Седьмая Пластина

ГЛАВА 1. Семь минут

К тому времени, когда Элеанор Мерсер добралась до меблированных комнат на Блэкфрайарс-роуд, дождь уже смыл кровь со ступеней, но не успел смыть толпу. Люди стояли под карнизом бакалейной лавки напротив, поднимали воротники и смотрели на дом с терпеливым любопытством тех, кому на вечер досталось чужое несчастье. У дверей спорили две женщины; одна держала корзину с капустой, вторая говорила, что слышала крик, хотя хозяйка дома уверяла констебля, что никакого крика не было.

Элеанор протиснулась внутрь, подняла деревянный кофр с камерой, чтобы не задеть его о косяк, и показала дежурному карточку, выданную ей доктором Граймсом. Констебль сначала прочёл имя, потом посмотрел на неё, потом снова на карточку. За последние пять лет этот порядок почти не менялся.

— Фотограф? — спросил он.

— Если вы не рассчитывали на епископа.

Он отступил, но без удовольствия. На лестнице пахло мокрой шерстью, варёной капустой и уксусом. Второй этаж был занят полицией, однако жильцы всё равно открывали двери на ширину ладони. На площадке пожилая хозяйка дома объясняла молодому сержанту, что мистер Фарроу никогда не водил женщин, платил по понедельникам и в ноябре болел грудью. Сержант записывал всё подряд, потому что ещё не научился отличать сведения от желания быть полезной.

Комната погибшего находилась в конце коридора. Тело уже перенесли с пола на диван. Элеанор поняла это раньше, чем увидела покойника: возле письменного стола на ковре осталось широкое влажное пятно, а под самой кромкой стола темнела кровь, куда не добралась тряпка. В медном тазу у двери плавала розовая вода. Доктор Арчибальд Граймс стоял у окна и сердито протирал очки. Ему было почти шестьдесят, но раздражение сохраняло в нём бодрость лучше любого тоника. Рядом, у камина, находился мужчина в тёмном пальто, которого Элеанор прежде не видела. Он держал шляпу в руке и не мешал. Уже это отличало его от большинства полицейских.

— Мисс Мерсер, — сказал Граймс. — Я послал за вами сорок минут назад.

— Ваш мальчик решил по дороге съесть булку. Потом, вероятно, ещё одну.

— Я велел ему спешить.

— Он спешил между булками.

Граймс собирался ответить, но мужчина у камина подошёл ближе.

— Инспектор Натаниэль Рид, уголовный розыск, — представился он. — Вы фотографировали для доктора Граймса дело на Миллерс-корт прошлой зимой?

— И ещё девятнадцать дел, о которых никто не пишет в газетах.

— Мне как раз нужны те, о которых не пишут.

Он сказал это без попытки польстить, и Элеанор отнесла фразу в его пользу. Инспектору было около тридцати пяти. Тёмные волосы коротко подстрижены, на правой брови старый тонкий шрам. Пальто хорошее, но давно не новое; на левом рукаве возле манжеты аккуратная штопка. Его можно было принять за служащего банка, если не смотреть на руки. Костяшки правой были сбиты недавно. Элеанор поставила кофр на стол и занялась камерой. Она не любила разговаривать над телом прежде, чем осмотрит комнату. Разговор задавал направление мысли, а направление часто оказывалось ошибочным.

Погибшему было лет сорок. Худой, чисто выбритый, в домашней рубашке и брюках, без жилета. На левой ноге ботинок, правая босая; носок лежал возле кровати. Получалось, что мистер Джордж Фарроу либо одевался, либо раздевался, когда к нему пришли. На груди чуть ниже ключицы была небольшая рана. Крови вокруг почти не осталось.

— Оружие? — спросила Элеанор.

— Не нашли, — ответил Рид.

— Дверь?

— Заперта не была. Следов взлома нет.

— Кошелёк?

— Двенадцать фунтов, два шиллинга, железнодорожный билет до Ричмонда, ключи и четыре квитанции.

— Значит, вы уже решили, что ограбления не было.

— Я решил только то, что деньги не взяли.

Он снова заработал маленькое преимущество. Элеанор надела тонкие перчатки и наклонилась над телом. Рана была узкой, края почти ровные. Граймс объяснил, что предмет вошёл между рёбрами и, вероятно, задел крупный сосуд, но точную причину смерти он назовёт после вскрытия. Элеанор слушала вполуха. Её заинтересовала правая рука покойника. Пальцы были согнуты, ногти обломаны так, будто он пытался содрать с себя что-то твёрдое. На подушечке большого пальца блеснула серая крупинка.

— Свет, пожалуйста.

Рид передвинул лампу, не спрашивая зачем. Под ногтями Фарроу оставалась металлическая пыль. Не свинец: слишком светлая. Не стружка с дешёвой пуговицы. Элеанор достала из кофра конверт, сложенный из плотной бумаги, и маленький роговой шпатель.

— Серебро? — спросил Граймс.

— Может быть. Если бы вы не успели помыть половину комнаты, было бы проще.

— Тело лежало в крови.

— Кровь редко обижается на фотографа.

Она собрала несколько частиц, подписала конверт и только после этого обошла комнату. На столе лежала бухгалтерская книга страхового общества «Уэстмор и Прайс», стопка писем и вчерашняя «Ивнинг стандарт». В камине тлела бумага. Рид заметил её взгляд.

— Мы успели вытащить часть.

Он показал обгоревшие листы. На одном сохранились две строки: фамилия Харкурт и сумма в восемьсот фунтов. На другом — адрес клиники Святой Агнессы в Челси.

— Фарроу работал в страховой компании? — спросила Элеанор.

— Проверял крупные выплаты. Последние месяцы несколько дел были связаны с этой клиникой.

— Несчастные случаи?

— Пока не знаю.

Хозяйка комнаты, допущенная на порог, сообщила, что около девяти услышала падение стула. Потом был короткий звон, похожий на разбитый бокал, хотя стекло в комнате осталось целым. Она вошла через пять минут и увидела Фарроу на полу. Никого на лестнице не встретила.

— Пять минут? — переспросила Элеанор.

— Может, четыре. Мне надо было снять чайник.

— Вы касались его?

— Только плеча. Потом побежала за полицией.

Элеанор достала часы. Без десяти десять. Если хозяйка не ошибалась и смерть наступила сразу, семь минут давно прошли. Для обычной фотографии это ничего не значило. Для одной конкретной пластины — почти всё. Она приготовила два стандартных стекла, выставила камеру, попросила всех отойти. Магниевая вспышка белым ударом выхватила диван, лицо мёртвого, потёртые обои и пятно на ковре. Вторая экспозиция была ближе, для раны и рук. Затем Элеанор открыла отдельный футляр.

Граймс сразу заметил.

— Нет.

— Что «нет»?

— Вы знаете.

— Я знаю, что это мой материал.

— Мисс Мерсер, ваш отец двадцать лет пытался доказать, что серебряная эмульсия может удерживать то, что он называл остаточной нервной картиной. После его смерти Королевское общество потратило полгода, чтобы объяснить, почему половина его опытов не воспроизводится.

— Вторая половина воспроизводилась.

— Иногда.

— Достаточно, чтобы вы всякий раз зовёте меня, когда обычной фотографии вам мало.

Граймс бросил взгляд на инспектора и недовольно поправил очки. Рид не вмешивался. Элеанор вставила тёмную пластину. Она отличалась от обычной лёгким дымчатым оттенком и тем, что её нельзя было купить ни в одной лавке Лондона. Оставшиеся восемь штук она хранила в деревянном ящике под кроватью, потому что не могла восстановить последнюю стадию состава отца. Вернее, не могла восстановить так, чтобы не получить бесформенное чёрное пятно вместо изображения.

— Сколько времени прошло? — спросил Рид.

— Слишком много.

— Тогда зачем?

— Потому что иногда человек умирает медленнее, чем считает врач.

Граймс фыркнул, однако промолчал. Элеанор зажгла магний. После вспышки комната на секунду исчезла в густом дыму. Хозяйка в коридоре вскрикнула. Констебль закашлялся. Рид открыл окно, и холодный дождевой воздух пошёл внутрь.

— Вам понадобится лаборатория? — спросил он.

— Мне понадобится, чтобы никто не засунул пальцы в мои кассеты.

— Я могу поехать с вами.

— Можете. Но не поедете.

— Почему?

— Потому что у вас здесь труп, сожжённые бумаги и хозяйка, которая через десять минут вспомнит ещё одного подозрительного человека на лестнице.

Рид посмотрел на женщину за дверью. Она уже рассказывала сержанту, что во вторник Фарроу получил письмо с красной печатью.

— Убедили, — сказал он. — Когда проявите, никому не показывайте прежде меня.

Элеанор закрыла кофр.

— Доктор Граймс увидит первым.

— Почему?

— Потому что он платит мне.

— Ярд тоже платит.

— После трёх писем и двух напоминаний.

Граймс кашлянул, скрывая улыбку. На улице дождь усилился. Элеанор взяла кэб до Флит-стрит, прижав футляр с пластинами к коленям. Она не думала о мёртвом лице. За годы работы чужие мёртвые научились оставаться за дверью. Её беспокоили серебряные частицы и адрес клиники Святой Агнессы. Название было знакомо, но она не могла вспомнить откуда, и это раздражало сильнее, чем должно было. Мастерская занимала первый этаж узкого дома между переплётчиком и конторой, где составляли прошения. Над дверью висела табличка «Э. Мерсер. Фотографические портреты и техническая съёмка». Слова «техническая съёмка» позволяли клиентам не догадываться, что по ночам здесь проявляли места убийств.

Хозяйка здания, миссис Белл, оставила на ступеньке кастрюлю с тушёной бараниной и записку: «Вы опять не ели». Элеанор занесла кастрюлю внутрь, не открывая крышки, сняла мокрое пальто и прошла в тёмную комнату. Первые две пластины проявились без сюрпризов. На второй рана была видна лучше: узкий прокол и маленький серый ожог вокруг кожи. Элеанор записала это в тетрадь. Третью пластину она вынула из кассеты последней. Раствор был свежий. Температура правильная. Красная лампа стояла далеко от стола. Элеанор опустила стекло в ванночку и начала считать.

Изображение проступало медленно: диван, складка на рубашке, край стола. Потом появился Фарроу. Обычная экспозиция должна была закончиться на этом. У его правого плеча возникла вторая фигура. Элеанор перестала считать. Она наклонилась ближе, не вынимая пластину. Тёмный силуэт стоял там, где во время съёмки находилась пустая стена. Фигура была развёрнута боком. Длинное пальто, светлая рубашка, левая рука возле лица Фарроу. В правой руке — круглый металлический предмет с рядом отверстий по краю.

Элеанор почувствовала холод не сразу. Сначала она подумала о двойной экспозиции. Потом вспомнила, что эту пластину никогда прежде не использовала и сама запечатала кассету три года назад. Предмет в руке незнакомца она видела раньше. В отцовской лаборатории. Ей было семнадцать, когда Генри Мерсер велел никогда к нему не прикасаться. Через месяц лаборатория сгорела. Отец умер на полу у двери, а следователь записал в отчёте «несчастный случай вследствие неисправности электрического оборудования».

Элеанор достала пластину щипцами, промыла, закрепила и поставила сушиться. Только тогда заметила ещё одну деталь. Между пальцами Фарроу, на самой границе изображения, проступал кусок бумаги. На обычных снимках он был скрыт ладонью. Ночное серебро запечатлело не комнату такой, какой она была во время вспышки. Оно удержало то, что видел умирающий за несколько минут до смерти. На бумаге читалось одно слово.

ВТОРНИК.

Элеанор стояла перед красной лампой, пока капли воды стекали по краю стекла. Потом вышла из тёмной комнаты, достала из нижнего ящика письменного стола бутылку бренди, которую держала для клиентов после обморока, и налила себе два пальца. Она не стала пить. Вместо этого поднялась на второй этаж, отодвинула кровать и открыла деревянный ящик, к которому не прикасалась почти семь лет. На дне лежал круглый латунный прибор с чёрным стеклом в центре.

По краю шли восемь маленьких отверстий. На задней крышке были выгравированы инициалы.

Э. Р.

ГЛАВА 2. Человек, потерявший вторники

Инспектор Рид пришёл на Флит-стрит в половине восьмого утра, когда Элеанор пыталась убедить шестилетнего наследника торговца табаком не ковырять нос во время портретной съёмки. Мальчик соглашался с каждым её словом и немедленно нарушал обещание. Его мать поправляла кружевной воротник, отец нервничал из-за времени, а старшая сестра смотрела на всех с тем выражением, с каким взрослые женщины смотрят на неудачный брак. Рид остановился у двери и дождался конца сеанса. Он не пытался показать значок, не кашлял и не делал вид, что срочное полицейское дело важнее оплаченного портрета. Элеанор снова отметила это про себя.

Когда семья ушла, мальчик всё-таки вернулся за деревянным солдатиком, забытым под стулом, и сообщил Риду, что тот похож на похоронного служителя. Инспектор поблагодарил за наблюдение.

— Вы рано, — сказала Элеанор, закрывая входную дверь.

— Вы не прислали записку.

— Именно поэтому нормальный человек решил бы, что результата нет.

— Я не нормальный человек. У меня служебное удостоверение.

Она принесла пластину из тёмной комнаты и поставила перед ним на матовое стекло. Сначала Рид долго молчал. Элеанор ожидала вопросов о химическом дефекте, повторной экспозиции, отражении или подделке. Вместо этого инспектор спросил:

— Где стоял этот человек, когда вы фотографировали?

— Нигде.

— Я был в комнате.

— Поэтому и показываю вам, а не пытаюсь убедить.

Он придвинул лампу. Изображение стало отчётливее. Лица у фигуры почти не было — память Фарроу удержала общий контур, но не детали, на которых не задержался его взгляд. Зато прибор в руке был виден достаточно хорошо.

— Вы знаете, что это?

Элеанор достала из шкафа латунный круг и положила рядом. У Рида изменилось лицо. Совсем немного: взгляд задержался на инициалах, нижняя челюсть напряглась.

— Откуда у вас?

— Принадлежал моему отцу.

— Инициалы не его.

— Я умею читать.

— Э. Р. — Элиас Рен?

Теперь настала её очередь замолчать.

— Вы его знаете?

Рид снял перчатку и коснулся пальцем края прибора, не поднимая.

— Доктор Элиас Рен руководит клиникой Святой Агнессы.

Название наконец нашло своё место в памяти. Элеанор видела его на старых письмах отца. Не часто, но достаточно, чтобы узнать почерк на конвертах: «Доктору Г. Мерсеру. Лично». После смерти отца мать сожгла почти всю корреспонденцию, утверждая, что в доме и так слишком много бумаги, от которой один вред.

— Он работал с отцом, — сказала Элеанор. — Раньше. Я не знала, что клиника его.

— Ваш отец никогда не рассказывал?

— Мой отец считал объяснения расточительством.

Рид снова посмотрел на пластину.

— Вы уверены, что это воспоминание Фарроу?

— Нет. Я уверена только, что фигуры не было перед объективом и что подобные пластины иногда удерживали изображения, связанные с последними минутами жизни.

— Насколько иногда?

— Достаточно часто, чтобы Королевское общество не смогло объявить отца мошенником. Недостаточно часто, чтобы его не объявили безумцем.

— А вы что считаете?

— Я считаю, что у меня осталось восемь пластин, теперь семь, и я не собираюсь строить религию вокруг химического состава, который не могу полностью повторить.

Рид принял ответ. Он вообще, заметила Элеанор, умел оставлять вопрос без последней реплики. Многие мужчины воспринимали паузу женщины как приглашение заполнить её объяснением. Он достал из внутреннего кармана папку.

— Фарроу третий за шесть недель.

— Третий страховой клерк?

— Третий мёртвый с узкой раной в груди и серебряной пылью на руках.

Элеанор села. Первого звали Томас Уикс, пятьдесят два года, учитель арифметики в школе возле Кеннингтона. Его нашли в гостинице у вокзала Виктория, хотя жил он в другом конце города. Второй была Мэри Харкурт, жена архитектора. Умерла дома в Кенсингтоне. Муж находился в Манчестере, прислуга спала этажом ниже. Следов взлома не было ни в одном случае.

— Почему об этом не писали? — спросила Элеанор.

— Писали. Отдельно. Уикса назвали ограблением, пока не нашли деньги в подкладке. Миссис Харкурт — нападением неизвестного. Никто не связывал их, пока вчера Граймс не увидел серебро у Фарроу.

— А вы?

— Я видел отчёт по Харкурт. Там было упоминание серого порошка, но врач решил, что это пудра для перчаток. После Фарроу я запросил первое дело.

Он положил перед ней копию медицинского заключения. У всех троих имелись ещё два маленьких прокола за левым ухом, которые не считали значимыми. Уикс и Харкурт умерли от внутреннего кровотечения после тонкого прокола грудной клетки; орудие вошло точно между рёбрами.

— Хирург, — сказала Элеанор.

— Или мясник с хорошей рукой.

— За ухом не мясник.

Рид кивнул.

— Я хотел бы, чтобы вы посмотрели Уикса.

— Тело ещё в морге?

— Его семья не смогла сразу заплатить за похороны.

Элеанор начала убирать химикаты со стола.

— Когда едем?

— Я не сказал, что вы едете.

— Вы сказали, что хотите, чтобы я посмотрела.

— Я предполагал образцы и фотографии.

— Тогда вы сформулировали желание неточно.

Рид задержал на ней взгляд, потом взял шляпу.

— Кэб ждёт.

Морг на Олд-стрит находился в здании, которое когда-то было складом свечей и, по мнению Элеанор, с тех пор не стало веселее. Санитар по имени Бриггс знал её по прежним делам и встретил с чашкой чая в руке.

— Мисс Мерсер. Сегодня приличный или раздутый?

— Надеюсь, приличный.

— Учитель. Четыре недели. Лёд был хороший. Значит, приличный относительно.

Рид посмотрел на санитара.

— У вас здесь всегда так разговаривают?

— Только до обеда, сэр. После обеда хуже.

Томас Уикс лежал на цинковом столе под простынёй. Время уже забрало с лица выражение человека, оставив только устройство костей. Элеанор осмотрела руки. Под ногтями ничего не сохранилось, но Бриггс подтвердил, что при поступлении там был серый порошок. Его смыли.

— Кто осматривал? — спросил Рид.

— Доктор Миллс.

— И не взял образец?

— В отчёте написано «вероятно, производственная пыль». Учитель, видимо, производил арифметику.

Рид промолчал. Элеанор наклонилась к левому уху покойного. Два прокола располагались на расстоянии около полутора дюймов. Кожа вокруг имела едва заметный серый оттенок.

— Скальпель.

Бриггс дал ей инструмент.

— Вы не врач, — сказал Рид.

— Сегодня уже говорили.

— Я ещё нет.

— Тогда считайте, что успели.

Она осторожно сняла тонкий слой кожи у одного прокола. В ткани блеснули металлические частицы, но вместе с серебром там были чёрные крошки.

— Уголь? — предположил Рид.

— Возможно. Или графит. Нужен анализ.

На груди Уикса находилась та же небольшая рана, только сзади, под левой лопаткой. Убийца либо подошёл незаметно, либо Уикс доверял ему настолько, что повернулся спиной.

— Вдова сказала что-нибудь полезное? — спросила Элеанор.

— Я ещё не говорил с ней подробно. В первом деле занимался другой инспектор.

— Значит, поедем.

— Вы теперь ведёте расследование?

— Нет. Но если вы хотите понять серебро, вам придётся терпеть меня рядом.

Рид посмотрел на Бриггса.

— Она всегда такая?

Санитар отпил чай.

— Когда трупы приличные — мягче.

Миссис Уикс жила в доме на две семьи возле Кеннингтон-парк. Дверь открыла женщина в чёрном платье с закатанными рукавами. Траурный чепец лежал на столе в прихожей рядом с корзиной картофеля. Она не выглядела ни хрупкой вдовой, ни истеричной свидетельницей; выглядела человеком, которому после смерти мужа всё равно надо было чистить картошку. Рид представился и извинился за повторные вопросы.

— В прошлый раз ваш человек решил, что Томаса убили из-за денег, — сказала она. — Потом деньги нашлись, а он решил ничего.

— Поэтому я пришёл ещё раз.

Она пропустила их на кухню. Элеанор сидела чуть в стороне и слушала. Уикс вёл обычную жизнь, не играл, любовницы не было, долгов тоже. За две недели до смерти начал вести себя странно. Сначала забыл, что должен встретить племянника во вторник. Потом не пришёл во вторник на занятия.

— Это было не похоже на него, — сказала миссис Уикс. — Он мог забыть мой день рождения, но расписание помнил лучше Библии.

Через несколько дней случилось хуже. Жена спросила, почему он не купил уголь, хотя они договаривались об этом во вторник. Томас долго смотрел на неё и сказал: «Какой вторник?»

— Я решила, шутит. Потом он достал календарь и спросил, что мы делали неделю назад. Я рассказала. Он не помнил. Тогда стал спрашивать про другие вторники.

Рид перестал писать.

— Какие именно?

— Любые. Про прошлый месяц. Про Рождество два года назад, оно было во вторник. Про день, когда родилась наша младшая, тоже вторник. Он помнил, что у нас есть дочь, помнил роды, но говорил, что это было в среду. Я нашла семейную Библию. Там дата. Вторник.

Элеанор почувствовала, как в памяти всплыло слово на пластине Фарроу.

— Он потерял все вторники? — спросила она.

Миссис Уикс впервые посмотрела на неё внимательно.

— Не говорите так.

— Простите.

— Он сам так сказал. «Кажется, кто-то вырезал у меня вторники». Мне до сих пор противно это вспоминать.

— Когда началось?

— После врача.

Рид поднял голову.

— Какого врача?

— Он не хотел рассказывать. Сказал, что участвует в исследовании для учителей, которые много работают и плохо спят. Заплатили пять гиней. Я сказала, что за пять гиней приличный врач даже зуб не вырвет бесплатно. Он рассердился.

— Название клиники?

— Святой Агнессы.

В комнате несколько секунд было слышно только шипение чайника.

— Он ездил туда один раз? — спросил Рид.

— Три. После второго жаловался на головную боль. После третьего пропали вторники.

— Вы обращались в клинику?

— Томас запретил. Сказал, они сами не понимают, что сделали, и сначала надо поговорить с человеком по фамилии Фарроу.

Элеанор и Рид переглянулись.

— Джордж Фарроу? — спросил инспектор.

— Не знаю имени. Только фамилию.

Связь наконец перестала быть совпадением. Перед уходом миссис Уикс принесла из спальни школьный блокнот мужа. Последние страницы были заполнены одним и тем же перечнем: даты, места, имена. Томас пытался восстановить собственные вторники по записям семьи. Некоторые строки сопровождались пометкой «знаю факт, не помню дня». На последней странице значилось: «Фарроу говорит, ещё двое. Харкурт. Беннет? Деньги идут через Уэстмор. Если я забуду встречу, она в гостинице Виктория, комната 12, вторник 14-го».

— Четырнадцатое было днём его смерти, — сказал Рид.

— Вторником, — добавила Элеанор.

Миссис Уикс взяла блокнот обратно.

— Вы найдёте того, кто это сделал?

Рид не произнёс привычного обещания. Он сказал:

— Я постараюсь понять, что именно с ним сделали. Без этого человека не найти.

Вдова кивнула, и Элеанор увидела, что именно такой ответ ей был нужен. На улице они прошли полквартала молча. У ворот парка Рид остановился.

— Вы знали, что такое возможно?

— Нет.

— Ваш отец?

— Не знаю.

— Прибор у вас дома, пластина показывает его в руке человека, трое погибших связаны с клиникой бывшего коллеги вашего отца. Мне понадобится всё, что от него осталось: записи, письма, оборудование.

Элеанор отвернулась к проезжей части. Омнибус медленно тащился по мокрой дороге, на площадке сверху сидели мужчины под зонтами. Обычное утро продолжалось с оскорбительным равнодушием.

— Лаборатория отца сгорела, — сказала она.

— Не спрашивал о лаборатории.

— Записи мать уничтожила.

— Все?

Элеанор вспомнила ящик под кроватью. В нём лежали не только прибор и восемь пластин. Под двойным дном были три лабораторные тетради, которые она украла у матери за день до того, как та сожгла остальные бумаги.

— Почти.

Рид услышал то, что она не сказала.

— Я приду вечером.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я сначала прочитаю их сама.

— Это вещественные доказательства.

— Это вещи моего отца.

— Если они связаны с тремя убийствами, разница быстро становится юридической.

Элеанор посмотрела на него.

— Тогда приходите с ордером.

Он не повысил голос.

— Мисс Мерсер, если человек, убивший Фарроу, знает, чьи были эти пластины, он может знать и о вас.

— Это должно меня убедить впустить вас домой?

— Нет. Это должно убедить вас хотя бы запереть дверь.

Он коснулся края шляпы и пошёл к кэбу. Элеанор осталась у парка. Она была сердита на него за приказной тон, на себя за ложь и на отца за то, что спустя двенадцать лет он снова заставлял её разбирать последствия чужих решений. Вернувшись в мастерскую, она первым делом закрыла нижний замок, которым обычно не пользовалась. Потом поднялась наверх, вытащила ящик из-под кровати и сняла двойное дно. Три чёрные тетради лежали там же, где она их оставила.

На обложке последней рукой Генри Мерсера было написано: «Мнемонический резонанс. Опытная серия VII. Не продолжать».