Рождённая в крови

Глава 9. Настоящее

— Какие у тебя сейчас мысли? — бесцветным голосом спрашивает Элиот, пока его ассистент методично подготавливает подкожный взрывной имплант, известный в протоколах как «Метка Смерти», и компактный трекер-маячок.

Первый по инструкции должны зашить мне в основание шеи, чуть ниже затылка, а маячок — глубоко в мышцу левого предплечья.

Я пристально, не отрываясь, смотрю на профессора. Сегодня на нем нет привычной бесформенной одежды — он облачился в строгий, почти парадный костюм темного покроя. От его воротника удушливо, неестественно сильно пахнет лавандовым парфюмом, что совершенно несвойственно для мужчин его склада. Но сквозь эту цветочную парфюмерную завесу мои новые рецепторы отчетливо улавливают другие, скрытые маркеры: физическую кислятину, застарелую горечь и запах жженого металла. В моей новой сенсорной системе этот химический коктейль означает только одно — ему глубоко, искренне грустно.

Элиота очень легко читать. Сейчас он для меня как открытая книга, напечатанная крупным шрифтом. Достаточно просто смотреть в его сторону, и ты увидишь, что всё, что он чувствует, осязаемыми клеймами припечатано к его лицу.

Мне даже не нужно напрягаться, его намерения и так очень ясны. Он не хочет избавляться от меня. Не хочет передавать меня армейскому командованию. Ему до безумия хочется снова и снова, сотни раз экспериментировать над моим изменившимся телом и пластичным разумом. У него были колоссальные научные планы на этот субъект. И теперь ученому физически больно осознавать, что всего через два часа я навсегда покину этот бокс и перестану быть его личной собственностью.

Моё внимание переключается на ментальный фон его помощника, и я медленно поворачиваю голову к парню. Тот как раз подкатывает к операционному столу инструментальную каталку, на которой ровными рядами разложены скальпели, антисептики, маячок и сам взрывной цилиндр.

Посмотрев на лаборанта в упор, я едва сдерживаю холодную ухмылку от того, что открывается моему восприятию. Этот человек не испытывает ко мне ни грамма страха или научного интереса. Его намерения вообще никак не связаны с институтом. Он страстно, до дрожи в пальцах желает прямо сейчас оказаться в совершенно другом месте. А конкретно — в постели с одной вполне определенной привлекательной женщиной.

Надо же. Я никак не ожидала, что в этих проклятых подвалах найдется хоть кто-то, кто в моем присутствии будет думать не о вирусных клетках, и не о том, как правильнее ломать мою костную структуру.

— Всё полностью готово, — тихо рапортует помощник, отступая на шаг и освобождая оперативную зону для Элиота. Профессор будет лично вживлять оба объекта.

— Хорошо.

Элиот уверенным движением берет с лотка скальпель и делает быстрый надрез на моей левой руке, чуть выше запястья. Густая, темная кровь мгновенно начинает течь по бледной коже, разбегаясь струйками в разные стороны. Никто из мужчин даже глазом не дергает при виде этой неестественной, тягучей жидкости.

Я смотрю не мигая, с холодным любопытством наблюдая за тем, как Элиот берет с каталки титановый цилиндрик маячка и с силой вталкивает его глубоко в рану, раздвигая мышечные волокна. И пока профессор отвлекается на светящийся монитор, чтобы проверить мои жизненные показатели, я своими глазами вижу, как измененные ткани мгновенно реагируют на повреждение. Кожа вокруг разреза начинает стягиваться с едва слышным сухим треском. Через две минуты рана полностью исчезает, словно её там никогда не было. Не остается даже намека на шрам или бледный рубец.

— Ощущаешь маячок в руке? — спрашивает Элиот, фиксируя этот момент в планшете.

— Да.

Он ощущается точно так же, как и утренняя пуля — как твердый, инородный мусор под кожей. Но поскольку это штатный трекер, и никто не собирается извлекать его наружу, через какое-то время мой организм смирится с этим присутствием, и капсула просто обрастет мышечной тканью.

— Теперь нам необходимо ввести основной имплант.

Элиот оценивающе смотрит на мою голову. Он прекрасно понимает, что для доступа к нужной зоне над позвоночником моя текущая поза совершенно не подходит. Им придется полностью освободить меня от фиксирующих ремней и приказать перевернуться на живот.

— Одно лишнее или резкое движение, Мирай, — и ты мгновенно получишь крупнокалиберную пулю в лоб, — предупреждает он. Его ментальное поле подтверждает: он не шутит. Приказ на ликвидацию уже согласован.

Молча киваю. У меня нет ни малейшего намерения устраивать здесь бессмысленный бунт. Пока нет.

Элиот быстрыми движениями расстегивает тяжелые замки ремней с левой стороны стола, а его помощник синхронно проделывает то же самое с правой. До ушей долетают звонкие металлические щелчки — и я наконец свободна от многодневных пут. Пока мужчины были заняты утилизацией креплений, я сделала несколько медленных круговых движений кистями и стопами, разгоняя застоявшуюся ледяную кровь.

— Переворачивайся на живот, Мирай, — сухо командует профессор.

Начиная медленно разворачивать корпус на узком металлическом столе, я краем глаза успеваю заметить, как пальцы Элиота снова перехватывают окровавленный скальпель.

Моё лицо утыкается в холодную, твердую поверхность станины. Жесткие белые волосы мгновенно лезут в глаза и рот, мешая обзору, но я не собираюсь жаловаться на дискомфорт. В этот момент в голове проносится странная, отрешенная мысль: а ведь белый цвет операционных ламп по-своему очень красив.

Одно мгновения тишины и после я ощущаю, как кожу на задней стороне шеи сначала покалывает от антисептика, а затем пронзает острая, ледяная вспышка. Элиот начинает делать глубокий надрез, пробивая уплотнившуюся дерму. Горячая кровь струйками стекает по шее, пачкая подбородок и попадая мне на губы. Острое жжение быстро притупляется, сменяясь глухим онемением, но я отчетливо, до миллиметра чувствую, как внутрь, прямо к основанию черепа, заталкивают холодный металлический имплант.

Капсула с ядом на месте. Маячок в руке. Я полностью готова к передаче.

— Эти длинные волосы только мешают обзору, нужно срезать их под корень, — раздраженно комментирует Элиот, заканчивая накладывать невидимый шов. Помощник в ответ лишь согласно угукает.

— Не смейте! — мой голос звучит гораздо резче и громче, чем я планировала.

Они оба мгновенно замирают над моим телом, и я сама застываю, пораженная собственной вспышкой. Я совершенно не ожидала от себя такой бурной эмоциональной реакции и даже на глубинном уровне не до конца понимаю, почему эти слова сорвались с моих губ. Волосы как волосы, обычный мертвый кератин. Но сама мысль о том, что эти люди прикоснутся к моей голове со своими ножницами и лишат меня этой белизны, вызывает внутри глухую, яростную волну протеста.

Оба исследователя молчат. Никто не решается продолжить манипуляции. Несколько долгих мгновений в стерильном боксе слышно только мерное, электронное пиканье мониторов и наше неровное дыхание.

Наконец Элиот осторожно берет меня за правое плечо и потягивает на себя. Он молча, без слов дает понять, что я могу перевернуться обратно, лицом к ним.

Оказавшись снова на спине, я подсознательно ожидала, что лаборанты опять затянут на моих запястьях фиксирующие стропы, но нет — этого не происходит. Элиот безошибочно считывает мое минутное замешательство и снисходительно отвечает на немой вопрос:

— В этом больше нет никакой технической необходимости, Мирай. Ровно через тридцать минут сюда прибудет генерал со своим сержантом для приема объекта. Ну а пока у тебя есть немного времени, чтобы наконец-то принять нормальный душ и привести себя в порядок. А то выглядишь ты, мягко говоря, неважно.

Здесь он абсолютно прав. На мне по-прежнему надета только казенная белая рубаха до колен, испачканная старой кровью. Никакого белья на мне нет. Волосы сальные, спутавшиеся, грязные от медицинских гелей. Вид у меня действительно отвратительный.

Под пристальным, оценивающим взглядом Элиота мне позволяют самостоятельно подняться на ноги. Когда мои голые стопы впервые за долгое время встречаются с ледяным кафельным полом, по коже мгновенно пробегает крупная волна мурашек, но это физическое ощущение приносит мне странное, дикое удовольствие. Подумать только, целых десять дней я была намертво прикована к этому анатомическому столу. Эти ублюдки даже не удосужились подстелить под мою спину хотя бы какое-то подобие мягкого матраса. О нормальной человеческой кровати я даже не заикаюсь.

— И помни: без каких-либо резких движений в коридоре, — предупреждает профессор, открывая внешнюю панель двери. — Пуля, конечно, теперь тебя не убьет, но шоковый удар на время полностью заглушит все рецепторы. И мыться ты будешь под присмотром, конвойные проследят.

— Хорошо.

Мы выходим из бокса и оказываемся в бесконечно длинном, глухом подземном коридоре. Люминесцентные лампы под потолком ярко освещают серые бетонные стены и тускло поблескивающий черный каменный пол.

Долго шагать нам не приходится. На первом же повороте Элиот останавливается и толкает массивную зеленую дверь. Сначала внутрь заходит он, а следом за ним ступаю я.

Помещение оказывается просторной армейской душевой. По левую сторону тянется длинный ряд открытых кабин со смесителями, чуть дальше установлены фаянсовые раковины и разложены средства личной гигиены. Прямо у входа стоят серые металлические шкафчики для одежды и две деревянные скамьи.

— У тебя ровно пятнадцать минут на всё. Твоя форма лежит там, — профессор небрежно указывает рукой на первую скамейку.

Там обнаруживается плотный прозрачный пакет, внутри которого аккуратно сложена новая одежда. Чуть ниже, прямо на полу, стоит пара тяжелых армейских ботинок моего размера.

— На первой раковине найдешь пасту и новую щетку. Внутри шкафчика, что рядом с зеркалом, лежит расческа и резинки для волос. В первой душевой кабине есть мыло, шампунь и жесткая мочалка.

Элиот еще раз брезгливо осмотрел мою бледную фигуру с ног до головы и коротко усмехнулся:

— Мойся тщательнее, Мирай.

Я оставляю его грубое замечание без ответа.

Мужчина выходит из душевой, со щелчком закрывая за собой дверь и оставляя меня в полном одиночестве. Не теряя ни единой драгоценной секунды, я быстрым движением стягиваю через голову грязную больничную рубаху и швыряю её в корзину для утиля. Затем, разорвав пакет, вытаскиваю плотное нижнее белье, глухую черную рубашку армейского кроя и плотные черные брюки из жесткой ткани. Разложив комплект на скамье, я перехожу к первой кабинке и до упора поворачиваю вентиль смесителя.

Вода идет ледяная.

Пока трубы прогреваются, я подхожу к настенному шкафчику у зеркала, дергаю дверцу и забираю оттуда пластиковый гребень и простую черную резинку.

Вернувшись к кабине, я протягиваю руку под струю — вода наконец пошла горячая, над полом начинает подниматься густой влажный пар. Не щадя кожи, я первым делом трижды тщательно промываю шампунем сальные волосы, смывая остатки медицинских растворов, а затем жесткой мочалкой оттираю всё тело от подсохших следов собственной крови.

После душа я насухо растираюсь жестким полотенцем, быстро переодеваюсь в выданную форму, чищу зубы и, тщательно расчесав мокрые пряди, туго перехватываю их на затылке в высокий хвост.

Я вплотную приближаюсь к мутному зеркалу над раковиной. Мои глаза… они ярко-синие, холодные, словно толща замерзшего глубокого озера. Мой разум мгновенно отмечает, что они один в один похожи на глаза того утреннего генерала. Скулы из-за сильной больничной худобы выделяются очень резко, проступая острыми углами, а бледные губы привычно сжаты в прямую, тонкую линию. Чистые белые волосы ровным полотном блестят под лампами.

Внешне я выгляжу изможденной, но при этом совсем молодой.

Сколько же мне лет на самом деле?

Тяжелая дверь душевой распахивается с глухим, сильным ударом. Моя голова инстинктивно поворачивается на резкий шум приближающихся шагов.

Это точно не Элиот. Тот ходит гораздо тише, мягче и плавнее.

— Здравствуй, Мирай, — генерал без малейшего смущения заходит внутрь и скользит оценивающим взглядом по моей новой черной форме. Чувство стыда или элементарный такт у этого человека, судя по всему, отсутствуют напрочь. Он даже не удосужился постучать ради приличия. А если бы я в этот момент еще не успела одеться?

— Генерал, — коротко, сухо отзываюсь я, не двигаясь с места.

— У нас критически мало времени, машина внизу. Мы уже должны быть в пути.

— Куда именно мы направляемся? — спрашиваю я, наконец делая несколько шагов в его сторону и внимательно разглядывая его плотную темную маску.

— В сектор 40. В Столицу, — коротко бросает он и первым выходит в коридор.

Я быстрым шагом догоняю его, подстраиваясь под его широкий военный шаг. Мы целенаправленно идем по переходам в ту часть подземного комплекса, где я еще ни разу не была.

— Скажите, генерал… вы случайно не знаете, сколько мне полных лет? Я просто не успела вытянуть эту информацию из Элиота.

— Двадцать один, — без малейшего замедления или сомнения чеканит он.

— Зачем главному сектору понадобилось забирать меня к себе? Зачем я в сороковом?

Мы начинаем спускаться по крутой бетонной лестнице. Один пролет, второй, третий… Значит, мы уходим еще на три этажа ниже того уровня, где располагались операционные боксы.

— Получишь детальный инструктаж прямо на месте, — холодно отрезает мужчина.

Генерал толкает плечом тяжелую противопожарную дверь, и мы оказываемся в огромном, темном подземном ангаре. Эхо от наших шагов гулко разносится под высокими сводами. Протянув руку во мрак, Лион безошибочно находит рубильник на стене. Металлический щелчок — и пространство мгновенно озаряется рядами мощных прожекторов. Свет выхватывает из темноты контуры нескольких бронемашин, двух тяжелых танков старого образца и шеренгу армейских мотоциклов.

Генерал уверенно шагает к самому дальнему транспортному средству. Массивный черный внедорожник с усиленной подвеской уже ждет нас, тихо поблескивая чистыми стеклами.

— Залезай в кабину, — командует он, привычным движением открывая водительскую дверь.

Я обхожу машину, дергаю тяжелую пассажирскую ручку, запрыгиваю на высокое сиденье и плотно застегиваю ремень безопасности.

Генерал поворачивает ключ в замке зажигания. Мощный двигатель внедорожника отзывается глухим, утробным рыком, и машина плавно трогается с места, направляясь к медленно расползающимся створкам подземных ворот. Яркий, непривычный свет настоящего солнца мгновенно бьет по глазам через лобовое стекло. Внедорожник выезжает по наклонному пандусу наружу, на охраняемую наземную территорию научно-исследовательского института.

Солнечные лучи слепят лицо, я вынуждена сильно прищуриться, из-за чего практически ничего не вижу вокруг, но где-то глубоко внутри я чувствую мимолетный укол чистой радости от того, что наконец-то оказалась на свободе. Если, конечно, мою текущую ситуацию вообще можно назвать этим словом.

Внешние бронированные ворота периметра открываются, и генерал технично вклинивается в редкий поток других военных машин, идущих по трассе. Тишина, повисшая между нами в салоне, кажется почти осязаемой, напряженной. Мои внутренние ощущения при этом остаются странными, непривычными.

Я по-прежнему абсолютно ничего не чувствую от его ментального поля. Никаких эмоций, никаких образов. Для моих экстрасенсорных способностей этот человек — как белый шум. Безупречный блок.

— Скажите, генерал, каков мой официальный статус и что конкретно я должна буду делать в секторе? — снова нарушаю я молчание.

Мужчина протяжно, тяжело вздыхает. Его синие глаза через прорези маски намертво прикованы к разбитому асфальту дороги перед нами. Он отвечает далеко не сразу, выдерживая паузу:

— Для начала ты будешь очень много учиться, — его глубокий голос в закрытом пространстве машины кажется еще более холодным и мрачным. Судя по всему, ему искренне не нравится тратить время на очевидные вопросы подопытной.

Закрыв рот, больше не издала ни одного слова. Откинув голову на подголовник, я просто поворачиваюсь к боковому окну и принимаюсь внимательно изучать унылый пейзаж за стеклом: серую ленту дороги, полузасохшие серые деревья и редкие остовы заброшенных пригородных домов. Многое в этом мире было полностью разрушено войной и вирусом, но кое-какая инфраструктура всё же уцелела.

Мы едем в абсолютном молчании несколько долгих часов. Когда внедорожник делает редкие технические остановки на блокпостах, чтобы заправиться или дать мне возможность посетить уборную, между нами циркулируют исключительно сухие, формальные уставные фразы.

Однообразная картинка за окном не меняется очень долгое время, убаюкивая сознание.

— Мы почти на месте, скоро прибудем, — внезапно разрезает он звенящую тишину салона.

Так оно и происходит. Буквально через несколько миль пути из серого марева перед капотом вырастают колоссальные, монолитные штурмовые ворота. Бетонные стены Столицы кажутся настолько исполинскими и высокими, что из-за них невозможно разглядеть внутреннее устройство города.

Когда машина пересекает условную линию контроля, тяжелые створки за нашей спиной со скрежетом смыкаются, но я практически не фиксирую этот звук, потому что полностью поглощена той невероятной картиной, которая открывается впереди.

Перед моим взором предстают высотные, абсолютно новые здания из стекла и бетона, идеальные ровные дороги, ухоженные зеленые деревья, разбитые парки, чистые искусственные озера и огромное количество благ цивилизации, которые, как мне казалось, этот мир потерял безвозвратно. Сразу видно, что сороковой сектор — это не просто укрепленный пункт. Это полноценная столица и главная цитадель выжившей Америки.

Мы движемся по чистым проспектам еще некоторое время, пока перед бампером не возникают очередные, внутренние ворота охраняемого периметра. Навострив уши, я слышу шорох ткани — генерал небрежным движением достает старый армейский телефон из кармана своей куртки. Его лицо по-прежнему остается плотно скрыто под темной маской.

— Это Лион. Открывай внутренние ворота, — коротко бросает он в телефонную трубку.

Я вижу, как тяжелые заграждения начинают медленно раздвигаться в стороны. Машина снова плавно трогается с места. Внутри этих стен ландшафт резко меняется: здесь стоят аккуратные одноэтажные дома казарменного типа, а прямо в самом центре, в конце главной подъездной дороги, величественно возвышается административное здание, которое заметно выше и массивнее остальных построек. За жилыми домами на горизонте я успеваю заметить уходящие вдаль возделанные поля.

Внедорожник с тихим скрипом тормозит прямо перед центральным крыльцом администрации. Генерал первым глушит двигатель и выходит из машины, коротким кивком приказывая мне следовать за ним.

— Сначала ты по всем правилам поприветствуешь главнокомандующего сектором, а уже после этого я покажу тебе расположение отряда и всё остальное.

Увидев мой кивок, он удовлетворённо хмыкнул.

Первым в массивные двери здания снова уверенно заходит он. Моему взгляду открывается просторный, светлый холл, в глубине которого берет начало широкая двойная лестница, ведущая на верхние уровни. По правую и левую сторону расходятся чистые коридоры, ведущие в другие служебные помещения. Мы не останавливаемся ни на секунду. Генерал без лишних слов указывает мне на ступени.

Мы быстро поднимаемся на второй этаж и заходим в первую же массивную дверь прямо по курсу. Внутри нас встречает просторный, залитый дневным светом рабочий кабинет. Обстановка выглядит образцово-показательно: ровные шкафы с плотными рядами книг, тяжелый письменный стол, стулья для посетителей, аккуратный журнальный столик и пара глубоких кожаных кресел.

За столом я сразу замечаю мужчину. Он выглядит заметно старше меня, но назвать его пожилым нельзя — ему совершенно точно чуть за сорок. На нем надета строгая, идеально отглаженная военная форма высшего командного состава.

Мужчина мгновенно фиксирует наше появление и вежливым жестом руки приглашает нас устроиться в креслах. Отложив в сторону ручку и бумаги, он поднимается из-за стола и присаживается напротив нас, занимая свободное место.

— Рад тебя видеть в добром здравии, Лион, — берет слово мужчина. На его жестком лице на мгновение появляется мягкая, мимолетная улыбка.

Так, значит, его настоящее имя действительно Лион… Запоминаем.

— А ты, надо полагать… — мужчина переводит свой внимательный, цепкий взгляд прямо на меня. Я пытаюсь задействовать свои ментальные радары, но, как и в случае с генералом, не чувствую от него абсолютно ничего. Полная блокировка. — …значит, Мирай. Я уже очень много наслышан о твоих феноменальных показателях в лаборатории Агнуса.

Я не могу считать его скрытые намерения, его разум для меня закрыт.

— Здравствуйте, — ровно выговариваю я.

— Меня зовут Рик, я здешний действующий главнокомандующий Столицы, — он вежливо улыбается одними губами. — А ты отныне… наш новый штурмовой солдат под прямым началом Лиона.

Мне становится по-настоящему интересно устройство этой иерархии, и я задаю вопрос:

— Скажите, если он носит звание генерала, почему в таком случае вы называете его просто командующим отряда?

Рик от души, громко рассмеялся, оценив мою прямоту. Лион же, сидящий в соседнем кресле, не выдал своего отношения ни единым движением тела.

— Скажу тебе кратко, Мирай, поскольку у меня сразу после этого визита запланирована еще одна критически важная встреча. Лион — непосредственный командир твоей новой тактической группы. Вас во всем отряде теперь ровно шесть человек, включая тебя саму. И все вы, без исключения — особенные, модифицированные существа. Лион точно такой же, как и вы, просто он значительно старше, опытнее и прошел через это гораздо раньше. Именно поэтому я принял решение назначить его вашим капитаном. Но для всех остальных регулярных армейских солдат сектора он по-прежнему остается действующим генералом Лионом.

— Я вас поняла, главнокомандующий.

— Ну вот и отлично. Добро пожаловать в сороковой сектор, Мирай. Всё остальное штатное расписание тебе подробно доведет Лион. Он же покажет тебе базу и твое жилое место.

— Хорошо.

— Лион, — Рик поворачивается к застывшему в маске генералу. — Жду тебя чуть позже у себя с подробным техническим докладом по транспортировке объекта. А теперь, если вы меня извините, я вынужден откланяться. Время поджимает.

Я и Лион синхронно киваем в знак уважения. Мы оба молча наблюдаем за тем, как Рик быстро поднимается со своего места, разворачивается и направляется к выходу. Он первым покидает кабинет, оставляя нас двоих.

Генерал Лион медленно встает из кожаного кресла и переводит свои пронзительные синие глаза на меня:

— Идем.

Глава 10. Настоящее

Мы шли долго, почти час. Размеренно миновали монументальные административные здания, тихие улочки, и я даже заметила небольшое уличное кафе. Самое настоящее кафе на территории закрытой военной державы Америки. Всё, что попадалось мне на глаза, заставляло меня мысленно содрогаться — у меня то и дело округлялись глаза, а дыхание то точечно прерывалось, то становилось слишком частым. Все лужайки, ухоженные поля и редкие открытые участки между строениями были покрыты сочной, густой зеленью. Я уже очень давно не видела живую, не зараженную вирусом траву.