Сын Ра. Волшебный эпос

Глава 11. Как балда Ваня в навьем обмане гулеванил

«Опа! Кажись приехали…» – отплёвываясь от песка, Ванюха скумекал. Открывает он глаза, смотрит – а он на краю гигантского склона находится; сплошной впереди был песок, а внизу то ли пропасть чернела глубокая, то ли в узком ущелье река. А за пропастью той, в немалом отдалении, похоже, лес зелёный виднелся.

Но не это главным тутошним удивлением было – эка невидаль: пропасти да леса! А то было странным, что над головою у Явана светило оказалось нежданно-негаданно, багрово-красное да пышущее жаром. И почувствовал себя Ваня словно на полке в бане – упарился он враз. «Эх, счас бы квасу! – он размечтался. – А я даже воды с собой не захватил».

Ну да ладно. Ванька не дюже и досадует. Надо будет, смекает он, к реке спуститься – авось да удастся там напиться…

И потопал он по сыпучему склону к той пропасти. А песок у него под ногами жёлтый-прежёлтый. И горячий же какой! Сначала ему трудно пришлось, покуда босые ноги к жару не привыкли, а потом ничё, малёхи пообвык. Правда, семь потов с него сошло, пока он к пропасти шёл.

Наконец Ваня до цели добрался, вниз поглядел – э-э! – какая там ещё река! Бездна там оказалась глубокая, дна прямо не видать, одна чернота. Не сказать, правда, чтоб очень широкая была эта пропасть, но и не узкая, – через не перескочишь.

А тут поглядел Ваня налево – что за наваждение! – никак натянута над бездною вервь? А на той стороне избушка стоит на курьих ножках, за канатом тем аккурат. Яваха бегом туда… Прибегает и удостоверяется: вервища натянута струною, и избуха стоит за пропастью. Да так-то стоит неудачно: к лесу далёкому передом, а к близкому Явану задом.

«Н-да… – почесал репу Ваня. – Как ни крути, а надобно идти… По канату по этому… Другого пути, видно, нету…» Палицу на плечи он положил и на канатище сторожко ступил. Канат-то крепкий был собою и натянутый хорошо. Вот по нему Ванёк и пошёл. Идёт, значит, босыми ногами вперёд елозит и всякие мысли в башке морозит. И то верно – в голове слабину дашь, не так ступишь – да в тартарары и ухнешь…

Приноровился Ваня канатоходцем быть, уже вполне уверенно вперёд он скользил, а тут вдруг возьми и посмотри вниз-то. И аж перед глазами у него всё закружилось! В ужас витязь пришёл от вида страшной бездны, под ним разверзтой. И чуть было туда он не упал, да всё ж извернулся каким-то чудом, а ежели бы ещё чуть-чуть – комар, к примеру, на плечо ему сел бы, – то уж непременно в ничто это он полетел бы…

Устоял всё же витязь! Потом ледяным лишь облился. И далее без промедления двинулся. Дошёл кое-как до того берега, а ходу-то дальше нету – избуха собой загородила. Хоть бери её и спихивай…

Вскричал тогда Ванька голосом молодецким:

– Эй, избушка-избушка, встань-ка ты к лесу задом, а ко мне передом!

Избушка со скрипом корзинным и повернулась. Глядит Ваня – двери в стене отворяются, и лесенка деревянная до самого каната спускается. Яваха иных приглашений ждать не стал и быстренько по лесенке той взобрался. Низко затем он наклоняется, внутрь ступает, спину разгибает, – и кого же в избухе зрит? Старуха там страшенная возле печки сидит. Ваньша даже опешил малость, ведь старуха была той самой, которая вином у Смородины его угощала.

«Ох, – думает он, – от сей кикиморы добра не жди. Надо ухо держать востро, а то неровён час, отравою ещё напоит…»

А сам вслух ей и говорит:

– Здорово, бабуся! Поравита! Как, чёртова кочерыжка, живёшь-можешь? Кого пасёшь тут да сторо́жишь? Случаем, не меня ли?

Та же хитро усмехается да ему отвечает:

– Здравствуй и ты, Яван-богатырь! Не чаяла я здесь тебя увидеть, сюда расейского духу и ворон не заносил, а вот подишь ты – этот самый дух сюды явился, не запылился.

– Не шибко вежливо ты гостей привечаешь, – тоже усмехаясь, замечает Ваня. – Как это я не запылился, не видишь разве – я ж весь жёлтый от песку вашего! Ты бы лучше, чем дивиться, баньку мне истопила бы, апосля чего и перекусить не грех было бы… Да сначала водицы испить мне дай, а то сильно я жажду!

Ведьма старая после слов сих Явановых приветно заулыбалася, а потом с места своего она подхватывается, кружку воды с бадьи черпает и Ване её подаёт.

– На, пей, – говорит, – милок!

Тот кружищу берёт безбоязненно, её опорожняет, крякает, вторую просит, и её выпивает да и от третьей не отказывается и осушает её до капли.

– Спаси Бог! – старуху Ванёк благодарит и губы кулаком вытирает.

А та богатыря на лавочку присесть приглашает.

Яван что ж, сел, ногу на ногу положил, а старушка пальцы в рот заложила да как свистнет пронзительно. И откуда ни возьмись, – из самого воздуха, кажись, – а появилися пред ними трое карликов проворных, для разных служб сотворённых.

– Что, – вопрошают, – хозяйка, надобно?

И карга им даёт наказ: баню истопить враз, да пирогов и молока с белого света сюда доставить! И не успел Ванюха и дух перевести, а уж всё-то было исполнено: банька вытоплена, пироги на столе выложены, да молока кувшин там же выставлен.

Обслуживание, прямо сказать, оказалось недюжинное.

Ух и на славу Ваня в баньке попарился! Чудесные карлики в банях толк знали: хорошо вытопили её, заразы – жарче, чем в пекле, в ней было в два раза! Ваня не спеша поры себе прочистил, тело мочалкой оттёр, бока пропарил, мышцы распарил, а после пот с себя смыл, водою окатился, – и как заново народился. Вытирается он, одевается и в избушку возвертается. А тама хозяйка гостенька дожидается – столик-то накрыт.

– Э-э, не-ет! – Яван головою качает. – Я ваше адское гостеприимство зна-а-ю. Чего выпьешь сдуру, али съешь, потом сам не рад будешь. Спробуй-ка сама, бабуся, а уж после и я присоединюся!

Та лишь плечами пожала, а потом хвать пирожок, да живёхонько его и счавкала. А затем и молока кружищу шибанула, и глазом-то не моргнула.

– Лады, – говорит Ваня, – ужо и я поснедаю, твоего угощения поотведаю.

И как почал он пирожки за обе щеки уплетать, так в скором времени все их и съел, а молоко выпил. Поблагодарил он старуху, сидит, икает, а она поднимается и постель ему стелит-взбивает. «Спать-почивать, – говорит, – пора».

– Да ведь ярило ваше вроде высоко ещё? – удивляется Яван. – Куда ж спать-то?!

– А ты не смотри, что светило в зените, – карга ему говорит, – оно у нас всегда там. Устроено так. Говорю тебе – вечер уже. Сейчас стемнеет…

Вышел Ваня наружу, глядь – и впрямь не жарко. Постоял он, постоял, воздухом свежим подышал, а за то время светило адское тёмным стало и светить перестало. «Во здесь как!» – дивится Ванька. И в избуху возвращается, где его хозяйка ждала.

– Послушай, бабуся, – спрашивает её Ваньша, – а как тебя звать-величать? А то неудобно к старому человеку без имени обращаться.

Ощерилась карга, зыркнула на гостя бездонными своими глазами и так Ване отвечала:

– Зовут меня, милочек, по-разному, где как… В данном же образе можешь меня бабкой На́вихой называть.

– Так ты, бабка Навиха, выходит, обманной нави служительница, ага?

– Ха, служительница! А может, я сама навь-то и есть? Её ипостась…

– Тогда мы с тобой не поладим! Может, и я ипостасью яви являюсь, коль Яваном называюсь. Так что мы с тобой противники – уж извини!

Старуха же опять улыбается – весело так – и тож заявляет:

– Ты, Вань, меня плохо знаешь. Вовсе я не противница твоей яви. Если хочешь знать, то мне без неё нету и жизни, потому что я связана с нею неразрывно.

– Ну да, связана, – восклицает на то Ваня, – как клещ с собакой! Только не забывай, что собака без клеща проживёт, а вот клещ без собаки… вряд ли!

– Ошибаешься, Яван, ох как ошибаешься! – сузила глаза Навиха. – По прави твоей скоро никто не будет жить – я к тому руку уже приложила. Хватит людям на уши лапшу вешать. Дай им добро, кое в руку можно ухватить да лад от него получить. Ежели в брюхе бурлит кусок – то это и хорошо. А то повыдумывали брехню сладкую: правь, правь… Тьфу! Дрянь! Пакость!

Яван тогда с ответом помедлил, посуровел весь, только зенки у него чуток расширились, а потом и говорит:

– Правь, Навиха, только к лучшему из злого ведёт – к полной истинной цельности, к вечному благому покою, да к единству множества, спаянному любовью! Лишь она существ из коловращения времени выводит и рождает в душах надежду. По прави учению, в мире и пылинки лишней нету, и рано или поздно, но и тебе это признать придётся, уж будь покойна…

– Да, кстати, Навиха, – он добавил, – ты себя сутью мнишь мировой, а на самом деле ты обыкновенное существо – невольница навья, и от долгого с ней общения у тебя все изъяны обозначены на лице. Глянь-ка на себя в зеркало – сама всё увидишь!

Ох и озлилась тут карга старая – аж зелёною на харю она стала!

– Что, красавец – не нравлюсь?! – взвизгнула она. – А как же твой постулат, что всё в мире любить надо?! Любо-о-овь, любо-о-овь… Сам-то вон всё борешься да бьёшься – скольких уже, милок, угробил! Где любовь-то твоя, а?!

– Эк, куда тебя занесло-то… Я, бабка, не святоша, чай, любовидно гундявящий, а на зло глаза закрывающий. Я – яви защитник, богатырь! А явь, между прочим, есть арена борьбы – с навью твоей обожаемой, да с отступниками от веды Ра. Так что не могу я чертей заблудших любить. Ведь бешеной собаке дубиной по башке надо дать, а не в нос её целовать! Так-то!

– Ладно, ладно, усилок праведный, – проскрипела загадочно Навиха. – Поглядим, каков ты силач супротив прелести навьей… Значит, внешность моя тебе не по нраву? – добавила она. – А знаешь ли ты, что я любое обличье могу принять, даже и раскрасавицы?

– А-а! – отмахнулся Яван. – Меня этим не обманешь… Да и вообще, – добавил он, зевая, – я хочу спать. Утро вечера мудренее, ага…

Заснул Яваха на постели пуховой без задних ног и продрых там всю-то ночку. И до того ему спать было сладко – ну как младенцу в коляске.

Наконец просыпается он, глаза открывает, глядит – а уж адское светило всё вокруг осветило. И кашей гречневой пахнет невыразимо. Поворачивает Ваня голову в сторону стола и – вот те на! – на стульчике возле окна женщина младая восседает, даже девушка – красоты прямо несказанной. Попервогляду всё в ней было на загляденье и очень ладное: рост не большой и не малый, фигура статная и гибкая, а по плечам – волос золотых распущена грива. Повернула красавица к богатырю личико своё улыбчивое, любезно на него глянула, и у того от взгляда её ласкового аж жар внутри занялся. Глазищи у крали были большущие, зелёные – точно нарисованные, носик аккуратный – точно выточенный, а губки алые пухлыми оказались и по форме совершенными, будто лучшим ваятелем лепленные.

– Кто ты, краса ненаглядная? – спрашивает Ваня её, с духом собравшись.

– Я – Навьяна! – ответила дева голосом распевным. – Хозяйка здешних мест. Ну а ты – Яван Говяда, великий человек. Здравствуй, Яванушка! Милости прошу к моему шалашу!

– Отвернись-ка, красава, оденусь я, – пробормотал, краснея, Яван.

Девица премило улыбнулася и к окошку отвернулася, а Ванька с постели-то прыг, шкуру львиную – хвать! – мигом оделся и на лавке уселся.

– Врёшь, ведьма окаянная! – вскричал он яро и пальцем на девицу указал. – Ты – Навиха, вредная старуха, в красу неземную обернувшаяся! Сама же вчера говорила, что такое сделать могёшь. Э, нет, – меня не проведёшь!

И тут – скрип! – дверца в избуху отворяется, и с охапкою дров Навиха там появляется.

– Доброго тебе, Яван, утречка! – ему она желает. – Гляжу, ты уже познакомился с моей внучкой.

Дрова возле печки она на пол свалила и говорит ему укоризненно:

– Э-эх, богатырь, голова, два глаза! Сам ведь намедни сказывал, что не обманешь, мол, тебя, а то, что Навьяна – это не я, не распознал… Ну да ладно, – ухмыляясь, добавила она, – вы тут воркуйте, а мне недосуг: ждут меня дела, кои как сажа бела. Хе-хе! Прощевай давай, яви витязь… хм! авось, может, и свидимся…

И только – чпок! – исчезла с виду, как будто в воздухе растворилась.

– Пошли, Ванюша, умоешься, – молвила Навьяна голоском бархатным. – С утра-то умыться – на весь день взбодриться!

И полотенце расшитое берёт да во дворик Явана ведёт. А там криница была с чистейшей водою. Вот красавица, улыбаясь, Ване на руки и на шею воды полила, и он торс да лицо себе умыл. Вытерся затем полотенцем цветастым, а деваха его в избушку уже приглашает и завтраком угощает. Покушал Яван и чует – наполнился он прежнею силой: ничего-то у него не болит, не ноет, не саднит да не ломит… Как новенький он вдруг стал, а в голове сделалась ясность.

– Слушай, Навьяна, – поблагодарив за завтрак, обратился Яван к молодой хозяйке, – ты, видно, как и бабка твоя, ловка на всякие обманки. Ты и меня, конечно, желаешь к нави привадить, да только не выйдет у тебя эта хрень. Ей-ей – пустая затея.

А Навьяна в ответ как рассмеётся: носик задрала, зубками засверкала, и вибрациями своего веселья опьянила Ваню почище любого зелья. Ничего не скажешь – чертовски привлекательная она была девка. И то – ведьма ведь.

– Да, Яван, – перестав смеяться, но не внутренне ликовать, сказала она. – Буду с тобой откровенна: желаю я непременно прелести великой любви тебе показать. Я ведь в чертогах навных за любовь да за благо отвечаю и много чего доброго слугам нави даю. И тебе, Яванушка, хорошо будет – очень, очень хорошо, ручаюсь!

Ванька же носяру себе ногтём почесал, губу пожевал, посмотрел, прищурившись, на жизнерадостную хозяйку, да её и спрашивает:

– Там видно будет… Время покажет… А вот скажи, Навьяна – кто та девица чернявая, которая под видом рыцаря со мною сражалась? У реки у Смороды, где наехали на нас те уроды?

Внимательно Навьяна на собеседника своего посмотрела, словно изучая его, а затем молвила:

– Борьяна то была, Ваня, Чёрного Царя дочка.

Яваха после сего известия на ногах даже не усидел. Вскочил он с места, и глаза его от волнения аж загорелись.

– Точно! – вскричал он голосом мощным. – Всё сходится! Сама судьба нас свела! Ох и славно получилося, что я её не прибил! Удрала, значит, краля – выходит, живая она?

– Эх! – заявила ревниво Навьяна. – Вижу, втюрился ты в неё, парень. Да только зря – не по тебе она, Ваня, Борьяна-то. Чокнутая она зазнайка. Во как она в пекле уже всех достала!

И она себе повыше головы ребром ладошки провела.

А потом заметила преязвительно:

– К власти она привыкла безграничной, ага.

Яван молчал.

– Папаша ейный с другими крут донельзя, а её балует, – голос Навьянин точно любовь-то не выражал. – За нею весь цвет пекельной знати увивается и руки её добивается, но Борьянка всем отказывает. Любви, Вань, она не знает.

А Яван и слушать её не желает и решительно собираться начинает: котомку свою ищет да палицу приглядывает.

То наблюдая, аж растерялась сначала Навьяна; вскочила она с лавочки, руки холёные к груди прижала и чуть ли даже не запричитала:

– Куда ты, Ванечка, погоди! До Пекельного города путь ведь неблизкий. А ежели хочешь знать, я тебя туда в один миг могу доставить, и глазом не успеешь моргнуть… Ну, не спеши, пожалуйста, Ваня! Денёк-другой у меня побудь – гостем желанным для меня будешь. Прошу!

Подумал-подумал Яван: а и в самом деле, куда бежать-то, голову сломя?

– Ладно, – Навьяне он отвечает. – Остаюсь, так и быть… Уговорила… Только знай – не более чем на три дня!

Обрадовалась Навьяна непередаваемо – аж засияла вся; золотыми власами она тряхнула, очами изумрудными сверкнула и объявляет весело:

– Правильно, Яванушка, не пожалеешь! Ты заботами себя не грузи – думай о позитивном, а я такие условия тебе создам – ну, обалдеешь прямо!

Ещё шире чаровница преумная глазищи свои прекрасные распахнула, брови тонкие изогнула гибкими луками и зашептала что-то ротиком фигурным. Да так-то посмотрела Явану в очи, что он оторваться от них не сыскал мочи… Видно было, что Навьяна заклинания какие-то творит, но Яван ничего не слышал, будто заложило ему уши: смотрел он на неё, словно не слушая…

И тут вдруг такая музыка расчудесная заиграла, такая музыка! Ангельские прямо звуки, дух завораживающие и душу будоражащие. Гармония живая да и только… И ахнуть наш Ваня не успел даже, как в один миг всё вокруг преобразилось сказочно. Не стало вдруг тесной избушки, а появился на её месте величественный дворец, изумительный и прелестный. Стены в чудесном том тереме каменьями светилися самоцветными, да не абы как они там были прилеплены, а виды дивные изображали, кои восхищали собою и поражали. Потолок вверху был вроде неба ночного со звёзд частых весёлыми хороводами, а посерёдке его месяц светлый покоился гордо… Пол же под ногами совершенно сделался прозрачным, словно из чистейшего сотворён был стекла, и внизу рыбищи удивительные плавали, и великолепные растения плавно качались. И всё это убранство красками сочными играло-переливалось да изнутри маняще мерцало. И вдобавок ко всему ветерок подул вдруг ласковый, струясь по коже Явановой воздухом ароматным. И до того спокойно и безмятежно сделалось у Вани на душе, что ни в сказке сказать, ни пером описать: точно сгущённая радость на душу его легла.

Огляделся вокруг богатырь очумелый, глянул на потолок сказочный, на пол волшебный да на чудо-стены, и восхитился он явно зрелищем чародейным. А потом на хозяюшку ласковую Ваня взор перевёл, – и в ещё большем замер восхищении непритворном. И ранее Навьяна красавицей редкостной ему казалася, а тут похорошела она прямо стократ. Златые власа её живым огнём заиграли да в причёску причудливую собралися, премилое личико украсилось красками роскошными да усыпалось блёстками всевозможными, в маленьких ушках появились алмазные серёжки, а во лбу диадема точно солнце засияла, да ожерелье вычурное на шее ворохом бликов взорвалося… А платье-то, платье! Из тончайшей материи сотворённое, огнём зелёным искрясь и переливаясь, оно словно бы облегало совершенный Навьянин стан, едва заметно полоскаясь от лёгкого дыхания нежного ветерка.

Смотрит младая чаровница на огорошенного витязя взором лучистым и улыбается ему премило. А он в свой черёд на неё пялится и в улыбке дурацкой скалится. Во все глаза Яван на кралю глядит – а наглядеться не может. Хороша!.. Чертовски хороша, прелестница этакая – ну чисто само совершенство, ни убавить тебе чего, ни прибавить. Волшебная прямо красота!

Звонко в ладоши Навьяна тут хлопнула, и появилась там стайка девушек молодых, служанок, очевидно. Тоже все собою красавицы писаные да девахи клёвые, хотя до хозяйки, конечно, им было далеко. В ту же минуту и музыка переменилась на другую, не такая завораживающая и загадочная она стала, а дурманящею сделалась и полною сладкой неги. Девушки те лепые к Явану подходят, точно белы лебеди к нему подплывают, за белы рученьки удальца берут и в соседнее помещение его ведут. А там всё плитами светящимися было выложено, а посредине бассейн находился просторный, светло-зелёной жидкостью наполненный, на масло похожей, а у стены стояло гладкое большое ложе.

От всего этого видопреставления Ванюха как бы в одурении пребывал, или, может быть, музыка на него так повлияла, а скорее всего, это его волшебница Навьяна околдовала. Без всякого сопротивления позволил он служительницам себя раздеть, после чего они его к бассейну подвели и в него окунули со смехом. Погрузился Яваха в эту ванну, а жидкость в ней была точно живая: начала она сама собой мешаться, крутиться да пузырями воздушными булькотиться… Непередаваемо то было для Ваниной кожи, ибо жидкость действительно на масло тёплое оказалась похожа.

А аромат-то какой от неё распространялся!

Заторчал там Ваня по полной программе. Ощущений его было не передать – сплошное благоухание! Словно огонь у парня по жилушкам побежал, а по телу заструились некие токи, – да такие бодрые, что силушка его молодецкая в момент удвоилась, если не утроилась.

Вот лежит он в маслице волшебном, полёживает, слегонца эдак бултыхается, – балдеет натурально, а девицы, чтоб он не скучал, завели разговор с ним умело: смеются, шутят, болтают о всякой лабуде, а кто-то из них песенку забавную вдруг запел, а остальные ей подпели:

Те ещё затейницы оказалися. А потом ещё и плясать они стали перед Ванькиными очами: и поодиночке, и парами, и все вместе завертелись плясовицы ладные под музыку зажигательную. Ну а мастерство они показали просто невероятное.

Клёвые, короче, были крали.

Полежал Ваньша в ванне ещё с полчаса, до полной кондиции поумаслился, а тут и звоночек милозвучно вдруг зазвучал. Жидкость масляная в отверстие образовавшееся медленно утекла, и чует Ваня, как сила неведомая на воздух его вознесла, а потом бережно понесла к ложу гладкому и плавненько на него опустила. И что, он думает, за странная такая сила?..

А девицы-прислужницы в ту же минуту со смехом к нему подступают и всё тело его молодецкое нежными ручками гладят да растирают. А сами-то ржут, прямо ухохатываются, весёлыми такими, довольными стали. Ваньке на душеньку будто полили бальзамом – до того ему отрадно сделалось, что и не передать. Дивная чудесная истома овладела им полностью, этакая комбинация невероятная из ощущений наиприятных.

Что случилось потом, Яван слабо запомнил: словно в омут страсти неземной он ухнул, а когда наконец очухался, то видит, – посиживает он в беседке уютной, в креслице удобнейшем развалясь, а у него над головой роза прекрасная густо переплелась, соцветия которой чарующий запах вокруг источали; а в ветвях птички цветистые резво скакали и своими трелями слух Ванюхин услаждали.

Глянул Яван на себя – а он в изумительный халат одет, голубыми огнями струящийся, и обут в сандалии мягчайшие. Настроение у него было превосходное, игривое, и все чувства до предела оказались изощрены: нюх сделался как у пса, глаз как у орла, а уши кошачьим, наверное, фору бы дали. А его кожные покровы, казалось, во сто раз чётче прикосновения ощущали.

Сиё новое чувствознание даже приятным нельзя было назвать – оно было обворожительным, и градус удовольствия, им предоставленный, мнился головокружительным. Всё же окружающее пространство играло в Ванином восприятии дотоле невидимыми красками и тепловыми излучениями, а также сиянием энергетических наполнений всех растений, животных и вещей.

Мир, в общем, пред душою Явановой раскрылся ныне инаково.

Только вот с памятью его что-то было не так. Точно она у него отказала. Ну ничего не хотела голова его припоминать, и как-то это казалось странным… Головушка его бедовая одного лишь желала страстно: в балде пребывать, от забот отрываться, в неге торчать и кайфу предаваться. А о будущем даже мыслишка в башку садовую не проскальзывала. Только настоящее всё внимание его привлекало, – только чудесное настоящее!

Послышались вдруг мягкие шаги, и чуткий носяра Яванов уловил ещё издали аромат Навьяны: бодрящий, возбуждающий, манящий, дурманящий, пряный и непередаваемый…

А вот и она сама появляется – как полная луна в ночи бархатной. Одета красавица была легко, в какую-то блестящую накидочку, пояском золотистым перетянутою на талии, и тоже, как и Яван, обута она была в сандалии. Но не одеянию богатому удивился больше всего Ваня, а облику её изменившемуся, перемене предивной, в деве произошедшей. Волосы теперь стали у неё белые, уложенные на голове роскошной копной, а глаза – голубые-голубые, как небо бездонное. И кожа у юной крали стала светлее явно, так что, если бы не запах, по которому Яваха безошибочно теперь её определял, то может быть, он Навьяну и не узнал бы.

– Ну, как тебе у меня отдыхается, свет Яванушка? – спросила она его. – Привольно ли, али, может, ты чем недоволен?

– Здорово! – непритворно воскликнул Яваха и палец большой милахе показал. – Я поражён и сражён, Навьяна! Ну нету просто слов!.. Каким образом устроить сиё возможно? Могучее волшебство это, видать…

– Ум – главное волшебство, Ваня! – улыбнулась чародейка загадочно. – Если по уму стараться жить, то и не так ещё можно себя ублажить. Всё ведь в наших силах, дорогой, а сил этих у нас – много.

– А сколько тебе лет, Навьяна? – спросил Яван.

– Мне-то? Лет?.. – и она рассмеялась заливисто и гордо. – Ты бы лучше спросил, сколько миллионов… Мы здесь, может, и не бессмертны, но долговечны, очень долговечны – возможно, и бесконечно…

Яван слушал её, вытаращив глаза – очень уж дивно ему было узнать о Навьянином долголетии.

– И ты, милый Ваня, коли пожелаешь, таким же станешь. Хочешь? – азартно предложила хозяйка навная.

– Нет, – ответил Яван, головою покачав. – Не может вечно существовать то, что неистинно и неполно. А коли нету в чём-то истинности и полноты – то и нерушимости цельной нету.

– Что есть, по-твоему, истина, витязь? – с усмешкой нескромной спросила чаровница.

Посмотрел на неё Яванушка и улыбнулся этак загадочно.

– Тебе, – молвил он, – скажу, потому что вижу – ты об этом не думала. По прави учению, истина есть Божественное установление, которое никто не только обойти не может, но даже и не хочет!

– А-а… – протянула Навьяна слегка насмешливо. – Что-то не встречалась я с установлениями этакими…