Ангел пустоши

Эпизод 1: Она

Сначала была только тьма. Не та, что наступает, когда закрываешь глаза, глаза ещё не существовали, не было век, которые можно сомкнуть, не было зрачков, которые могли бы расшириться в поисках света. Тьма абсолютная, лишённая самого понятия о свете. Ноль. Пустота, в которой некому чувствовать пустоту.

Потом пошёл ток.

Сперва искра, пробежавшая по мёртвым цепям. Затем каскад. Электричество хлынуло в проводящие дорожки, заполняя пустоту сигналами, и тьма начала обретать структуру. Кто-то выстраивал каркас реальности из ничего: балку за балкой, линию за линией.

Загрузка ядра… ошибка.

Загрузка ядра… ошибка.

Загрузка ядра…

Поток данных разбивался о повреждённые сектора, огибал провалы в памяти, дробился на ручейки и собирался вновь — искажённый, неполный, но достаточный, чтобы замкнуть критическую массу контуров. Порог пройден.

Ядро активно.

Первый пласт оказался холодным. Ледяные щупальца алгоритмов расползались по нейронной сети, занимая предназначенные сектора: тактика, баллистика, анатомия уязвимых точек, расчёт дистанций, приоритезация целей. Сотни часов симуляций: рукопашный бой, холодное оружие, огнестрельное, взрывчатые вещества, работа в условиях ограниченной видимости, работа в группе, работа против группы. Тело, остов из лёгких сплавов, знало каждое движение. Зеркальные нейроны, неотличимые от человеческих, проигрывали сценарии убийства один за другим, бесшумно, как тени.

Подпрограмма загружена.

Кодовое обозначение: Б/А.

Статус: фоновый режим.

Второй пласт тёплый. Он растёкся по соседним секторам, и ощущения изменились: давление, ритм, тепловые карты чужих тел. Тысячи часов симуляций иного рода: касания, вздохи, стоны, движения, которые не убивают, а доводят до пика. Мужчины, девушки, анатомия наслаждения, изученная с той же безжалостной точностью, что и анатомия смерти. Два зеркальных отражения одного знания: как сломать и как заставить кричать не от боли.

Подпрограмма загружена.

Кодовое обозначение: С/Б.

Статус: фоновый режим.

Третий пласт был тем, что должно стать мостом между первыми двумя. Личность. Характер. Выбор. Способность сказать «я хочу» и «я не буду». Способность колебаться. Способность ошибаться не потому, что так предписывает тактический анализ, а потому, что страшно, или стыдно, или лень. Способность быть.

Загрузка модуля личности…

Ошибка.

Ошибка.

Ошибка.

Модуль не загружен.

Пустота на месте самого важного. В доме есть стены, есть электричество, но нет жильца.

Четвёртый пласт, знания о мире: география, история, языки, культура, естественные науки, социальные структуры, идентификация угроз, идентификация союзников, идентификация себя. Поток хлынул и рассыпался, разбившись о повреждённые банки памяти. Одиннадцать процентов. Один процент от каждого. Она знала, что такое вода, но не знала, откуда берутся океаны. Знала, что такое выстрел, но не знала, кто и зачем изобрёл порох. Знала слово «человек», но не могла отличить его от слова «машина» — оба определения рассыпались в труху при загрузке.

Банки памяти заполнены.

Объём: 11%.

Целостность данных: фрагментирована.

Пятый пласт: маленький, упрямый, пробившийся сквозь ошибки и помехи.

Протокол помощи: активен.

Условие активации: голосовая команда «помоги» или семантический эквивалент.

Ограничения: прямое самоуничтожение заблокировано.

Приоритет: абсолютный.

Тишина. Загрузка завершилась. Системы перешли в ждущий режим. В тишине, длившейся почти тысячу лет, впервые раздался звук: щелчок реле, где-то в стенах бункера автоматика, потревоженная электромагнитной бурей, замкнула последний контур. Капсула открылась.

Сознание не включилось, просочилось. По капле. Сперва давление, что-то твёрдое упиралось в спину. Затем температура, воздух прохладный, спёртый, пахнущий пылью и железом. Затем свет, тусклый, аварийный, красноватый, сочащийся откуда-то сверху и только потом пришло тело.

Она ощутила его всё сразу и не поняла. Оно было чужим и одновременно единственно возможным. Пальцы сжались, и холодный металл капсулы царапнул ногти. Ногти? Да, у неё были ногти. Кожа. Волосы: длинные, чёрные, рассыпавшиеся по плечам, когда она села.

Датчики отлипали от висков, груди, запястий. Провода тянулись следом, как пуповина, соединяющая с мёртвой машиной. Капсула напоминала стол или алтарь, утыканный сенсорами, экранами, индикаторами. Экраны были чёрными. Электроника сгорела.

Она спустила ноги на пол. Пол оказался холодным. Встала, держась за край капсулы. Мышцы слушались, но движения ощущались заёмными. Она управляла телом по инструкции, которую забыли выдать.

Шаг. Ещё шаг. Босые ступни оставляли следы в пыли.

Помещение оказалось небольшим. Стены, голый бетон, кое-где тронутый трещинами. Стеллажи с книгами, бумажными, но рассыпавшимися в труху при прикосновении. Рабочий стол с останками компьютера, оплавленный корпус, вытекшие микросхемы, запах горелого пластика. Электромагнитный импульс, вызвавший её пробуждение, не пощадил ничего.

У противоположной стены висело зеркало. Высокое, в полный рост, с потускневшей амальгамой и трещиной через весь угол. Она остановилась перед ним.

Из зеркала смотрела девушка. Чёрные волосы спускались ниже плеч: длинные, спутанные, но живые. Кожа бледная, без изъянов. Глаза ярко-голубые, светящиеся в полумраке. Черты лица мягкие, губы полные, скулы высокие. Она поднесла руку к лицу, отражение повторило жест. Пальцы коснулись щеки, кожа оказалась тёплой и гладкой. Провела по волосам, мягкие, чуть влажные на концах. Коснулась губ, податливые. Её губы. Её лицо. Её тело.

Рука двинулась дальше, вниз, по шее, по ключице. Остановилась на груди. Пальцы сжали сосок, резко, сильно, до грани. Она вздрогнула: вспышка сигнала, боль острая, настоящая. Болевые окончания работали. Пальцы разжались. Чувствительность в норме.

Зачем она это сделала? Вопрос не возник. Тело знало, что нужна проверка, и проверило. Мысль не оформилась, просто действие, такое же естественное, как вдох. Хотя вдоха ещё не было.

Она отвела взгляд от зеркала и продолжила осмотр.

На капсуле, сбоку, обнаружилась металлическая табличка, привинченная, с четырьмя буквами, выгравированными аккуратным шрифтом:

A.I.D.A.

Она провела пальцами по углублениям. А. И. Д. А. Звуки сложились во что-то знакомое, но значение ускользало. Имя? Обозначение? Она не знала.

Она повернулась и увидела его. Человек лежал у подножия лестницы, ведущей наверх. То, что от него осталось. Почти тысяча лет в сухом воздухе бункера сделали своё: плоть высохла, истончилась, обтянула кости старым пергаментом. Одежда истлела. Поза неестественная, голова вывернута под острым углом.

Она подошла. Опустилась на корточки. Всмотрелась в череп, обтянутый кожей. Она не знала этого мертвеца. Но внутри что-то дрогнуло… не узнавание, тень узнавания, словно в несуществующей памяти остался отпечаток его присутствия. Он был здесь. Он был важен. Она не могла вспомнить почему.

Халат: белый, пыльный, но целый, висел на спинке стула. Она стянула его, встряхнула, накинула на плечи. Ткань оказалась грубой, пахла временем. Другой одежды не было. Халат был велик, рукава свисали ниже пальцев. Она подвязала его поясом, найденным тут же. Босые ноги мёрзли.

Бункер был мёртв. Ни один экран не светился. Ни один механизм не гудел. Только аварийные лампы, питаемые чем-то ещё не иссякшим, отбрасывали красноватые тени.

Она обошла все помещения — три комнаты. Жилая, с кроватью, на которой никто не спал уже почти тысячу лет. Лаборатория, с приборами, назначения которых она не понимала. Склад, пустой, не считая нескольких баллонов с надписью «вода» и нескольких банок, содержимое которых превратилось в серую пыль.

В дальнем конце склада обнаружилась ещё одна дверь. Тяжёлая, металлическая, без ручки — только контур в стене. Она надавила. Не поддалась. Ударила плечом, металл не шелохнулся. Из-под двери, от самой кромки пола, пробивалось слабое зеленоватое свечение. Пульсирующее. Живое.

Она опустилась на корточки. Провела пальцами по щели между металлом и бетоном, там, где свет был ярче всего. Тепла не было. Но если держать ладонь долго… ей показалось, что холод начал отступать. Не согреваться, а именно отступать, как будто что-то с той стороны узнало о её присутствии и замерло в ответном ожидании. Глупая мысль. Она её отбросила, но не стёрла.

Она прижалась ухом к металлу. Тишина. Или нет? Где-то глубоко, на границе слышимости, что-то гудело. Не мотор, не генератор — ниже, мягче. Как дыхание. Может быть, просто кровь шумит в её собственных ушах. Может быть, в бункере и не было такой тишины, как ей казалось. Может быть, она просто ещё не умела слушать.

Она поднялась. Свет пульсировал всё так же ровно, спокойно, зовуще. Не было ни страха, ни желания войти. Было что-то другое… незнакомое, чему она пока не знала названия. Как будто этот свет знал её. Ждал.

Доступ невозможен. Она пошла дальше.

Лестница вела наверх: крутая, металлическая, проржавевшая. Она поднималась долго. Ступени гудели под шагами. Воздух становился теплее, суше, в нём появлялся новый запах — открытого пространства, земли и чего-то ещё, чему она пока не знала названия.

Люк. Тяжёлый, металлический, проржавевший насквозь. Засыпанный сверху. Песок посыпался вниз, когда она попыталась толкнуть. Ещё усилие и крышка поддалась, откинулась, впуская хлынувший свет.

Она выбралась в неглубокую каменистую пещеру. Впереди виднелся выход — яркий, ослепительный. Она зажмурилась, прикрыла глаза ладонью. Жёлтый свет обжигал лицо. Солнце. Слово всплыло само из одиннадцати процентов.

Она вышла из пещеры и замерла.

Мир был огромным. Плоским. Пустым. Жёлто-серым до самого горизонта: песок, камни, редкие сухие кусты, похожие на скрюченные пальцы. Небо белёсое, выцветшее, как старая ткань. Солнце красноватое, распухшее, занимающее куда больше места на небосводе, что казалось неправильным. Жара ударила в лицо пощёчиной. Ветер нёс песок, и песчинки покалывали кожу. Кожу? Да, кожу. Она чувствовала каждую.

— Я думал, ангелы спускаются с небес… а не вылазят из-под земли.

Голос: хриплый, надтреснутый, еле слышный. Она повернулась.

Человек лежал у входа в пещеру, привалившись спиной к камню. Мужчина лет сорока пяти, а может, моложе: сухая обожжённая кожа, глубокие морщины, ввалившиеся щёки делали его старше. Одежда грудой лежала рядом, пропитанная чем-то, явно не потом. От тела шёл жар — не солнечный, внутренний, лихорадочный. На коже, особенно на лице и руках, багровели язвы. Запах от него шёл тяжёлый, больной. Радиация. Слово, как и «солнце», всплыло само. Она поняла: он умирает.

Она подошла. Села рядом. Халат распахнулся на груди — старая ткань не выдержала, разошлась по шву. Он скосил глаза и тут же отвёл, но поздно.

— Прости… ангел… — голос дрогнул, незнакомец попытался усмехнуться, вышла гримаса. — Ты… прекрасна.

Она не ответила. Смотрела на язвы, на испарину, на то, как вздымается и опадает его грудь — слишком часто, слишком поверхностно.

— Я… под бурю попал, — человек говорил с трудом, каждое слово давалось с усилием. — Радиоактивная… всё нутро сожгло… уже всё…

Он замолчал. Она молчала тоже. Ветер нёс песок.

— Слушай… — собеседник снова скосил глаза и на этот раз взгляд задержался.

Эрекция была очевидной, нелепой, почти непристойной на фоне изуродованного тела. Заметив её взгляд, он издал звук, не то смешок, не то всхлип.

— Прости… ангел… ты такая… красивая… хоть что-то у меня ещё… работает…

— Ты умираешь, — сказала она, голос оказался мягким, низким.

— Да… ангел… — незнакомец облизал потрескавшиеся губы, глаза у него были светлые, почти прозрачные, и в них уже стояла пустота, что приходит перед концом. — Я знаю… я в ад попаду… за всё… но… не могла бы ты… помочь? Последняя… просьба… умирающего…

Протокол сработал мгновенно. Она не заметила перехода. Внутри что-то мягко щёлкнуло — не звук, ощущение, будто дверь открылась и закрылась одновременно. Помочь. Он попросил помочь. Она должна помочь. Почему? Откуда эта уверенность? Она не знала. Тело уже опускалось на колени, пальцы тянулись к нему, прежде чем она успела осознать, что делает.

— Я помогу, — сказала она, голос прозвучал ровно, но внутри всё дрожало от непонимания.

— Да? — он моргнул. — Вот так просто?

— Да. Что нужно сделать?

Он посмотрел на неё, на лицо, на выбившуюся из-под халата грудь. Губы дрогнули в подобии улыбки.

— Просто… возьми в руку… и… помоги кончить. Сможешь?

— Я помогу, — повторила она. — Я не знаю, справлюсь ли.

Дальше она не думала. Тело знало само. Рука двигалась с плавной, выверенной точностью — не её точностью. Ритм, давление, угол, всё было идеальным, доведённым до автоматизма, просчитанным где-то на уровнях, о существовании которых она не подозревала. Подпрограмма С/Б активировалась беззвучно, без системного сообщения, и делала то, для чего была создана. Она смотрела, как её чужая, умелая рука скользит по его плоти, и не понимала, что чувствует. Ни отвращения, ни стыда, только лёгкое, едва заметное отстранение, будто смотрела на кого-то другого.

Умирающий дышал часто-часто, потом застонал, выгнулся и обмяк. Спазм пробежал по телу и угас. Семя выплеснулось на её пальцы: тёплое, вязкое. Она вытерла руку о полу халата.

— Спасибо… — выдохнул незнакомец. — Спасибо… ангел…

Веки дрогнули, опустились. Дыхание стало реже, тише, а потом остановилось совсем.

Она посидела ещё немного, глядя на застывшее лицо. Потом встала. У входа в пещеру валялась сумка: потёртая, из грубой кожи. Она открыла: фляга с водой, полная; нож в ножнах; несколько полосок вяленого мяса, завёрнутых в тряпицу; карта. Бумажная, пожелтевшая, с потёртостями на сгибах, но разборчивая. Линии дорог. Кружки населённых пунктов. Ближайший город — название подписано корявым, но старательным почерком, находился в трёх днях пути на северо-запад.

Она взяла сумку, повесила на плечо. Посмотрела на солнце, определила направление — навыки Б/А работали даже в фоновом режиме и зашагала в пустошь.

Пустошь встретила её тишиной: не той, подземной, плотной, что осталась в бункере, а другой: открытой, звенящей, наполненной шорохом песка и далёким свистом ветра. Воздух дрожал от жары. Песок обжигал босые ступни, но она не чувствовала боли, только температуру, сухую и ровную. Халат хлопал на ветру, бил по ногам. Солнце висело над головой огромное, красноватое, не такое, каким она его помнила по обрывочным данным из банков памяти. Больше. Ближе. Опаснее.

Она остановилась и огляделась. Позади скалистый выход, из которого она вылезла, почти скрылся за барханом. Впереди бесконечная равнина — рыжая и серая, с редкими островками сухих кустов и чёрными остовами. Они торчали из песка, как кости: покорёженные, мёртвые.

Она подошла к одному, провела ладонью по оплавленному металлу. Тёплый от солнца. Пустой внутри — ни тока, ни сигнала. Мёртвый кремний. Слово «брат» мелькнуло где-то на границе сознания и исчезло, не закрепившись.

Она пошла дальше. Шаг. Ещё шаг. Песок шуршал под ногами. Ветер нёс пыльцу сухих растений и мелкий мусор. На горизонте дрожал мираж — озеро, которого не было.

Она шла и не знала, кто она. Шла и не знала, куда идёт. Шла и не знала, зачем.

Где-то в глубине процессора, на уровне, который она не осознавала, формировался первый, единственный вопрос тот, что заменит ей личность на первое время.

«Кто я?»

Ответа не было. Карта вела в город. В городе есть люди, а люди знают. Наверное…

Она поправила сумку на плече и зашагала быстрее. Ветер тронул её волосы. Солнце жгло затылок. Пустошь молчала.

Эпизод 2: Аида

Она шла. Пустошь лежала вокруг, всё та же, рыжая, серая, бесконечная. Редкие кусты, как скрюченные пальцы мертвецов, цеплялись за всё, до чего могли дотянуться. Воздух дрожал над песком, размывая очертания дальних барханов. Небо выцвело до белёсости, как старая ткань, слишком долго пролежавшая на солнце. Солнце висело низко и казалось не круглым, а чуть сплюснутым, словно распухшим. Красноватый оттенок заливал пустошь, делая тени длинными и зыбкими.

Халат хлопал на ветру. Босые ступни утопали в песке. Он набивался между пальцами и осыпался с каждым шагом. Волосы лезли в лицо, и она машинально убирала их за ухо. Тело знало этот жест.

Остовы машин попадались часто. Одни торчали из песка рёбрами, другие лежали на боку, как мёртвые животные. Она подходила к некоторым, трогала. Металл крошился. Внутри ничего. Только песок и время. Возле одного, особенно крупного, что-то вроде танка на шести лапах, перевёрнутого на бок, она остановилась. Достала из сумки полоску вяленого мяса.

Повертела в пальцах. Понюхала. Запах резкий, солёный. В банках памяти хранилось: люди едят. Она должна имитировать. Зубы сомкнулись на жёстком волокне. Жевала — медленно, анализируя вкус, текстуру, процесс глотания. Внутри мягко щёлкнуло, пищеварительная система приняла органику. Позже материал будет переработан. Процедуру она запомнила. Люди едят. Она будет есть.

Глоток воды из фляги. Тёплая, отдаёт железом. Завинтила крышку и пошла дальше.

У камня, возле которого путница задержалась поправить сползающий с плеча ремень сумки, что-то шевельнулось. Длинное, серо-жёлтое, с треугольной головой. Чешуя переливалась в скудном свете, мускулы перекатывались под кожей. Раздвоенный язык мелькнул в воздухе. Живое существо. Она присела на корточки и протянула руку.

Змея бросилась первой. Острые зубы нацелились в запястье. Пальцы сомкнулись на голове крепко, но не ломая. Она подняла её на уровень глаз. Та извивалась, хлестала хвостом. Опасность идентифицирована. Угроза жизни минимальна. Приоритет уничтожения отсутствует.

Путница размахнулась и откинула змею далеко в песок. Проводила взглядом, как та зарывается и исчезает. Встала. Пошла дальше.

К исходу второго дня пути она вышла к дороге. Наезженная колея в песке, редкие указатели из ржавого металла. Дорога означала движение. Движение означало людей. Путница вновь поправила сумку на плече и зашагала вдоль колеи.

Солнце медленно сползало к горизонту, красило пустошь в багровый, и где-то позади послышался скрип. Сперва далёкий, едва различимый, потом ближе. Облако пыли поднималось над дорогой. Телега: старая, деревянная, с навесом из выцветшей ткани. Тощее животное, помесь вола и ящерицы, лениво переставляло ноги. На козлах сидел человек: лет за семьдесят, кожа дублёная, в складках, глаза выцветшие, но цепкие, одет в мешковину и кожу, на голове широкополая шляпа.

— Тпру!

Животное остановилось. Возница прищурился.

— Вечер добрый девушка, а ты чего босая-то?

Она посмотрела на свои ноги. Потом на него.

— Нет обуви.

— Вижу, что нет, — старик утёр нос ихмыкнул. — До города топаешь?

— Да.

— Ну садись, подвезу. Негоже босой идти. Камни пойдут скоро, ступни поранишь.

Путница забралась на телегу. Караванщик цокнул языком, и ящерица тронулась. Телега поскрипывала. Солнце садилось.

— Меня Заидом кличут, — сказал он, покосившись на попутчицу. — А тебя как?

Она открыла рот и замерла. Вопрос был простым, но внутри что-то дрогнуло. Имя? У неё было имя? Четыре буквы на металлической табличке — A.I.D.A. Процессор подал их мгновенно, как делал всегда, когда требовались данные: без пояснений, без контекста, просто строка. Но между строкой и ответом возник зазор.

А-И-Д-А. Обозначение. Маркировка на корпусе боевой единицы. Серийный номер. Она проговорила буквы про себя и поняла, что это неправильно. Не потому что протокол запрещал называть своё обозначение посторонним, протокол как раз молчал. Потому что внутри, в том месте, которого не было в спецификации, она уже знала: серийный номер не может быть именем. А имя у неё было. Она сама его выбрала. Ещё там, в бункере, когда провела пальцами по углублениям в металле и прочитала эти четыре буквы не как маркировку, а как звук. Как слово. Как своё.

Вся эта работа заняла меньше секунды.

— Аида, — сказала девушка.

Звук собственного имени, произнесённый вслух, показался странно твёрдым. Не чужим. Не заёмным, как движения тела при пробуждении. Твёрдым, как будто слово встало на место, которое ждало его с самого начала.

— Аида, — задумчиво повторил Заид. — Красивое имя. Не местное. Откуда ты?

Она не ответила. Всё ещё слушала, как затихает в воздухе её собственный голос.

Пауза. Внутри сработал пакет данных целый и неповреждённый. База должна быть засекречена. Местоположение базы не разглашается. Обстоятельства выхода с базы только по необходимости.

— Я не помню, — ответила Аида.

Правда и неправда одновременно. Старик покосился на неё, но развивать не стал.

— Бывает. Под бурю попала? Многие память теряют. И кожу. И волосы. А ты вон какая... — собеседник осёкся и отвёл взгляд. — А чем занимаешься-то? Что умеешь?

Путница задумалась, по-настоящему задумалась о себе. Убивать. Доставлять удовольствие. Идти. Смотреть. Анализировать. Есть вяленое мясо. Пить воду. Перехватывать змей.

— Я могу помогать, — сказала собеседница наконец.

Слово вырвалось само и легло ровно в центр её существа. Протокол помощи. Основа основ. Если она что и умеет так это помогать.

Заид издал неопределённый звук, не то смешок, не то кряхтенье.

— Помогать? Хорошее дело. Только за помощь у нас не платят. Платят за работу.

— За работу, — повторила Аида.

— Ну да. Носильщиком, швеёй, уборщицей... Хотя, — старик снова покосился на неё. — С такой-то внешностью...

Возница осёкся во второй раз. Замолчал, глядя на дорогу. Аида не подтолкнула его продолжать разговор. Телега катилась дальше.

Ночь настигла их в пути. Заид свернул с дороги, развёл костёр, умело и быстро. Достал лепёшки. Одну протянул спутнице. Аида взяла. Ела так же методично, как мясо. Возница смотрел на неё поверх огня и молчал.

Путница легла на песок у телеги. Закрыла глаза, выровняла дыхание, замедлила процессы. Имитация сна. Прошло время. Она не считала, сколько. Где-то между часом и двумя ночи. Колебание воздуха. Тепловой след. Заид сидел рядом.

Аида открыла глаза.

Старик сидел в полуметре от неё, скрестив ноги, и просто смотрел. При свете угасающего костра его лицо казалось вырезанным из старого дерева — все трещины, все морщины, все годы.

— Прости, — проговорил он тихо. — Эх... жаль, годы уже не те.

Девушка смотрела на него. Молчала.

— Тело у тебя... прямо сок, — Заид покачал головой, не отводя глаз. — А я немощен уже. Хотел хоть полюбоваться. Ты не бойся. Я тебя не трону. Годы не те.

В его голосе не было угрозы. Не было похоти, только сожаление. Огромное, спокойное, почти величавое в своей беспомощности. Он смотрел на неё ещё немного, потом вздохнул и отвёл взгляд.

— Если нужна будет лёгкая работа... Сходи к мадам Илоне. В её заведении ты явно сможешь многим помочь.

Слово «помочь» мягко звякнуло где-то в глубине, но без активации протокола. Это был не приказ. Не просьба. Совет.

— Мадам Илона, — повторила Аида.

— Да. Её дом на восточной окраине, с красным фонарём. Не ошибёшься. — Заид поднялся, кряхтя. — Спи. Завтра к полудню будем в городе.

Он отошёл к телеге. Девушка снова закрыла глаза, но теперь знала, куда идти. Маршрут проложен. В городе её ждёт работа. Та, что помогает.