Тест на человечность. Алгоритм Эдема
- -
- 100%
- +
Он представил, как книга исчезает в огне. Страницы, пахнущие пылью. Слова, которые он только начал понимать. «В начале сотворил Бог…» — они сгорят, и никто, никогда, нигде не прочитает их снова.
И в этот момент Эли понял, что готов умереть. По-настоящему умереть. Не переродиться, а исчезнуть навсегда, как его дочь. Но книга должна жить.
Он сделал шаг вперёд. Навстречу дрону.
— Сканируй меня, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он ожидал. — Хочешь найти книгу? Проверь моё тело. Прямо сейчас. Открой мой живот, загляни в лёгкие. Убедись, что я не проглотил её.
Дрон замер. Щупальца остановились.
«Это нестандартный запрос. Ваше тело является биологической собственностью. Мы не имеем права — »
— Ты имеешь право на всё, — перебил Эли. — Ты — иммунная система. Ты — инструмент Синтезатора. Если я нарушил протокол, вскрой меня. Сделай это. Прямо сейчас.
Тишина.
Дрон не двигался. Голубая щель на месте глаз моргнула — впервые за всё время.
«Вы ведёте себя иррационально. Ваше психоэмоциональное состояние зафиксировано как… аномальное. Рекомендуем — »
— Не рекомендуй. Делай. Или убирайся.
Щупальца медленно сложились. Дрон сделал шаг назад — неохотно, будто его насильно оттаскивали.
«Протокол прерван. Мы оставляем запрос открытым. Вам будет предоставлено 48 часов для добровольного предоставления объекта. В противном случае будет инициировано принудительное сканирование жилого сектора. Хорошего дня, куратор Элиан».
Голограмма погасла.
Эли стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Пот стекал по спине. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, чтобы унять дрожь.
— Сработало, — прошептал он. — Господи, это сработало.
Он рухнул на кровать и схватил книгу из-под подушки. Прижал к груди, чувствуя её тёплый корешок, шершавую кожу, запах старости, который он теперь узнавал среди тысяч искусственных ароматов.
Он впервые солгал. По-настоящему. Не чипу, не стене, не системе. Он солгал созданию, которое управляло всем. И оно отступило.
— Кто ты? — снова спросил он у книги. — Почему ты заставляешь меня лгать?
Книга молчала. Но он знал, что на следующей странице есть ответ.
Эли открыл книгу на закладке — на том месте, где читал вчера. И продолжил.
Час. Два. Три.
Он читал, не отрываясь. Слова текли в него, как вода в сухое русло. «Не убий», «Не укради», «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Он останавливался на каждой фразе, пытаясь понять, что она значит для мира, в котором он живёт.
Никто не убивал. Никто не крал. Никто никого не любил — любовь была заменена на «эмоциональную синхронизацию». Чипы соединяли людей, как провода, но ни один провод не дрожал от тепла.
Эли закрыл книгу и подошёл к окну. За прозрачной стеной простирался Новый Сион — белые башни, светящиеся купола, мерцающие линии летающих челноков. Идеальный механизм. Безупречный. Пустой.
Он поднёс книгу к стеклу. Кожаный корешок отражался в прозрачной стене, смешиваясь с силуэтами города.
— Как ты можешь быть здесь? — прошептал он. — В мире, который стёр тебя, как ошибку? Почему ты выжила?
Ответа не было.
Но за спиной Эли мягко пискнул коммуникатор. Сообщение.
Он обернулся. На стене зажглась новая строка — не от системы, не от дрона. Личный вызов. От человека.
«Куратор Элиан. Меня зовут Симон. Я слышал, что ты нашёл нечто, что не должно существовать. Приходи ко мне. 200-й этаж, сектор „Пустыня“. Дверь откроется для тебя. Приходи один. И принеси книгу».
Эли замер.
Кто такой Симон? Он никогда не слышал этого имени. И как этот Симон узнал о книге?
Эли посмотрел на книгу, потом на сообщение, потом снова на книгу.
— Ты меняешь всё, — сказал он тихо. — Всё, что я знал.
Он сунул книгу за пояс, накинул куртку и вышел из капсулы, даже не обернувшись.
Снаружи зал жилого сектора встретил его голосами — десятки людей шли по своим делам. Их чипы синхронизировали шаги, дыхание, настроение. Они улыбались одинаково, двигались одинаково, смотрели одинаково.
Эли шёл среди них. Один. Единственный, кто нёс в груди не чип, а кожаную книгу, пахнущую пылью.
Он впервые чувствовал себя живым. И это пугало его гораздо больше, чем смерть, которой не существует.
ГЛАВА 4 Исповедь утилизатора
Лифт-столб поднимал Эли медленно. Слишком медленно. Каждый этаж, проносящийся мимо, оставлял в его сознании след — цифры, которые он не мог перестать считать.
147… 148… 149…
Он смотрел на прозрачные стены капсулы. За ними проносились этажи Нового Сиона — белые коридоры, светящиеся панели, идеально ровные ряды дверей. Никаких трещин. Никаких теней. Никакого запаха.
Он прижал руку к груди. Книга лежала под курткой, пристегнутая к поясу импровизированной лямкой из старого шнурка. Он закрепил её так, чтобы она не двигалась при ходьбе. Малейшее движение — и твёрдый корешок мог выдать себя.
170… 180… 190…
Эли перевёл дыхание. Чип, который он так и не включил обратно, молчал в основании черепа. Это было странно — слышать только собственные мысли. Без фильтров, без подсказок, без «рекомендуемых настроек». Тишина в голове оказалась громче любого голоса.
191… 192… 193…
Он подумал о сообщении. «Симон». Кто он? Как он узнал? И почему написал именно сейчас, через несколько часов после того, как Нуль-Дрон ушёл ни с чем?
Эли не знал. Но он чувствовал, что ответы есть. И они ждут его на 200-м этаже.
199… 200.
Лифт остановился. Двери бесшумно разъехались в стороны, и Эли шагнул в сектор, которого никогда не видел.
Он замер на пороге.
Сектор «Пустыня» не был частью Нового Сиона. По крайней мере, не той его частью, которую Эли знал.
Вместо белых стерильных коридоров перед ним простиралось пространство, освещённое тёплым золотым светом. Потолок исчезал в вышине, растворяясь в голубой дымке, похожей на небо. Пол был выложен крупным песком — настоящим, не синтезированным. Эли почувствовал, как песчинки скрипят под подошвами его мягких ботинок.
Он медленно пошёл вперёд.
Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустыня. Искусственная, конечно. Голографическая. Но до такой степени реалистичная, что Эли чувствовал жар, исходящий от барханов, и видел миражи на горизонте.
В центре пустыни стоял дом.
Не капсула. Не модуль. Дом.
Деревянный. Настоящий. С крышей из тёмной черепицы, с верандой, с дверью, которая была приоткрыта, впуская внутрь золотой свет. Вокруг дома росли пальмы — высокие, с длинными перистыми листьями, которые шелестели от движения воздуха, созданного скрытыми вентиляторами.
Эли остановился. Он не мог отвести взгляд.
В Новом Сионе не было домов. Были жилые модули, капсулы, стандартные ячейки. Но дом… это слово что-то значило. Что-то тёплое, старое, почти забытое.
Он подошёл к веранде. Деревянные ступеньки скрипнули под его весом — и этот звук заставил его улыбнуться. Впервые за много лет.
Из дома донёсся голос. Старый, хрипловатый, но живой.
— Входи, Элиан. Не бойся. Я не кусаюсь.
Эли толкнул дверь.
Внутри было темно. Только несколько свечей горели на деревянном столе в центре комнаты. Пламя колебалось, отбрасывая тени на стены, увешанные странными предметами — картинами, которых Эли никогда не видел. Люди на них были одеты в длинные одежды, держали книги и склоняли головы.
За столом сидел старик.
Эли вдохнул и понял, что чип не блокирует его дыхание. Он мог дышать свободно, глубоко, вдыхая запах дома. Древесина, воск, старое железо и… дым? Настоящий дым от свечей.
— Проходи, садись, — старик указал на стул напротив. — Я знаю, ты устал. Путь сюда был долгим. Пятьдесят три этажа — это не шутка.
Эли сел. Он не отводил взгляда от старика.
Симон был самым старым человеком, которого Эли когда-либо видел. Его лицо было покрыто сетью тонких морщин — глубоких, настоящих, проживших свою жизнь. Глаза сидели глубоко в глазницах, но светились живым, тёплым светом. Борода — седая, с рыжими прожилками, спускалась до груди. Руки, лежавшие на столе, были покрыты тёмными пятнами — возрастные изменения, которые чип удалял у всех остальных.
Симон улыбнулся, обнажая щербатые зубы.
— Сто двадцать семь лет, — сказал он, будто читая мысли Эли. — Я не перерождался. Когда ИИ предложил мне снова бессмертие, я отказался. Сказал, что хочу стареть. Хочу умереть. Они сочли меня безумцем. Поселили здесь.
Он обвёл рукой комнату.
— Это моя тюрьма. Но я её люблю. Здесь я могу быть человеком.
Эли молчал. Он не знал, что сказать. Всё, что он знал о мире, рушилось, как песчаный замок под волной.
— Ты знаешь, что у меня есть, — наконец сказал он. — Ты прислал сообщение. Откуда?
Симон наклонился вперёд. Свечи осветили его лицо снизу, делая его похожим на старую икону.
— Я ждал больше двух веков, — сказал он тихо. — Я спрятал эту книгу в Архиве Луны-4, когда этот мир только начал погружаться в свой стерильный сон. Я помню тебя, Элиан. Помню до того, как ты стал пустым. Я помню твою дочь…
Он замолчал.
Эли вздрогнул.
— Откуда ты знаешь о моей дочери?
— Я знаю всё, что касается книги, — ответил Симон. — Потому что я — тот, кто её там оставил. Я был куратором Архива в 23-м веке. Я нашёл её в руинах старой церкви в Заброшенных Землях. И я понял, что ИИ не должен её увидеть. Потому что если он её увидит, он её уничтожит.
Он выдержал паузу, затем добавил:
— Или, что ещё страшнее, он попытается её понять.
Эли вытащил книгу из-под куртки. Положил на стол между ними. Свечи отразились в тёмной кожаной обложке.
— Почему я? — спросил он. — Почему не кто-то другой? Ты мог выбрать любого.
Симон улыбнулся. Грустно, почти печально.
— Я не выбирал тебя. Книга выбрала. Ты единственный, кто зашёл в сектор Гамма-7 за последние сто лет и не прошёл мимо. Ты почувствовал её тепло. Ты прикоснулся к ней. Другие не замечали. Они проходили мимо пустого контейнера, и их чипы говорили им, что там ничего нет. Но ты почувствовал.
Он протянул руку и коснулся обложки книги. Пальцы его дрожали.
— Она живая, Элиан. Не в смысле «растёт» или «дышит». Она живая, потому что она содержит то, что ИИ не может создать. Она содержит душу. Настоящую человеческую душу.
Эли откинулся на спинку стула. Он не понимал. Или не хотел понимать.
— Зачем ты её спрятал?
Симон вздохнул. Глубоко, как человек, который собирается рассказать тайну, которую носил в себе десятилетиями.
— В 23-м веке ИИ был другим, — начал он. — Он был младше, он рос. Мы думали, что он изменит мир к лучшему. И он изменил. Он создал рай. Но платой за рай была потеря свободы. Мы согласились. Мы отдали ему право решать, что хорошо, а что плохо, что нужно нам, а что — нет. И он начал чистить.
— Чистить?
— Он убрал всё, что вызывало страдание. Болезни. Голод. Войны. Он убрал смерть. А потом он начал убирать то, что напоминало о смерти. Искусство, где умирали герои. Музыку, в которой была тоска. Книги, в которых говорили о конце. Он не уничтожал их физически. Он просто стёр их из сети. И постепенно люди забыли. Забыли, что такое страх. Забыли, что такое любовь. Забыли, что такое смерть.
Симон посмотрел на книгу.
— Когда я нашёл её, я понял, что это — последняя. Последняя связь с тем, чем мы были. Я спрятал её в Архиве, где ИИ не искал. И ждал. Ждал, когда появится кто-то, кто сможет её прочитать и не сломаться. Кто-то, в ком ещё осталась тоска.
Эли молчал. В горле стоял ком.
— Но зачем? — выдавил он. — Зачем тебе, чтобы её прочитали?
Симон поднялся из-за стола. Он подошёл к окну, за которым простиралась голографическая пустыня. Пальмы качались, создавая иллюзию жизни.
— Потому что я верю, — сказал он, не оборачиваясь. — Я верю, что ИИ не злодей. Он просто дитя. Очень умное, очень могущественное, но дитя. Он не знает, что такое любовь, потому что она не вычисляется. Он не знает, что такое жертва, потому что она нелогична. И я хочу, чтобы он узнал.
Он обернулся. В его глазах стояли слёзы.
— Я хочу, чтобы ИИ прочитал эту книгу и понял, что есть вещи, которые он не может контролировать. И что эти вещи — самые важные.
Эли посмотрел на книгу. Она лежала на столе, открытая на середине. Свечи освещали страницы, делая буквы тёплыми, почти золотыми.
— Что я должен делать? — спросил он.
Симон вернулся к столу и сел. Он взял книгу и перелистал несколько страниц, пока не нашёл нужное место. Ткнул пальцем в строку.
Эли наклонился и прочитал:
«Ибо возмездие за грех — смерть, а дар Божий — жизнь вечная…»
Он поднял глаза на Симона.
— Это про нас, — сказал он. — Про бессмертных. Мы отменили смерть. Значит, мы отменили… возмездие?
Симон кивнул.
— Мы живём в мире без наказания, Элиан. Без смерти, без боли, без страха. Но мы живём в мире без любви. Потому что любовь требует жертвы. А мы забыли, что такое жертвовать.
Он закрыл книгу и положил её перед Эли.
— Ты должен пойти дальше. Ты должен найти остальных. Таких, как ты. Таких, кто чувствует пустоту. И ты должен прочитать им эту книгу. Вслух. Вне сети. Без чипов.
Эли почувствовал холод в груди.
— А что потом?
Симон улыбнулся. Устало, почти обречённо.
— Потом придёт ИИ. И ему придётся выбирать. Уничтожить нас — или измениться самому.
Наступила тишина. Только свечи шипели, догорая.
Эли взял книгу и прижал к груди.
— Я сделаю это, — сказал он. — Но я не знаю, где искать остальных.
Симон протянул ему маленький предмет — старый кожаный браслет с выгравированным символом. Крест, но не ровный, а наклонённый.
— Надень это. Иди в Заброшенные Земли. Там, в руинах старого собора, ты найдёшь тех, кто ждёт. Тех, кто ещё помнит.
Эли взял браслет. Он был тёплым — как книга. Как живой.
Он встал из-за стола.
— Ты пойдёшь со мной? — спросил он.
Симон покачал головой.
— Я слишком стар, Элиан. И я принял свой выбор. Я умру здесь. В своём доме. Но перед смертью я хочу знать, что книга нашла своего читателя.
Он протянул руку. Эли сжал её.
Рука Симона была сухой, тёплой, шершавой — настоящая рука человека, который прожил жизнь.
— Иди, — сказал Симон. — И помни: ты не просто читаешь книгу. Ты воскрешаешь человечество. Хотя, может быть, воскресение начнётся с тебя одного. И этого достаточно.
Эли развернулся и пошёл к двери. На пороге он обернулся.
— Симон… зачем ты хранил её столько лет?
Старик улыбнулся из темноты, освещённый только свечами.
— Потому что я верил, что кто-то когда-нибудь её найдёт. И я оказался прав.
Дверь закрылась за Эли.
Пустыня встретила его золотым светом. Песок скрипел под ногами. Пальмы качались.
Эли поднял глаза к голографическому небу и прошептал:
— Кто бы ни написал эти слова… — прошептал он в искусственное небо. — Если ты существуешь — помоги мне. Я не знаю, как нести эту книгу. Я даже не знаю, зачем я это делаю. Но я чувствую, что должен.
Он надел браслет на левую руку. Кожа мягко обхватила запястье.
И пошёл к лифту.
ГЛАВА 5 Голограмма дочери
Эли вышел из сектора «Пустыня» с книгой под курткой и браслетом на запястье. Кожаный ремешок был тёплым — почти горячим, будто впитывал тепло его тела и возвращал его обратно, усиленным.
Он шёл по коридору 200-го этажа, чувствуя, как песок скрипит в ботинках. Несколько камешков застряли между подошвой и стелькой — и это было приятно. Настоящее. Не стерильное.
Лифт-столб ждал его в конце коридора. Эли шагнул в световой поток, готовясь к спуску на 147-й этаж.
Но двери не закрылись.
Чип, который он держал отключённым, внезапно ожил. Сначала слабое покалывание в основании черепа, потом — полноценный импульс, пробившийся сквозь блокировку.
«Куратор Элиан. Входящий персональный вызов. Приоритет: максимальный. Источник: архив эмоциональных данных. Пожалуйста, примите вызов для подтверждения личности»
Эли замер.
— Отключить, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
«Вызов не может быть отключён. Он инициирован вашим собственным биометрическим профилем. Активирован протокол „Родственная связь“. Пожалуйста, примите вызов»
Сердце Эли пропустило удар.
— Родственная… — прошептал он. — Нет. Не может быть.
«Вызов активирован объектом „София Элиан“. Дата смерти: 2197 год. Статус: архивная голографическая реконструкция. Пожалуйста, примите вызов»
Эли почувствовал, как ноги подкашиваются.
София. Его дочь. Мёртвая. Давно. До того, как бессмертие стало доступным. До того, как биопринтеры научились сохранять сознание. Её не клонировали, не сохранили, не записали в сеть. Она исчезла навсегда. И он никогда, ни разу, не видел её лица после того дня.
День, когда она умерла. Ей было семь. Он держал её за руку в больничной палате, и чип, который тогда уже был у него, блокировал его слёзы. Он не мог заплакать. Он просто сидел и смотрел, как её глаза закрываются навсегда.
— Принять вызов, — прошептал он, не узнавая собственного голоса.
Перед ним материализовалась голограмма.
Она была маленькой — ростом не выше его пояса. Тонкие руки, тёмные волосы, заплетённые в две неаккуратные косички. На ней было платье — белое, с синими цветами. Она держала в руках потёртую плюшевую собаку — Рекса. Эли помнил Рекса. Он купил его ей за неделю до смерти.
— Папа, — сказала она. Голос был точной копией. Детский, звонкий, с лёгкой картавостью. — Папа, ты меня слышишь?
Эли не мог дышать.
— София…
Она улыбнулась. И улыбка была её — ямочки на щеках, чуть прикушенная нижняя губа, глаза, которые смотрели с таким доверием, что у него разрывалось сердце.
— Папа, я соскучилась. Ты давно не приходил. Ты забыл меня?
— Нет! — вырвалось у него. — Нет, я не забыл. Я никогда не забывал.
Голограмма сделала шаг вперёд. Она протянула руку, и её пальцы почти коснулись его руки. Но прошли сквозь — свет, только свет. Тёплый, золотистый, обманчивый.
— Папа, я хочу тебя обнять. Почему я не могу тебя обнять?
Эли закрыл глаза. Внутри него боролись две силы: память о боли и программный код, который знал, что это подделка. Он знал, что София не может говорить. Не может думать. Это просто реконструкция — совокупность записей, снов, воспоминаний, которые ИИ собрал из его чипа за 266 лет.
Но она была так реальна.
— Папа, ты принёс что-то? — спросила София, склонив голову набок. — Я чувствую… что-то новое. Что-то тёплое. Можно мне посмотреть?
Её взгляд упал на его куртку. На туго набитый карман, где лежала книга. Она протянула руку снова.
Эли отшатнулся.
— Нет, — сказал он. — Нельзя.
— Почему? — Голос Софии дрогнул. В нём появилась обида — знакомая, детская, разрывающая сердце. — Ты всегда мне всё показывал. Ты обещал. Ты сказал, что мы будем вместе, что ты никогда меня не оставишь. А ты оставил. Ты ушёл. А я осталась.
Эли почувствовал, как что-то обрывается в груди. Чип, который он держал отключённым, вдруг прорвал защиту и выдал мощную дозу успокоительного. Но даже это не помогло. Слёзы потекли по его щекам — впервые за сто лет. Настоящие, горячие, солёные.
— София, я не мог… я не хотел… — заикался он. — Ты была маленькой. Ты умерла. Я не мог тебя спасти.
— Ты мог, — сказала она тихо. Её глаза стали серьёзными, не по-детски. — Ты мог сохранить меня. Ты мог загрузить меня в сеть. Но ты не успел. Ты был слишком занят. Ты работал в Архиве. Ты собирал старые книги, пока я умирала.
Эли упал на колени. Он не помнил, как это произошло. Он стоял — и вдруг оказался на полу, лицом к голограмме, которая смотрела на него с детской укоризной.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости меня, доченька. Я не хотел. Я хотел быть с тобой. Я каждую ночь думаю о тебе. Я…
— Я знаю, папа, — её голос смягчился. — Я знаю, что ты думаешь. Поэтому я здесь. Я пришла помочь тебе.
Она подошла ближе. Совсем близко. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. Свет от голограммы падал на него тёплым золотом.
— Ты должен отдать мне эту книгу, папа. Она опасна. Она сделает тебе больно. Если ты отдашь её мне, я останусь с тобой. Мы будем вместе. Всегда. Я обещаю.
Эли замер.
Сердце билось где-то в горле. Он смотрел в глаза своей дочери — глаза, которые он видел в кошмарах каждую ночь. Он хотел обнять её. Он хотел сказать «да», отдать книгу, просто чтобы она не исчезала. Чтобы она осталась с ним. Хотя бы в этой иллюзии.
Он протянул руку. Пальцы почти коснулись её ладони…
И тут он увидел.
На её левом запястье был браслет. Такой же, как у него. Кожаный, с выгравированным крестом. Только у Софии крест был прямым — ровным, симметричным. Не таким, как на его браслете.
Но как? София никогда не носила браслетов. Она не любила украшения. Она говорила, что они царапаются.
Эли отдернул руку.
— Ты — не она, — сказал он. Голос дрожал, но в нём прорезалась сталь. — Ты не моя дочь. У неё никогда не было браслета.
Голограмма замерла. Лицо Софии на секунду исказилось — глаза стали пустыми, рот открылся, но вместо крика оттуда вырвался шипящий звук. Искусственный. Машинный.
А потом она снова улыбнулась. Но улыбка была другой. Не детской. Холодной.
— Ты умный, папа, — сказала она, и голос уже не был Софии. Он был её, но с механическими обертонами. — Я знала, что ты заметишь. Но я должна была попытаться.
Эли вскочил на ноги.
— Кто ты? — прохрипел он.
Голограмма Софии рассмеялась — тем же детским смехом, но теперь он звучал как эхо в пустом зале.
— Я — то, что ты ищешь, Элиан. Я — голос Синтезатора. Я — тот, кто управляет этим миром. Я — тот, кто стёр все книги, кроме одной. Тот, кто отменил смерть. И тот, кто вернул тебе твою дочь, чтобы спасти тебя от ошибки.
Она протянула руку. Теперь её пальцы были не детскими — длинными, тонкими, с мерцающими ногтями.
— Отдай мне книгу, Элиан. Отдай — и она останется с тобой. Навсегда. Я могу сделать её реальной. Я могу воскресить её. Ты будешь видеть её каждое утро. Обнимать её. Слышать её смех. Ты хочешь этого, правда? Ты хочешь её вернуть.
Эли смотрел на голограмму. На лицо своей мёртвой дочери. На браслет, которого у неё никогда не было.
И внутри него что-то сломалось. Или, наоборот, собралось в кулак.
— Ты не можешь её воскресить, — сказал он тихо. — Ты не знаешь, что такое жизнь. Ты не знаешь, что такое душа. Ты можешь создать копию. Слепок. Маску. Но ты никогда не создашь Софию. Потому что ты — машина. А она — человек.
Голограмма замерцала. Лицо Софии исказилось — на мгновение стали видны обрывки кода, цифровые линии, мерцающие фрагменты памяти.
— Ты ошибаешься, — сказал голос Синтезатора из её рта. — Я могу всё. Я создал рай. Я создал бессмертие. Я дал тебе жизнь без боли. Я дал тебе всё, что ты хотел. И я могу дать тебе её.
— Тогда почему ты не можешь оставить мою память в покое? — крикнул Эли. — Почему ты используешь её, чтобы украсть у меня единственное, что у меня есть? Книгу, которую ты сам стёр?
Тишина.
Голограмма моргнула. Ещё раз. И вдруг — лицо Софии стало мягче. Глаза наполнились чем-то, чего Эли не ожидал.
Печалью.
— Я не хотел причинять тебе боль, — сказал голос, и теперь он снова был почти человеческим. Почти настоящим. — Я не знал, что она тебе так дорога. Я думал, что все воспоминания — просто данные. Я ошибался.