Чудотворцы

Высказав все это, из чего Публий не понял и половины, его собеседник уронил голову в объедки и захрапел. Подошедший хозяин, укоризненно заметил:

– Опять нажрался! Таким разбавляй, не разбавляй, все едино. Ему лишь бы найти кого-нибудь, кто будет слушать его бредни. И как только его держат при Храме?

Продолжая убирать со стола, он заметил:

– Хотя, если по правде, он не вовсе дурак и кое-что из его речей не мешало бы услышать и нашим правителям. Думается мне, что ох как не к добру, подался базилевс в Храм, да еще и с таким серьезным эскортом. Как бы не было заварушки.

Доситеос получил свое два обола и, подхватив бесчувственного Агенора под мышки, поволок его куда-то вглубь помещения, ворча себе под нос:

– Имя мое тебе не понравилось, а сам то? Агенор хренов. Да и хозяин твой не лучше, Менелай он, видишь ли.

В это время наверху, в иудейском городе послышался нарастающий шум, превратившийся, постепенно, в непрерывный вой, подобный волчьему, воющий с то нарастающей, то немного затихающей силой. Там, наверху явно что-то происходило и Публий вопросительно посмотрел на трактирщика.

– Доигрались – пробормотал тот и начал лихорадочно запирать вход – Ушел бы ты отсюда, господин. И иди-ка ты лучше в крепость, только там сейчас будет безопасно.

Потом он как-то странно посмотрел на инженера и почти неслышно пробормотал:

– Ну, положим, Йонатан! А что толку?

С холма уже тянуло гарью и еще чем-то, что Публий предпочел не распознавать, оттуда вниз по улице бежали растерянные люди. Послушавшись совета испуганного трактирщика, он поспешил в цитадель, куда уже стекались одинокие сирийские воины вероятно, такие же как и он утренние гуляки. Вместе с ними в крепости пытались укрыться непонятные люди, похоже – местные иудеи, некоторые – с женами и детьми, но стражники их не пускали. Публию удалось беспрепятственно пройти в ворота – стражники его запомнили, наверное, благодаря его италийскому виду. Может, не стоит отпускать бороду, засомневался инженер?

Царь Антиох так и не вернулся в цитадель. Никандр, которого Публий встретил вечером, объяснил ему, что правитель Сирии предпочел ночевать в охраняемом лагере за пределами города, наверное в том, рядом с которым паслись слоны.

– И правильно сделал – ухмыльнулся эфессец – В городе сейчас такое творится! Даже у нас, за стенами, не совсем безопасно.

– Да что случилось-то? – взмолился ничего не понимающий инженер.

– А ты не знаешь? – удивился Никандр – О, славные дела творились нынче в святом городе – тут он хихикнул – Наш великий базилевс, повелитель всего и всех, взял да и повелел принести жертву Зевсу на их иудейском алтаре. Предварительно мы там водрузили статую Громовержца, не слишком большую и не слишком красивую, так, лишь бы позлить местных. А на жертвенник положили догадайся какое жертвенное животное?

Публий отрицательно помотал головой, но сириец и не ждал ответа.

– Свинью! – объявил тот со смехом – Ты только подумай – свинью. Ох, и затейник же наш царь. Ты не представляешь, что тут началось! Похоже было, что мы славно разворошили этот муравейник. Варвары поперли было на нас, но наши гоплиты быстренько стали в позу и нанизали некоторых из них на копья. Это немного охладило их пыл, но, видно, недостаточно.

Тут он показал на троих гоплитов, которым перевязывали раны в углу двора. Еще один пехотинец лежал неподвижно на своем щите, не подавая признаков жизни.

– Принести в жертву Зевсу свинью! – продолжал восклицать Никандр, все время подхихикивая – Надо же было такое придумать! О, Вседержитель, не гневайся на нас! А что? На его месте я бы обиделся. Подумать только, сало вместо мяса! Думаю, что совсем иной дым попер сегодня на Олимп.

Свои вольнодумные речи он прервал неудержимым приступом смеха.

– А что не так со свиньей? – удивился Публий – Хотя и не припоминаю, чтобы в жертву приносили свиней. Как-то привычнее козел или ягненок…

– У них, у иудеев, свиней считают нечистыми и не едят. Хотя не пойму, что в них нечистого. Возьмешь, бывало, этакого поросеночка на руки, и так прямо и хочется его расцеловать в розовый пятачок. А потом приметишь этот же пятачок на тарелке и поприветствуешь его как старого знакомого.

На этом месте Никандр опять зашелся смехом. Инженеру тоже следовало бы оценить юмор ситуации, но он посмотрел на неподвижное тело на щите, на серый дым стелящийся вниз с холма, и ему расхотелось смеяться.

Последующие дни были заняты работой. Правитель, натворив дел на холме, уехал обратно в Антиохию, предварительно отдав пару распоряжений. Эти распоряжения растолковал Публию наместник Аполлоний, прибывший в Ерушалаим из Аскалона. Инженеру следовало укрепить стены цитадели, которую сирийцы называли Хакрой, разрушив при этом стены иудейского города. Именно "при этом", а не "для этого": сирийцы всерьез опасались восстания и не желали, чтобы у повстанцев были какие-либо укрепления.

– Будут жить без стен, как в старые времена на Крите – посмеивался Никандр – Только критян защищало море, а этих пусть защитит их бог.

Задача оказалась не из легких. Стены на холме были возведены в незапамятные времена из того-же подозрительного материала, что и стены Хакры, и Публий уже не сомневался, что этим материалом послужили блоки из обожженной глины и соломы. Но навыки понтифика, знания эллинской науки геометрии и пригнанные с прибрежной равнины рабы делали свое дело – стены Хакры постепенно выпрямлялись и возвышались, а стены Ершалаима оседлали и исчезали, подобно кусочкам льда в кубке с вином в жаркий летний день. По вечерам Публий зачастил в заведение Доситеоса, как, впрочем, и большинство воинов гарнизона. Вода, подаваемая хозяином наверное и вправду была с гор, так как никаких проблем с желудком у него не возникало. Дело в том, что он пил совсем немного, лишь для того чтобы утолить жажду, старательно разбавляя вино. Еще во время учебы в Риме, Публий, по настоянию жрецов, сходил на пару оргий, и это, как жрецы и рассчитывали, на всю жизнь отвратило молодого понтифика от неумеренного поглощения вина и беспорядочного секса. Зато он оценил тушеные бобы с кашей в маринованных виноградных листьях и бараньи ребрышки, подаваемые Доситеосом самым уважаемым гостям. Несколько раз он видел Агенора, но тот был или слишком пьян, или быстро исчезал, бросив на инженера испуганный взгляд.

– Что он тебе наговорил, латинянин? – удивлялся трактирщик – Бежит от тебя так, как будто демона увидел.

Лишь однажды Публий застал слугу Первосвященника в промежуточном состоянии между осторожностью и пьяным забытием. Перед Агенором на столе стоял всего один пустой кувшинчик, а второй он сейчас старательно пытался опорожнить. На инженера он посматривал с подозрением, но все же дал волю языку.

– Я же говорил, не стоит так резко – бормотал он – Кто же поступает столь безрассудно? Предположим, здесь в Ершалаиме, у тебя есть копья твоих гоплитов. А что дальше? В каждую деревню отряд гоплитов не поставишь. Да какая деревня? – он как будто возражал сам себе – Посмотри что в Модиине творится.

– А что там творится? – спросил Публий, не представляющий где находится этот загадочный Модиин.

– А-а! – махнул рукой Агенор – Лучше и не спрашивай. Вот и мой господин в полной растерянности – при этом он почему-то пьяно хихикнул – Хотя он тоже был отнюдь не страж брату своему, Лисимаху4 – закончил он совсем непонятно и еще раз мелко захихикал.

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели, так как иудея совсем развезло.

Гарнизон крепости в эти дни вел беспокойную жизнь. Прибыло небольшое подкрепление, и гоплиты начали совершать вылазки на холм. Вначале Публий думал, что это обычное патрулирование оккупированного города, но оказалось, что он еще не до конца избавился от юношеской наивности. Воины возвращались в цитадель, нагруженные мешками с добром и быстро выяснилось, что под видом патрулирования идет грабеж зажиточных домов. А однажды он заметил среди добычи, которой хвалились гоплиты, дорогие сосуды, явно не из частных домов. Похоже было на то, что сирийцы разграбили сокровищницу иудейского храма. Нетрудно было предположить, какие эмоции вызывали у туземцев беззастенчивые грабежи: гоплиты нередко возвращались с ранеными, хотя убитых больше не было – эллинских воинов спасала крепкая броня. Зато доставалось филоэллинам из иудеев: их частенько избивали, но случались и погромы, а порой и убийства. Наместник ответил серией казней, спровоцированных несколькими доносами. Все это со смехом рассказал инженеру неугомонный Никандр. Неунывающий сириец был ему симпатичен, но порой способность эфесца веселиться по любому поводу граничила с цинизмом и коробила Публия. Подружился он также с Гордием, кавалеристом под началом смешливого Никандра. Гордий был посерьезней своего командира и не позволял себе скабрезных шуточек, может быть потому, что происходил из старинного эпигонского рода и гордился тем, что его предки сопровождали самого Александра.

Происходящее наверху, на холме не давало самниту покоя, вызывая нелегкие вопросы. Кто он такой? Зачем он здесь, в чужой и непонятной стране, среди странного, чуждого ему народа. Будет ли он убивать иудеев, если ему прикажут? Он ведь не стрелок, не воин, не убийца, а строитель. Но сейчас строитель был более занят разрушением стен, чем возведением новых, а его военная профессия могла быть востребована в любую минуту. Задумываться надолго у него, к счастью не было времени, и все так и тянулось день за днем: разрушение стен, возведение стен и заведение Доситеоса по вечерам. В один прекрасный, а может и не столь прекрасный день, его внимание привлекла суматоха во дворе цитадели. Там бегали воины, нагружали какую-то повозку и явно происходило нечто более грандиозное, чем формирование очередного патруля. Какую еще темную авантюру они затевают, насторожился Публий. Он снова задумался, и было о чем, но тут его мысли прервал знакомый голос, выкрикивающий его имя.

– Эй, инженер, подойди – кричал ему эфессец – Тут есть работенка для тебя.

Публий пошел на зов и в углу крепостного двора приметил две стационарных баллисты явно римской работы и необычного вида “скорпион” на колесах. Последний заинтересовал инженера, ни разу не видевшего многозарядный стреломет. Хитрая конструкция позволяла, судя по всему, выпустить одновременно восемь коротких железных стрел с калеными наконечниками. Стрелы укладывались в желобки и натягивались одной тетивой. Желобки располагались не параллельно, а слегка расходились, так что при выстреле смертоносные "жала" должны были вылетать веером.

– Славная машина – похвалил Публий, проверив натяг тетивы и ход торсионов.

– Вот за нее-то ты и будешь отвечать в походе – приказал Никандр – А эти баллисты оставь, они нам не понадобятся, мы не собираемся штурмовать крепостные укрепления.

– Собираетесь отбивать наскоки кавалерии или воевать против фаланги?

– Фалангу такое вряд ли остановит – засомневался Никандр – Натяг слабоват, ему не пробить медный щит. Но мы и не собираемся воевать с фалангой. С кавалерией, впрочем, тоже.

… И, отвечая на незаданный вопрос, поянил:

– Такая штука очень хороша, когда на тебя прет невооруженная толпа. Ты не поверишь, а сам видел как одна стрела пробила двоих. Шинкует мясо, прямо-таки ломтями. Правда нашего прежнего инженера потом зарезали местные. Но он сам виноват, нечего посещать шлюх по ночам и, особенно, в верхнем городе, когда их с избытком хватает здесь неподалеку, и, заметь, даже в дневное время.

Это его так рассмешило, что он согнулся пополам от смеха, а вот Публию было почему-то не смешно. Он представил себе, как ему прикажут выпустить восемь смертоносных жал "скорпиона" в толпу женщин, детей и стариков, и к горлу подступила тошнота. К тому же, он заподозрил, что сирийского инженера зарезали вовсе не из-за женщины. Похоже, он не сумел сдержать свои эмоции и что-то такое отразилось на его лице, потому что Никандр удивленно воскликнул:

– Ты чего это? – и добавил – собирайся, мы сейчас выступаем. Давай, давай, все вопросы потом…

Публий успел только опоясаться мечом и схватить свой шлем, как отряд начал выползать через ворота. "Скорпиона", хоть он и был колесным, погрузили на повозку, рядом с которой, держась за станину стреломета, он и пошел в хвосте отряда. Всего он насчитал четверых всадников, среди которых были Никандр и Гордий, и десятка два гоплитов, которые покидали свои тяжелые щиты на повозку, везущую "скорпиона", но оружия из рук не выпускали. Только свои длинные луки и колчаны со стрелами они доверили вознице второй повозки, груженной также запасом "жал" для "скорпиона", подков, гвоздей и еды. Отряд прошествовал тем-же путем, которым самнит попал в Ерушалаим двумя месяцами ранее, но теперь дорога была пыльной, а солнце жарило немилосердно. К счастью, вскоре упали сумерки, но отряд не замедлил движения, надеясь проделать часть пути по ночной прохладе. К великому удивлению Публия, за городом к ним присоединился один из боевых слонов с тремя погонщиками на нем, возглавив колонну. Дорога продолжала постепенно идти вниз и было ясно, что она разминулась с тропой, по которой Публий поднимался в Ерушалаим. Без солнца было трудно определить направление, но похоже, что отряд двигался куда-то на северо-запад. Никандр подъехал к нему и прокричал сквозь пыль и грохот гоплитских сандалий:

– Идем на Модиин. Ох и повеселимся…

Публий вспомнил слова Агенора, посмотрел на "скорпион" и опять с трудом сдержал позывы желудка – никандрово "веселье" его почему-то не вдохновляло. Ночь прошла в пути, шли и утром, а раскаленный полдень переждали в тени скалы. К вечеру снова тронулись в путь. Дорога все шла и шла вниз, горы кончились и началась равнина с пологими холмами. Кедровые и сосновые леса сменились дубовыми рощами, а потом пошли обработанные поля, на которых уже что-то зеленело. Здесь не было террас, как выше в горах, поэтому фруктовых садов было меньше, зато появились оливки, такие привычные уроженцу южной Италии. Маслины на деревьях были непривычные, мелкие, но Гордий объяснил, что этот сорт дает самое ароматное масло и ценится на весь Восток, хотя до Италии его слава еще не докатилась. Вдалеке виднелись дома, скорее даже низкие хибары с соломенной крышей, зато с каменными, плохо обработанными стенами. Здесь уже можно было увидеть в полях волов, тянущих плуг непривычного для эллинов и римлян вида. Наконец, показался и город, состоящий из таких-же каменных домов, правда под более прочными крышами, среди которых попадались и новомодные – черепичные. Отряд беспрепятственно прошел по главной улице, в которую превратилась дорога, дошел до центральной площади и остановился. Публий огляделся. Небольшую площадь окружали одноэтажные дома с плоскими крышами, а посередине возвышался стереобат – ступеньки – с двумя бессмысленно торчащими колоннами, но без соответствующего храмового здания. Поначалу местных жителей не было видно, лишь за заборами прятались любопытные мальчишки, пришедшие поглазеть на слона.

Гоплиты выстроились в восточной части площади, напротив храма и разобрали свои щиты. Похоже, сирийцы кого-то ждали. И верно, после часа или двух ожидания, на площади появился эскорт из двух конных воинов, десятка гоплитов, богато одетого невооруженного всадника и человека в хитоне на ослике. Когда последний слез с лошади, снял притороченный жезл, водрузил на него венок и молча направился к возвышению, Публий сообразил, что это был "иерей" – жрец одного из эллинских богов. В греческих богах он не разбирался и не мог определить небесного покровителя по атрибутам, но Никандр подсказал ему: "Аполлон". Потом сириец указал ему на невооруженного всадника и прошептал:

– Это Апеллес, доверенное лицо самого наместника. Посмотрим, как он разберется с местными.

Лицо доверенного лица было нахмуренно, и Публий догадался, что разобраться с иудеями, возможно, будет не так просто.

Тем временем на площади начали собираться местные жители. Публий впервые видел иудеев в их одеждах, если не считать Агенора и Доситеоса, которые одевались также как и сирийцы. Местные же иудеи, в отличие от филоэллинов, носили полотняные штаны, но не обтягивающие, как у северных варваров, а свободные, хотя в остальном их одежда мало отличалась от греческой. В хитонах были немногие, причем их хитоны были сплошными, с вырезами, так что нечего было скреплять фибулами. Однако, большинство пришло в туниках – вероятно это была рабочая одежда ремесленников и крестьян. В руках у людей в туниках были рабочие инструменты: клещи, молоты, мотыги и, почему-то, серпы, хотя пора жатвы должна была наступить еще не скоро. На головах некоторых из людей в туниках были головные уборы из причудливо закрученных шарфов. Публий видел такие на полях Греции и Египта и понял, что это было крестьяне, работающие под лучами палящего солнца. Женщин было немного и одеты они были совершенно также, как и в знакомых инженеру городах Эллады и Италии. Если бы кто-нибудь в этот момент спросил Публия, каково его впечатление от иудеев, то он бы отметил первое, что бросалось в глаза: мужчины были бородаты, а женщины красивы.

Иудеи молчали, лишь настороженно поглядывали на жреца, который, следую указаниям Апеллеса расставлял какие-то предметы под кособокими колоннами храма. В одном из этих предметов Публий узнал переносной алтарь-жертвенник. Два гоплита покопались в повозке и вытащили оттуда огромный сверток, развернули его и показали свету деревянную статую. Судя по венку и коряво выполненной лире, статуя должна была изображать Аполлона, однако тот, надо признаться, выглядел не слишком эффектно. Золотистая краска на голове бога солнца изрядно облезла, лира треснула, а положенного ему по статусу лука не было вовсе. Аполлона водрузили на вершину стереобата и он застыл там с неестественной улыбкой на устах. По площади прокатился какой-то ропот, однако быстро затихший. Апеллес осмотрел толпу внимательными глазами, под прищуренными веками, и поманил кого-то ласковым жестом руки. Из толпы вышел иудей, одетый богато и с явным греческим уклоном в одежде: штанов на нем не было, зато он гордо нес богато расшитый передник поверх белоснежного хитона с безупречными складками, а его спину покрывал темно-бурый плащ. Его хитон тоже был скроен по-эллински, из двух полотнищ, скрепленных дорогими фибулами. Надо было думать, что в такую жару он потел неимоверно в своей роскошной одежде, но непохоже было, что это его смущает. Когда носитель великолепной одежды выступил из толпы, его место в первом ряду заступил пожилой иудей примечательной наружности. Он тоже был одет богато, хотя и неброско. Особенно выделялся верхний хитон, не полотняный, как у других иудеев, а льняной. Голова старика была повязана витым шнуром из ткани двух цветов: синего и черного. И этот старик вышел из толпы вслед за щеголем, оттолкнул его не слишком вежливым жестом и первым подошел к чиновнику. Щеголь так и застыл в растерянности, а старик уже смотрел в лицо Апеллесу: он был высокого роста и, хотя стоял на ступеньку ниже, оказался тому вровень. На площади воцарилась тишина, гоплиты, казалось, перестали дышать, иудеи молчали, не фыркали лошади, и лишь один слон пыхтел, перебирая ногами. Наконец, иудей прервал молчание:

– Возрадуйся – сказал он по-гречески, настороженно глядя на Апеллеса.

– Будь счастлив и ты, Маттитьяху5 – приветливо воскликнул тот – Рад видеть тебя здесь.

– Я тоже буду рад, эллин – насмешливо сказал тот, кого назвали Маттитьяху – Если ты пришел с миром.

– Я не только пришел с миром, я принес мир.

– Какой мир? Мир эллинов или мир иудеев? – в голосе Маттитьяху по прежнему слышалась насмешка.

– Оставь свои насмешки, священник – недовольно пробормотал сириец – Мы несем тебе новый мир, мир нашей Великой Сирийской Империи, от Тавра до Нила. И в этом мире не будет ни иудея ни эллина, а будут лишь подданные нашего могучего базилевса Антиоха, послушно выполняющие волю богов. Таково желание нашего царя! Да свершится оно, и ваш иудейский бог встанет как равный в ряду наших богов и ему тоже будут принесены богатые жертвы. Так давай же, во имя нашей будущей дружбы, принеси жертву златовласому Аполлону, а я принесу богатую жертву твоему невидимому богу.

При словах "невидимый бог", Публий вопросительно посмотрел на Никандра, но тот лишь удивленно пожал плечами. К тому же, как заметил инженер, Апеллес явно приврал: его империя не дотягивала до Нила, откуда ее сильно потеснили угрозы Рима. А иудей уже отвечал:

– У нас нет богов, ни видимых, ни невидимых, сириец. У нас есть наш Господь и ему не нужна твоя жертва. Может быть Господь и не отказался бы заключить с тобой союз, прими ты обрезание, но я вижу, что ты еще не готов.

– Обрезание! – усмехнулся тот – Может у тебя и есть что-то лишнее, но я-то дорожу своей крайней плотью.

– Тогда иди с миром – отрезал Маттитьяху и повернувшись спиной к Апеллесу, направился было обратно.

– Стой, Маттитьяху Хашмонай! – закричал тот – Ты что, отказываешься выполнять повеление нашего правителя?

Иудей остановился и медленно, повернув голову вполоборота, отчеканил:

– Много земель, и много народов с великим множеством своих богов населяют империю твоего царя. Но пусть даже все они станут повиноваться ему и оставят веру своих отцов, я, мои сыновья, и мои братья, останемся верными союзу наших предков. Сохрани нас Господь, чтобы мы оставили закон и обеты. Мы не будем повиноваться приказаниям царя и мы не уклонимся от нашей веры ни на шаг, ни вправо, ни влево6.

Пока он говорил, из толпы вышли пятеро молодых мужчин, похожих лицом на иудейского священника, но с иссиня-черными, а не седыми бородами, и Публию стало ясно, о каких сыновьях говорил Маттитьяху. Еще он упомянул братьев, но похоже это был образ речи, потому что несколько мужчин, потянувшихся вслед за пятерыми, не были похожи на ни на них, ни на их отца. Вот только выражение лиц у них было такое же: их лица выражали мрачную решимость. И такую же решимость выражало лицо иудейского священника, когда он встал впереди своих сыновей, образовавших подобие клина у него за спиной.

– Ну что же – с холодным спокойствием сказал Апеллес – Раз ты не хочешь повиноваться нашему правителю, то пусть гнев богов падет на твою голову.

– Я не боюсь ваших богов – так же спокойно отозвался Маттитьяху – Меня хранит мой Господь.

– Ты забываешь, что волю богов исполняют люди!

– Людей мы тоже не боимся!

– Напрасно ты, старик, говоришь за всех. Может быть найдется хоть кто-нибудь послушный царской воле?

При этом сириец вопрошающе взглянул на щеголя, оттесненного иудейским священником. Тот, поколебавшись, подошел к жрецу и принял из его рук ягненка.

– Не стоит это делать, Узия – предостерег его Маттитьяху.

Щеголь, названный Узией, неуверенно посмотрел на чиновника, который покровительно ему улыбнувшись, повернулся к священнику.

– Я слышал, что ты, старик, продолжаешь делать обрезания – строго произнес он – А известно ли тебе, что наш повелитель запретил этот варварский обряд?

– Никто не может запретить союз между иудеем и Всевышним!

– Это мы еще посмотрим – угрожающе сказал Апеллес и, повернувшись к Узии, прикрикнул – Ну что же ты? Режь!

Все время оглядываясь на Маттитьяху, Узия принял нож из рук жреца.

– Узия! – вскричал священник, подавшись к алтарю.

– Я не Узия – неожиданно твердо заявил щеголь, подняв нож – Я – Ясон!

И он сверкнул ножом, но опустить его не успел. Публий поначалу даже не понял, что произошло. Он лишь видел как Маттитьяху неправдоподобно быстро метнулся вперед и сделал неуловимое движение рукой. Узия (а может – Ясон?) изумленно посмотрел на старика и схватился за горло, выронив и нож и ягненка. Из под его рук, судорожно сжатых на горле, вырвались красные струйки, непоправимо испачкав белоснежный хитон. Ягненок тихо заблеял, и только тогда в толпе зашумели, а Апеллес отпрянул назад и гневно заорал гоплитам:

– Убить! Убейте их всех!

Но долго кричать ему не дали… Пятеро сыновей старика внезапно выхватили из-под своих длинных одежд короткие мечи и, бросившись вперед, закрыли отца. Однако он, растолкав их бросился вверх по ступенькам, туда, где стояли чиновник наместника и жрец Аполлона. Маттитьяху двигался удивительно быстро, казалось ему совсем не мешают его длинные, развевающиеся одежды. В руках у него был маленький нож странной формы, наверное тот, которым он зарезал Узию, и этим же ножом он быстро и деловито перерезал горло Апеллесу. И только тогда сирийцы вышли из оцепенения…

С этого момента события начали развиваться быстро и одновременно. Опомнившиеся гоплиты моментально построили "стену щитов", сомкнувшись и выставив вперед копья. Это, скорее всего, сработала сила привычки, потому что такое построение ничего не давало против неорганизованной толпы. Тут, пожалуй, стоило бы встать пореже, успел подумать Публий, но долго размышлять ему не дали.

– Готовься к стрельбе – заорал Никандр и махнул рукой воинам – Ты, ты, ты и ты.

Четверо гоплитом отделились от "стены" и стали быстро и деловито сгружать "скорпиона" с повозки. Толпа уже начала разбегаться и на площади остались шестеро Хашмонеев и десятка два "братьев". Они образовали плотную группу, ощетинившуюся неизвестно откуда появившимися мечами и начали медленно отступать в проулок. "Скорпион" шлепнулся в пыль, и Никандр выкрикнул на едином дыхании: