле я решил, что мистрис Саммертон сама по себе почти такая же милая, какой бы старой, сморщенной и необыкновенной она ни выглядела. Ее обнаженные худые предплечья были обвиты мышцами, похожими на стебли старого плюща, и плоть, что осталась на внутренней стороне левого запястья, выглядела лишенной каких бы то ни было Отметин – оно и понятно. Я огляделся, разыскивая других существ из мифов и слухов не только в темных углах коридора, но и под провисшим, потрескавшимся потолком, а также на подоконниках в основном разбитых окон и растущих сквозь них ветвях ближайших деревьев – вдруг окажется, что там еще подменыши, знай себе висят, как летучие мыши. Но, похоже, старушка жила одна – в одном из коридоров мне на глаза попалась детская скакалка, но подобных странностей следовало ожидать. Затем мы добрались до той части дома, где скопились проникшие снаружи пушистые семена одуванчиков. Мистрис Саммертон открыла дверь. Комната за порогом была заставлена цветочными горшками, полумертвыми цветами и черенками, ящиками для рассады, мутными сосудами и зелеными бутылями в оплетке, а также чем-то, что выглядело и пахло как небольшой мешок с навозом; вместе с тем из-за заваленного всякой всячиной письменного стола и продавленных кресел это место также слегка напоминало какую-то контору. Из высокого полукруглого окна позади стола открывался вид на ярко освещенный сад, и от этого витающая в воздухе цветная дымка становилась заметнее. Мистрис Саммертон ее приумножила, раскурив глиняную трубку, чем заставила меня еще сильнее изумиться.

– Дело в том… – начала моя мама, продолжая стоять. Зонтик и корзинка для пикника торчали по бокам. – Я хочу сказать…

– С минуты на минуту появится Аннализа. Тогда и поговорим. – Мистрис Саммертон подошла ко мне, зажав трубку в иссохших губах. Она изучала меня, будучи со мной почти вровень. – Из тебя вырос такой славный Роберт… Ты ведь по-прежнему Роберт? Сейчас-то похож на Роберта, но это, возможно, не на всю жизнь.

Вокруг нее клубился белый дым. Она, казалось, была частью этого дыма, и когда приблизилась, положив мне на плечо горячую и легкую ладонь, одновременно отдалилась. Сняла очки. Глаза у нее были карие, яркие. Они в каком-то смысле казались самой заурядной чертой ее внешности и одновременно были… чересчур яркими. Большие-пребольшие зрачки блестели, как гагатовые пуговицы. Белки напоминали мокрый фарфор.

Затем дверь позади меня открылась.

– Аннализа! Наконец-то! У меня есть для тебя дельце.

Я медленно повернулся; увиденное до сих пор заставило меня гадать, что за неземное создание носит такое вычурное имя. Меня ждало разочарование. Аннализа выглядела, по сути, как любая другая девочка примерно моего возраста. На ней было платье с короткими рукавами из грязно-белого хлопка и еще более грязные белые носочки, собравшиеся над потертыми сандалиями, пережившими отнюдь не первое свое лето. У нее были светло-русые волосы с вплетенными вместо лент лоскутками бархата. Лоб высокий, кожа могла быть белой, окажись она чистой, глаза зеленее залитой солнцем травы снаружи. Мы рассматривали друг друга, как две кошки, вынужденные делить территорию, и вид у вновь прибывшей был хмурый и незаинтересованный. Она показалась мне похожей на некогда дорогую куклу, брошенную под дождем.

– Когда я говорю «дельце», Аннализа, это значит поручение, – тем временем объясняла мистрис Саммертон. – Надеюсь, приятное. Перед тобою Роберт Борроуз, и я подумала, ну, мне пришло в голову, что вы двое… – Шершавые пальцы подтолкнули меня к двери.

Аннализа попятилась. Миг спустя мы оказались наедине в длинном коридоре.

– Ты хотя бы знаешь, что это за место? – спросила она после долгой паузы.

Я покачал головой.

Аннализа вперила в меня презрительный взгляд.

– Если хочешь знать, оно называется Редхаус, – сказала она. – На случай, если тебя интересуют факты. Что, как я полагаю, маловероятно.

Она повернулась и зашагала прочь. Пряжка на одной сандалии болталась и при каждом шаге слегка позвякивала. Не в силах придумать ничего лучше, я последовал за Аннализой.

– Значит, ты тоже подменыш?

– Сам-то как думаешь, малыш Роберт Борроуз? – Она – быть может, намеренно – прижимала руки к бокам. Я не видел ее запястье. – Я похожа на одного из них?

– Я не знаю. То есть нет… конечно, не похожа. Но живешь здесь, в таком месте… – Я шел рядом с ней, изо всех сил стараясь не отставать. – Хотя кажешься обычной.

– С какой стати меня должно волновать твое мнение? – пробормотала она.

Мое тело отреагировало быстрее, чем разум. Я остановился, схватил Аннализу за руку и развернул. В тот же самый момент воздух прорезал тонкий, едва слышный визг.

– Послушай… – У меня перехватило дыхание, когда я посмотрел ей в лицо. Разрушенный коридор внезапно показался бесконечным. – Я такой же, как ты. Сегодня меня не спросили, хочу ли я отправиться сюда. Я могу либо уйти один и посидеть где-нибудь, подождать маму, либо остаться с тобой. Вообще-то я…

– Ладно…

Я все еще держал Аннализу за левую руку, чуть выше запястья. Мои пальцы разжались, будто по собственной воле, и в них появилось покалывание. Я не поверил собственным глазам: под слоем грязи на коже не было никаких отметин, не считая покрасневших следов, которые оставил я сам.

– Но не думай, что я такая же, как ты, – прибавила она. – Потому что я не такая.

По правде говоря, я счел Аннализу абсолютно уникальной. Полагаю, во многих отношениях я произвел столь же сильное впечатление на нее: обычный парнишка из обычного мира, который эту девочку якобы не интересовал. Но я почувствовал – в тот самый момент, когда она отвернулась и пошла прочь, – что наши противоположности притягиваются. Что мы в каком-то смысле пара. Когда мы достигли помещений, некогда бывших парадными залами Редхауса, то оказалось, что кристаллических наростов становится все больше. Потолки в основном рухнули, со многих стен осыпалась богатая лепнина. Сперва на прогнившем полу попадались всего лишь крупицы машинного льда. Потом на немногих сохранившихся потолочных балках появились крупные висячие наросты, похожие на люстры.

– Раньше здесь жило гораздо больше людей, – как будто невзначай сказала Аннализа. – Но им пришлось уйти. Тут когда-то работали эфирные двигатели, как и в Брейсбридже.

Значит, она слышала о Брейсбридже! Но вопросы и чудеса сыпались друг за дружкой слишком быстро. Мы вошли в комнату, чьи стены тянулись ввысь, к огромному, невероятным образом уцелевшему световому фонарю овальной формы. Со всех сторон вздымались книжные утесы, осыпающиеся и просевшие, опоясанные балкончиками. Это место превосходило мои представления о библиотеке, хотя явно когда-то было ею. Здесь вновь переплелись две тихо враждующие стороны особняка. Испещренные темными прожилками, светящиеся наросты машинного льда оккупировали полки и стекали по лесенкам сверкающей пеной, ниспадали на пол застывшими волнами. Даже стеклянный купол был наполовину покрыт льдом, от чего сделался похож на моргающий глаз. Я дотронулся до одного нароста. Кристаллы были холодными, хрупкими. От моего прикосновения они рассыпались с шипением и звоном.

Я ощутил щекой дыхание Аннализы.

– Мне нравится здесь читать, – сказала она.

– Я тоже люблю читать, или, по крайней мере…

– …полагаю, разглядывать картинки. – Не успел я возразить, как она продолжила: – Единственная проблема в том, что вся эта библиотека слишком старая. Книги рассыпаются на глазах.

Я взял томик с вершины книжной горы, выросшей на полу. Страницы вспорхнули, будто снежные хлопья. Как же печально смотреть на погибающее знание. Но когда я повернулся к Аннализе, она улыбалась.

– А ну-ка! Спорим, ты меня не догонишь! – Она сиганула через перила, схватила с полки книгу и швырнула в меня. Я пригнулся. Том скользнул по выложенному плиткой полу. На корешке был гребень из кристаллов.

– Взгляни на картинки! Ты ведь даже не умеешь читать!

Мимо просвистела еще одна книга.

Рассерженный и повеселевший одновременно, я вскарабкался на балкон следом за ней. Дерево скрипело, отламывались щепки. Машинный лед с шипением осыпался. Аннализа порхала впереди, снова и снова швыряясь книгами и оскорблениями.

– Слыхал о Платоне? – крикнула она с яруса надо мной и бросила том, который ударился об пол с глухим звуком, будто кирпич. – Он был человеком, совсем как ты, однако гораздо умнее. Открыл эфир задолго до грандмастера Пейнсвика, но на самом деле только мысленно. Это пятый элемент, который ходит по кругу, в то время как все прочие движутся по прямой. – Еще одна книга пронеслась мимо меня, войдя в штопор в длинных полосах солнечного света и хлопая блистающей от кристаллов обложкой. Летели все новые и новые тома, взмахивая страницами, словно крыльями, позволяя мельком взглянуть на свои яркие иллюстрации. Они срывались в полет и огибали меня, а потом скользили по далекому шахматному полу библиотеки. Когда Аннализа вырвалась вперед, я сам начал сбрасывать книги с окружающих полок, карабкаясь с уступа на уступ. Наконец мы заключили перемирие и легли, раскинув руки и тяжело дыша, на плиточном полу среди обломков нашей битвы. Мои исцарапанные ладони и колени были покрыты серебристо-белой пылью. Огромная, жутковатая библиотека сияла.

– А у тебя не будет неприятностей из-за этого бардака?

Аннализа усмехнулась.

– Мисси все равно. Она такая – позволяет мне делать все, что вздумается. – Вблизи от нее пахло землей и солью, как от любого другого ребенка. – Теперь на Редхаус всем наплевать. Он не нужен никому, кроме нас.

Я рассеянно подобрал лежавшую поблизости раскрытую книгу. Аннализа, конечно, была права. В то время картинки привлекали меня больше, чем слова. Я увидел старинные ксилографии Века королей, полные темных завитков, похожих на дым из труб Брейсбриджа в середине зимы. Люди с собачьими головами обгладывали трупы. Существа с отвисшими грудями и лицами, похожими на тающие фонарики, летели по небу на метлах. Подписи к картинкам были набраны плотным шрифтом и изобиловали буквами причудливого вида. На одной странице была крупная иллюстрация, которую я сперва принял за изображение цветка, а потом понял, что «тычинка» – это человек, скорчившийся у столба посреди языков пламени.

– На что это ты уставился?– Аннализа проворно выхватила книгу и изучила название на корешке.– Compendium Maleficarum[2]… какое старье. – Легким движением она швырнула том так далеко, что он как будто растворился в мерцании кристаллов. Затем встала, подбоченившись, и я мельком увидел ее серые панталоны. – Ну что? Идем?

Я последовал за Аннализой, которая распахнула окно и спрыгнула в раскинувшийся снаружи одичалый сад. В ярком послеполуденном свете я увидел среди клумб новые нагромождения кристаллов, плотную пену, рядом с которой покачивались крупные хризантемы и цвели розы. Аннализа сорвала персик с ветки дерева, похожего на сверкающий белый зонтик. Ударив покрытым коркой фруктом о красную кирпичную стену, она расколола его, как орех, и бросила мне. Я откусил кусочек, и сок залил ладонь.