Узоры на ковре в детской

Глава 1. Утро

Солнце еще только золотило верхушки деревьев, когда в комнату вошла Марина. Каштановые волосы, зеленые глаза и открытое, словно светящееся изнутри лицо – она была похожа на добрую фею из детской книжки, которую читают на ночь.

– Подъем! – голос ее звучал мягко, но бодро. – В детский садик пойдём!

Она подошла к широкой кровати, стоявшей у стены, где под одним одеялом спали четверо девочек. Ласково коснулась плеча каждой, погладила по головам, а затем раздвинула занавески. Комнату залил золотистый свет.

– Ма-ам, – донеслось из-под одеяла сонное, капризное. – Можно еще поспать? Ну мамочка… Может, никуда не пойдем сегодня?

– Просыпайтесь, мои хорошие. Жду вас на кухне, – улыбнулась Марина и вышла, оставив дверь приоткрытой.

В комнате повисла та особенная утренняя тишина, когда сон еще борется с явью.

Старшая, Оксана, открыла глаза первой. Тринадцать лет, а в ней уже чувствовалась та особая стать, которая бывает у девушек, рано познавших ответственность. Высокая, статная, с копной русых волос и ясным взглядом голубых глаз. Казалось, она старше своих лет – не по возрасту, а по той мудрой серьезности, которая появляется, когда на тебе младшие сестры и негласный отцовский суд. Она молча поднялась и, стараясь никого не разбудить, выскользнула в коридор – в ванную, к воде, которая смывает остатки сна.

Кровать постепенно оживала.

Саша, та, что спала у самой стены, знала узор на ковре лучше, чем таблицу умножения. Пока остальные потягивались, она уже изучала его в сотый раз, чувствуя кожей тепло сестринских тел рядом. Черные, как смоль, вихры торчали в разные стороны, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. «Цыганочка наша», – шутили сестры, но Саша знала: она своя. Чувствовала это каждой клеточкой, той особой интуицией, которой были награждены ее впечатлительная натура. Вставать не хотелось, но мысль о том, что будет, если они опоздают, заставила ее сесть и решительно толкнуть в бок спящую рядом Наташу.

Наталья вздрогнула, но вместо недовольства на лице расцвела улыбка. Голубые глаза, обрамленные длинными ресницами, распахнулись, встречая новый день. Тонкие губы, однако, выдавали характер: мечтательная и легкая, как воздушный шарик, она все же обладала внутренним стержнем. С ней было легко и весело, а мечты у нее были всегда красивыми, словно нарисованными акварелью.

– Наташа! Портфель собрала? – донеслось с кухни.

– Сейчас! – отозвалась девочка, с ужасом представив гору учебников в общем столе.

Марина снова заглянула в комнату, чтобы проконтролировать процесс. Взгляд ее упал на младшую. Ксюша, с золотыми кудряшками и зелеными глазами, лежала под одеялом тихо, как ангел. Но сестры знали: будить ее – целое приключение. Девочка не просыпалась сразу. Ей нужно было время, чтобы вынырнуть из своих ярких снов, и иногда первой реакцией был испуганный порыв куда-то бежать.

Марина присела на край кровати, нежно погладила дочку по голове, поцеловала в теплую макушку.

– Вставай, мой цыпленок… Пойдем блинчики кушать, слышишь?

Из кухни и правда тянуло таким ароматом, от которого даже у самого заядлого сони просыпался аппетит. Девочки, стараясь ступать на цыпочках, чтобы не разбудить отца, потянулись умываться. Дверь в большую комнату была плотно закрыта – там спал он, хозяин, судья и победитель.

Марина хлопотала у плиты. Утро она любила больше всего – это было ее время, время, когда она могла наполнить дом теплом до того, как начнутся заботы и… требования. Сегодня ее немного подташнивало – майское солнце уже с утра пекло немилосердно, и токсикоз давал о себе знать. Она положила руку на еще плоский живот. Мальчик? Может, хоть теперь все наладится? Муж будет доволен, и станет чуточку легче дышать…

– Оксана! Поела? Иди причесываться.

В прихожей у большого зеркала Марина взяла в руки расческу и ленты. Через пять минут на тугой косе старшей дочери уже красовались два белоснежных пышных банта. Голубая форма, белый фартук, накрахмаленный воротничок – Оксана была похожа на картинку из журнала «Для тех, кто учится». Марина довольно оглядела свое творение.

– Саша, твоя очередь.

С волосами Саши было мучение. После болезни в детстве у нее появилась странность: она начинала вертеть головой во сне, путая волосы в немыслимые колтуны. Врачи только разводили руками. Родители решили: дочь просто особенная. Стиснув зубы, Саша терпела, пока мама распутывала колтуны и заплетала косички, чтобы увенчать их таким же пышным бантом.

– Мам, а Дружку блинчиков можно? – спросила Саша, когда пытка закончилась.

– Возьми парочку и налей воды.

Саша выбежала во двор, и её топот затих в глубине улицы

Там, за гаражами, возле своей будки, лениво постукивая хвостом по асфальту, лежал большой черный пес. Это был Дружок.

Собаки в этой семье не переводились – заводили их не для радости, а так, чтобы было. Сначала был Шарик: небольшой, лохматый, доверчивый. Он умер внезапно, и кто его разберет отчего – то ли болезнь, то ли соседи постарались, ослепленные завистью или ненавистью к этой как казалось идеальной семье. Смерть Шарика переживали больше девочки. Отец же только помрачнел на пару дней и велел замолчать за ужином, когда разговор зашел о собаке.

А потом он принес сразу двоих. Маленьких, слепых комочков, взятых у каких-то своих знакомых. Как вышло, что он согласился на двух – никто не спрашивал. В доме давно знали: если отец принес, значит, так надо. Собак он любил той тяжелой, мужской любовью, которая не терпит щенячьих нежностей, но требует, чтобы миска была полна, а в будке было тепло.

Одним из щенков и был этот черный Дружок. С первых дней он оказался со странностью: не давал себя тискать, уворачивался от рук, а если кто и тянулся погладить – мог и рыкнуть по-взрослому. Второй была девочка —маленькая, ласковая, сама лезла на колени, тыкалась мокрым носом в ладони, и сестры души в ней не чаяли. Но через пару недель отец решил, что две собаки – это лишнее и отдал маленькую ласковую девочку соседям. Почему оставили угрюмого волчонка Дружка, а не ту, что всем нравилась, – никто не спросил. Спрашивать было бесполезно. Отец решал сам. Всегда сам.

И вот теперь Дружок, завидев тонкую фигурку, заходился громким лаем. Он знал, что это Саша. Другие сестры обходили палисадник стороной – боялись даже взглянуть на пса, который, казалось, сам был под стать главе семейства: такой же угрюмый, неласковый и никого к себе не подпускал. Кроме Саши. Она не боялась. Заходила внутрь, присаживалась на корточки, гладила по жесткой спине, и лай постепенно сходил на урчание. Наполняла миску кормом, меняла воду в миске, и Дружок пил жадно, кося на нее глазом, в котором сквозило что-то похожее на благодарность.

– Пока, мой хороший, я скоро вернусь – шепнула она, коснувшись его теплого уха и побежала обратно, чувствуя себя хранительницей тайны дружбы с этим суровым псом.

Пес проводил ее взглядом и, тяжело вздохнув, улегся обратно, положив голову на лапы

В доме все уже были готовы. Сестры надеялись: может, сегодня повезет? Может, они сами успеют уйти, пешком, через полгорода, с тяжелыми портфелями, но без…

Но скрипнула дверь спальни.

Он вышел тяжелым шагом, хмурый, как туча. Волосы взлохмачены, взгляд исподлобья. Юрий. Георгий Победоносец. В его имени была вся его суть. Победа любой ценой. Первенство во всем. Это требование он предъявлял и к жене, и к детям, и к миру вокруг. Жена должна быть идеальной, дети – отличниками, вещи – качественными. Слабостей он не терпел. Нежности – тоже. Плакать в его доме было запрещено.

– Одежду дай. Сам отвезу, – бросил он жене и скрылся в ванной.

Марина метнулась на кухню – заваривать свежий чай. Девочки рассыпались по углам, делая вид, что ужасно заняты: проверить обувь, собрать сумку, открыть гараж. Все замерли в ожидании: не покажется ли ему, что машина грязная, что нужно срочно загрузить груз, заехать по делам, опоздав в школу. Опаздывать было страшно – учитель хоть и побаивался отца, но двойку поставить мог.

Он снова плохо спал. Головные боли, старые спортивные травмы, мучили его нещадно, делая злым и раздражительным. Иногда он будил детей по ночам, чтобы они массировали ему тело и голову, чтобы хоть как-то ослабить эту боль. Внешне же он был видным мужчиной: высокий, крепкий, спортивный. Его уважали и побаивались в городе. Он был эталоном. И только семья знала цену этому эталону.

Завтракал он молча. Марина суетилась рядом, боясь лишний раз вздохнуть. Для нее его отъезд был облегчением, смешанным с вечным страхом за детей. Сегодня он спешил – ждал клиента в мастерской.

В машину садились молча, стараясь стать невидимками. Но тишина взорвалась, едва мотор завелся.

– Еще раз увижу тебя вне школы! – загремел Юрий, стуча кулаком по бардачку так, что тот жалобно скрипнул. – Кто разрешил выходить за ворота? Ждать меня в школе, ясно?

Оксана сжалась, девочки вдавились в сиденья. Он не бил их— мог только хлопнуть ладонью по лбу, так что искры из глаз, но его взгляд и ядовитые слова ранили больнее любой пощечины. В такие минуты полагалось молчать и смотреть в пол. Тогда был шанс, что гроза минует. И, как это ни странно, они его жалели. Умел он убедить, что все его страдания – ради них, что это они – причина его тяжелой жизни. И Марине он внушал то же: это она «подрезала ему крылья».

За окнами цвели деревья, розовым и белым салютуя весне, но в душной машине этого никто не замечал. Солнце било в стекла, а Юрий сидел за рулем с побелевшими костяшками пальцев, сжатыми на руле.

Школа. Наконец-то. Звонок вот-вот прозвенит. Девочки выскользнули из машины, Ксюша, самая младшая, осторожно, боясь лишним звуком спровоцировать взрыв, прикрыла дверцу. Машина рванула с места. Девочки выдохнули. Впереди был целый день школьной, понятной и безопасной жизни, где оценки «четыре» считались почти позором, но это было не так страшно. Они разбежались по классам, и в их маленькой вселенной на несколько часов воцарился хрупкий мир.

Глава 2. День

Дома их ждала мама. Волшебница. За полдня она успевала переделать гору дел и встречала их на пороге, сияющая, готовая обнять и снять тяжелые портфели.

– Руки мыть! – летело из кухни, и это означало: садитесь есть, скорее!

Марина готовила с любовью, и еда была особенной. Даже под строгим отцовским контролем порций, обед был временем единения. После обеда, когда отец, немного отдохнув, уезжал обратно в мастерскую, квартира преображалась.

– А у Аллы Артемовны Самвел на позорном стуле весь день просидел!– Мама! Мой рисунок на выставку взяли! – А у меня пятерка по русскому! – Мам, Ксюша опять на меня портфель повесила!

Девочки окружили мать, перебивая друг друга, перекрикивая, пересыпая новости с ног на голову. Марина стояла у плиты, чистила картошку, резала зелень, но успевала кивать, ахать, удивляться и смеяться. Она впитывала каждое слово, каждый звук, каждую эмоцию. Это было ее время, ее счастье. Быть матерью, быть нужной, быть центром этой шумной, любящей вселенной.

Когда поток новостей иссякал, наступала небольшая пауза, и девочки выплескивались во двор. Наташа первой оказывалась на улице и звала подруг:

– Азиза! Диля!

Соседские девочки, сестры, тут же откликались. Играли в резиночки, прыгали через скакалку. Марина вышла в палисадник привести в порядок изгородь. Ксюша помогала собирать срезанные ветки. Потом Марина взялась за полив – своего маленького райского уголка, где цвели ирисы, розы и лилии.

– Мам, можно я полью? – подбежала Наташа.

Марина шутливо брызнула в нее водой. Визг, смех. Через минуту все сестры, скинув туфли, носились босиком по мокрой траве, подставляя лица прохладным струям. Вышла соседка Мойра с сыном, и ей досталось. Женщины смеялись, дети визжали, солнечные зайчики прыгали по лужам, по мокрым платьям, по счастливым лицам. Даже строгая тетя Гуля, выглянув на шум, не смогла сдержать улыбки.

– Девочки, уроки! – опомнилась Марина, положив руку на живот. – Папа скоро приедет.

Фраза сработала, как пароль. Дети мигом оказались в доме, вымыли ноги и руки и уже сидели за столом, где их ждали горячие, пышные пирожки с картошкой и беляши с мясом. Казалось, вкуснее их нет ничего на свете. Секрет был прост: в них была вложена вся нежность материнского сердца.

Звук подъезжающей машины отца девочки могли отличить из тысячи, он ехал всегда очень аккуратно, зная каждый сантиметр этой разбитой местами дороги. Машина для него была чем-то очень важным, дорогим, ведь он знал в ней каждую деталь.

Покупая её (Тойота вагон) пару лет назад – он принимал очередной вызов, отремонтировать японскую машину, собственноручно, и переделать все механизмы внутри с правостороннего на левостороннее движение. Он сможет, чего бы это не стоило. И конечно смог. Теперь это было его детище, его гордость.

Глава 3. Юра

Маленький Юра появился на свет в пятьдесят третьем, когда свист пуль давно сменился пением птиц, но тишина эта была обманчивой – слишком многое довелось пережить тем, кто его родил. Третий, поздний, выстраданный, он словно сам фактом своего рождения должен был залечить раны, которые война оставила в этой семье.

Мать его, Зинаида, носившая девичью фамилию Радостнова, была удивительной женщиной. Мудрость в ней уживалась с какой-то девичьей лёгкостью, а крепость духа – с нежностью, которую не смогли убить ни годы лихолетья, ни нужда. В ней всегда горел огонёк – тот самый, что зажигает свет в доме и в душах окружающих. Она любила музыку до самозабвения, танцевала так, что, глядя на неё, хотелось жить, и смех её был редким, но таким тёплым, что согревал в самые хмурые дни.

Константина она выбрала сердцем. Полюбила не за стать и не за достаток, а за глаза, которыми он смотрел на неё, играя на аккордеоне. За его мягкость, за песни, что он пел только для неё, за ту тихую доброту, которая чувствовалась в каждом движении. Мягкий, тихий, с руками, которые умели не только обнимать гармонь, но и чувствовать эту жизнь какой-то особой, нежной хваткой.

А потом была война.

Костя ушёл одним из первых. Прошагал её почти всю, от границы до границы, вдохнул сполна тот ад, который приносит война. Получил звезду героя, починив прямо на поле боя важную машину с орудием. И еще много-много раз был отмечен наградами за мужество и храбрость.

Он вернулся не в сорок пятом, позже. В сорок четвёртом, когда до победы оставался какой-то год, осколок нашёл его ногу. Ранение, плен, лагерь для военнопленных – и чешский врач, военврач, такой же пленник, который сделал то, что должен был сделать: ампутировал, чтобы спасти жизнь. Без наркоза, без надежды, в бараке, пропахшем смертью.

Он вернулся из плена, без ноги, с душой, искалеченной так глубоко, что это не могли скрыть никакие костыли. Сломленный, потерянный, с глазами человека, заглянувшего в такую бездну, от которой нормальные люди предпочитают отворачиваться.

Но Зина не отвернулась. Она стала ему не женой – она стала ему опорой, его землёй, его воздухом. Всей своей нерастраченной силой, всей своей любовью она делала одно – возвращала его к жизни. День за днём, час за часом.

А когда родился Юра, она поняла: вот оно. Их общая надежда. Та самая ниточка, которая вытянет, которая соединит разорванное, которая докажет – жизнь сильнее смерти, свет сильнее тьмы.

Юру баловали. Может, слишком сильно, может, слишком открыто. Слава и Нина, старшие, поглядывали на младшего с ревностью, но и с той особенной любовью, какая бывает у детей, рано повзрослевших, к тому, кому позволено оставаться ребёнком.

И Юра этим пользовался. Он рос оторвой и хулиганом, словно в него вселилась вся та жажда жизни, которую у родителей пытались отнять война, голод, потери. Он горел, он бурлил, он не давал никому покоя. На улице его ватага мальчишек слушалась беспрекословно – он был атаманом, командиром, душой компании. Взрослые косились с опаской, но Зина зорко следила: справедливость, которую она вкладывала в сына, не позволяла перейти черту. И он слушал её. Только её. Между ними была та связь, которая сильнее крови, – материнская нить, которую не порвать ничем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.