- -
- 100%
- +
Глава 1. Тишина после боя
За окном взрывался мир.
Алексей прижался лбом к холодному стеклу балконной двери, наблюдая, как Москва рвётся в праздник. Фейерверки крошили чёрный бархат неба в алмазную пыль. Где-то далеко, на соседних улицах, кричали, смеялись, били бутылки об асфальт. Здесь же, на четырнадцатом этаже, царила почти монастырская тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов и щелчками клавиатуры.
На экране ноутбука плодились строки кода – симуляция квеста «Хроносфера». Игроку предстояло чинить виртуальную машину времени, собирая артефакты в разных эпохах. Логика, паттерны, алгоритмические загадки. Здесь, в цифровом пространстве, Алексей чувствовал себя богом. За его пределами – лишь посторонним наблюдателем.
– Леша, иди блин поешь уже! Сами с собой там разговариваете? – из кухни донесся голос матери, приглушённый включенным телевизором.
– Сейчас, мам! – крикнул он в ответ, не отрываясь от экрана.
Он не врал. Он действительно собирался «сейчас». Через пять минут. Или десять. Или когда доделает этот подпроцесс, который никак не желал оптимизироваться. Время в его мире было растяжимым понятием, подчиняющимся не стрелкам часов, а потоку мыслей.
На телевизоре в гостиной блистали блёстками ведущие. Толпа у Большого театра раскачивалась в такт какой-то оглушительной песне. Алексей вздохнул, потянулся, и его взгляд упал на часы в правом нижнем углу монитора.
23:59:48.
Почти. Он свернул все окна, кроме трансляции. На экране возникла Спасская башня, увешанная гирляндами. Крупно показывали циферблат Курантов. Золотые стрелки замерли в ожидании последнего рывка.
«Иллюзия синхронности, – подумал Алексей с лёгкой усмешкой. – Спутниковые задержки, погрешности трансляции. На самом деле момент «ноль» уже наступил. Или ещё не наступил. Всё относительно».
Но ритуал был сильнее логики. Он встал, потянулся так, что хрустнули позвонки, и вышел на балкон. Ледяной воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Он закурил, прислонившись к перилам. Внизу, в микроскопическом мире, люди обнимались, целовались, поднимали бокалы. Где-то прямо под ним взорвалась хлопушка, и серпантин, подхваченный ветром, полетел вверх, к его ногам.
23:59:55.
Он сделал последнюю затяжку, бросил окурок. Искра, описав дугу, исчезла в темноте.
23:59:58.
23:59:59.
На телевизоре в гостиной ведущий раскрыл рот для финального «С Новым годом!». Толпа у башни замерла в предвкушении. Алексей инстинктивно задержал дыхание.
И случилось.
Первый удар курантов прозвучал, низкий, медный, полный невозмутимой силы. И… не прекратился.
Он не оборвался. Он растянулся.
Гул, похожий на звук гигантской струны, выдернутой из рояля и брошенной в пустоту, заполнил всё. Он не бил по барабанным перепонкам, а проникал внутрь черепа, вибрировал в костях. Алексей вздрогнул и прикрыл уши ладонями. Бесполезно. Звук был не снаружи. Он был повсюду.
Он длился три, пять, десять секунд. И на пике этого невыносимого, монотонного гула мир схлопнулся.
Наступила тишина.
Не просто отсутствие звука. Абсолютная, вакуумная, всепоглощающая тишина. Та, что бывает только в глубоком космосе или в самом страшном сне. В ней зазвенели собственные уши.
Алексей моргнул. И понял, что с миром что-то фундаментально не так.
Фейерверк за его спиной, над соседним домом, не погас. Он завис в небе, превратившись в гигантский, неестественно яркий цветок из зелёных и красных искр. Они не двигались, не мерцали. Они были вморожены в воздух, как украшения в стеклянный шар.
Он обернулся, и сердце его упало куда-то в бездну.
На всём протяжении улицы, куда хватало глаз, не двигалось ничего. Люди стояли в кривых, нелепых позах, как манекены, брошенные в спешке. Мужчина внизу, возле подъезда, застыл, запрокинув голову с бутылкой шампанского – струя из горлышка вырвалась на тридцать сантиметров и затвердела, превратившись в хрустальный мост. Девушка рядом с ним была поймана в момент падения на колено, её смех застыл оскалом на лице, глаза широко раскрыты, но пусты.
Машины не ехали. Свет фар резал неподвижную мглу короткими, плотными лучами. Снежинки, миллионы снежинок, повисли в воздухе, образуя призрачную, невесомую завесу.
– Что… – хрипло вырвалось у Алексея. Он не узнал собственный голос.
Он рванулся с балкона в комнату. Телевизор показывал тот же кадр: Спасская башня, ведущий с открытым ртом, толпа. Изображение не дергалось, не мигало. Оно было статичным, как фотография. Тиканье настенных часов прекратилось. Стрелки замерли на 00:00:01.
– Мам? – крикнул он, врываясь в гостиную.
Мать сидела на диване, склонившись над телефоном. На экране горело поздравление от подруги. Улыбка на её лице была тёплой, живой. Но сама она не дышала. Грудь не поднималась. Ресницы не дрожали. Алексей медленно, с леденящим ужасом, поднёс ладонь к её лицу. Ни струйки тепла. Ни колебания воздуха.
– Мама! – он тряхнул её за плечо.
Тело поддалось с первой же секунды, но движение было неправильным, противоестественным. Оно не было упругим или инертным. Оно было… вязким. Как будто он пытался сдвинуть манекен, погруженный в густой, прозрачный мёд. Рука матери медленно, с почти осязаемым сопротивлением, отклонилась на несколько сантиметров и замерла на новом месте, когда он отпустил её. Не упала. Не вернулась. Просто осталась висеть в воздухе в новой позе.
Паника, острая и животная, сжала горло. Он отшатнулся, налетел на журнальный столик. Стакан с недопитым чаем стоял на самом краю. Он качнулся, упал… и застыл в трёх сантиметрах от пола, в наклоне, капля коричневой жидкости зависла между столешницей и ковром.
Это не реально. Это сон. Кибератака. Галлюцинация. Массовый психоз. Газ.
Он, спотыкаясь, побежал в ванную, плеснул в лицо ледяной воды. Капли, вырвавшись из-под крана, повисли в воздухе, как бусы. Он взглянул в зеркало. Свое лицо, бледное, с расширенными зрачками, было единственной движущейся вещью в этом застывшем кошмаре. Он видел, как дёргается мускул на его щеке, как капля воды медленно скатывается с подбородка и… падает. Нормально. Вниз. Он мог двигаться.
Осознание этого было одновременно облегчением и новым витком ужаса. Если он не застыл, значит, что-то целенаправленно, избирательно остановило всё остальное. Логика, его верный слуга, начала восставать против абсурда. Он вернулся в комнату, к ноутбуку. Экран был жив. Курсор мигал. Он ткнул пальцем в трекпад. Ничего. Система не отвечала. Загрузка процессора – 0%. Сеть – обрыв. Время в системе – 00:00:01. Оно не шло.
Он методично, как робот, стал проверять приборы. Микроволновка, чайник, свет – всё работало, если он включал его вручную. Но любые автоматические процессы, любые циклы были прерваны. Мир представлял собой сломанную программу, где все фоновые процессы легли, а интерфейс завис.
Он снова вышел на балкон. Теперь его взгляд был аналитическим. Он искал аномалии, закономерности. Голубь, замерший в трёх метрах от перил с расправленными крыльями. Облако, похожее на кляксу, неподвижное в небе. Он вынул из кармана монетку, подбросил её. Она взлетела, достигла вершины и… повисла, сверкая ребром.
Тут его запястье загорелось.
Он ахнул, отдернул руку. Из кожи, прямо над веной, проступило голубое сияние. Оно сформировалось в светящийся циферблат без цифр. Вместо них на нём горели семь точек. Шесть – по краям, разбросанные хаотично. И одна – в центре, пульсирующая ровным, настойчивым ритмом. Под циферблатом возникли едва заметные, словно татуировка, символы координат.
51.4778° с.ш., 0.0015° з.д.
Гринвич. Нулевой меридиан.
Его мозг, уже подготовленный часами игровых квестов, мгновенно прочел послание. Ты не один. Их шесть. Эпицентр – там.
Внезапно его охватила не паника, а странная, холодная ясность. Мир превратился в головоломку. В аномалию. В симуляцию, которая дала сбой. И у него, Алексея, того, кто всю жизнь чинил виртуальные миры, появилась цель.
Он посмотрел на застывший город, на висящие в воздухе снежинки, на немые фигуры людей. Страх отступил, уступив место сосредоточенному, почти хирургическому интересу. Он поднял руку, разглядывая голограмму на запястье. Точки пульсировали. Эпицентр звал.
Он вернулся в комнату, взял рюкзак, стал на автомате запихивать в него ноутбук, пауэрбанк, бутылку воды. Подошёл к матери, ещё раз посмотрел на её застывшее лицо.
– Я всё исправлю, – тихо, но твёрдо сказал он. Не ей. Себе. – В любой системе есть точка восстановления. Я её найду.
Он вышел в подъезд, где свет лампочки был вморожен в темноту, и направился к лифту. Двери были открыты. Внутри стояла женщина с собакой на поводке. Оба – статуи.
Алексей глубоко вдохнул воздух, пахнущий статичным металлом и пылью. Он нажал кнопку «1». Ничего не произошло. Конечно. Двигатели лифта тоже были частью остановившегося мира.
Он повернулся к лестнице. Четырнадцать этажей вниз, в полной, гробовой тишине, нарушаемой лишь звуком его собственных шагов и тяжёлого, ровного дыхания. Его часы пульсировали. Семь точек. Шесть незнакомцев где-то там. И эпицентр.
Новогодняя ночь только началась. И у неё внезапно появился обратный отсчёт.
Глава 2. Эхо в стеклянном городе
Лондон замер, прислушиваясь к собственному эху.
Мейв не сразу поняла, что случилось. Она была слишком поглощена процессом. Баллончик в её руке шипел, оставляя на кирпичной стене под аркой моста длинную, серебристую линию – очередную жилку в механическом цветке стимпанка, который она выводила здесь уже третий час. Она отступила на шаг, оценивая работу. Неплохо. Особенно удались шестерёнки в сердцевине. Она потянулась за баллончиком другого цвета, чтобы добавить тени, и в этот момент гудок парохода на Темзе, доносившийся обычно низким, грудным звуком, вдруг превратился в протяжный, бесконечный стон.
Он не оборвался. Он растворился в тишине. Но не в тишине пустоты – а в тишине наполненности, как будто сам воздух вдруг стал плотным, ватным, вобрав в себя все звуки.
Мейв замерла, прислушавшись. Исчез гул машин с набережной. Смолк далекий смех. Даже вечный лондонский ветер, обычно игравший в её растрепанных рыжих волосах, застыл.
«Интересно», – подумала она первым делом. Не «страшно». Именно интересно.
Она выглянула из-под арки. Картина, открывшаяся ей, заставила сердце пропустить удар, но не от страха, а от восхищения. Мост Ватерлоо был забит машинами, превратившимися в блестящие, цветные бусины, нанизанные на невидимую нить. Люди стояли, сидели, обнимались, целовались – идеальные, застывшие скульптуры. Пара на набережной замерла в танце, её партнёрша зависла в броске, развевающееся платье окаменело волнами. Фонарный столб неподалёку излучал свет, но он был статичным, не дрожал, не мерцал – просто был твёрдым конусом жёлтого сияния, в котором висели миллионы пылинок, будто в янтаре.
Мейв медленно вышла на мост. Её кеды негромко шлёпали по асфальту, и этот звук был таким громким в новой тишине, что казался кощунственным. Она подошла к ближайшей машине. За рулём сидел мужчина, уставившись в телефон. На экране горело уведомление. Она постучала по стеклу. Никакой реакции. Не та, что бывает, когда человек игнорирует, а полная, абсолютная неподвижность. Даже ресницы не дрожали.
Она попробовала открыть дверь. Она не была заперта. Поддалась легко, но само движение было странным, как будто дверь плыла сквозь густой сироп. Внутри пахло кофе и кожей. Мейв осторожно коснулась руки водителя. Кожа была тёплой, но неживой. Как у очень хорошо сделанной восковой фигуры. Она отдернула пальцы, чувствуя лёгкое головокружение от сюрреализма происходящего.
«Это инсталляция, – сказала она вслух, и её голос прозвучал одиноко и гулко. – Кто-то устроил самую грандиозную инсталляцию в истории».
Её художническая натура тут же начала анализировать пространство. Композиция. Свет. Статичные эмоции на лицах. Она достала из рюкзака не баллончик, а скетчбук и уголь. Быстро, несколькими жирными линиями, набросала сцену: застывшие автомобили, силуэты людей, неестественный свет. Рисовать движение там, где его нет, – это был вызов.
Потом она решила поэкспериментировать. Взяла баллончик с флуоресцентной розовой краской, встряхнула его и нажала на кнопку. Струя краски вырвалась и… не распылилась в облако, а вытянулась в длинную, яркую дугу, которая так и застыла в воздухе, сверкая неоновым светом. Мейв ахнула от восторга. Она провела рукой сквозь дугу. Краска была сухой и твёрдой, как стеклянная нить. Она отломила кусочек. Он хрустел на зубах, как сладкая вата, но был безвкусным.
«Материя, – пробормотала она, – подчиняется другим законам. Время остановилось, а я – нет. Почему?»
В этот момент её взгляд упал на Биг-Бен. Башня Элизабет, величественная и серая, упиралась шпилем в неподвижное небо. И тень от неё… тень была неправильной.
Она не лежала на земле, как положено. Она стояла. Колонной. И шевелилась. Не так, как движется тень от облака – плавно и цельно. Она колыхалась, как чёрное пламя, и из её глубины проступали очертания: стрелки, шестерёнки, циферблаты, которые начинали жить своей собственной, уродливой жизнью.
У Мейв по спине пробежал холодок. Не страх, а инстинкт. То, что она видела, было не частью инсталляции. Это было её нарушением. Анти-формой. Пожирателем пустоты.
Тварь – Мейв уже мысленно назвала её так – медленно оторвалась от основания башни и поплыла в её сторону. Не шла. Плыла, как пятно масла по воде, искажая пространство вокруг себя. Асфальт под ней темнел и покрывался мерзкой, быстро исчезающей инеевой паутиной.
Мейв отступила на шаг, потом на другой. Её рука инстинктивно сжала баллончик. «Бежать? Куда?» Весь мир был ловушкой. Но в этой ловушке она, похоже, была единственной мишенью, способной двигаться.
Она повернулась и бросилась прочь по мосту. Её дыхание стало громким и рваным в тишине. За спиной она чувствовала не звук погони, а изменение давления. Воздух становился гуще, тяжелее, как перед грозой. Она рискнула оглянуться. Тень-Хронофаг (это слово пришло само, из глубин интуиции) была уже ближе. Она не просто двигалась – она втягивала в себя пространство, как червоточина. Фонарные столбы, мимо которых она проплывала, начинали тускнеть, их свет становился бурым и мёртвым.
Мейв свернула с моста в узкий переулок, надеясь сбить её со следа. Она металась между застывшими мусорными баками и почтовыми ящиками. И вдруг – запястье вспыхнуло жгучей болью.
Она взвизгнула, зажала его. Сквозь пальцы пробивался голубоватый свет. Она разжала руку. Под кожей, точно татуировка, светился циферблат. Без цифр. С точками. Шесть по краям, одна – в центре, пульсирующая. И координаты.
51.4778° с.ш., 0.0015° з.д.
Гринвич. Она знала это место. Нулевой меридиан. Сердце всего этого безумия.
Информация влилась в сознание не словами, а образами, как вспышка. Поломка. 25 дней. Хранители. Артефакты. Она всё поняла. Не логически, а всем своим существом художницы, привыкшей видеть суть в образах.
Она – не случайная выжившая. Она – часть чего-то. Часть механизма, который сломался. И другие, такие же, как она, сейчас просыпаются в своём застывшем аду.
Мысль пришла яркая и ясная: она не одна. В этом было и утешение, и новая ответственность.
Хронофаг вплыл в переулок, заполняя его собой. Тени сгустились, поползли по стенам. Мейв прижалась спиной к кирпичной кладке. Бежать было некуда. Она посмотрела на баллончик в своей руке. На светящиеся часы на запястье. И на тварь, которая была воплощённой тьмой.
«Ты питаешься застоем? – подумала она с внезапной дерзостью. – Получай перемены».
Она встряхнула баллончик, выбрала цвет – ядовито-желтый, цвет предупреждения, цвет энергии – и нажала на кнопку, направив струю не в тень, а перед ней, на асфальт и стену. Она рисовала не граффити. Она рисовала вспышку. Яркий, хаотичный, взрывной узор, полный резких линий и ломаных углов – полную противоположность плавному, пожирающему движению тени.
Хронофаг замедлился. Казалось, он «смотрел» на это яркое пятно, которое нарушало монотонность его мира-паутины. Мейв не стала ждать. Она метнулась вдоль стены, продолжая брызгать краской, создавая за собой след из неоновых всплесков, как диверсию против самой тишины и статики.
Тень дрогнула, отклонилась к яркому пятну, будто пытаясь поглотить и этот диссонанс. Это дало Мейв несколько драгоценных секунд. Она вырвалась из переулка на набережную и, не раздумывая, побежала на юг, по пустынным, замершим улицам, по направлению к пульсирующей точке в центре её новых часов.
Где-то в мире:
· Сидней. Джейк стоял на доске на гребне волны, которая не падала. Она была стеклянной горой, залитой утренним солнцем. Он кричал от восторга, потом от ужаса, пытаясь понять, как спуститься с этой вечной, неподвижной высоты. Его часы вспыхнули на загорелом запястье, когда он в отчаянии бил кулаком по водяной стене.
· Кения. Кимани присел на корточки, осторожно касаясь зависшей в сантиметре от земли пыли, взбитой копытами его коз. Животные стояли, как изваяния. Он шептал им успокаивающие слова на языке масаи, но они не слышали. Небо было неподвижным. И только странное тепло на запястье говорило ему, что мир не умер, а… затаил дыхание.
· Токио. Сакура зависла в прыжке между двумя крышами Сибуи. Её тело, подчиняясь мышечной памяти, уже готовилось к приземлению, но земля не приближалась. Она висела в двадцати метрах над застывшим неоновым морем, и единственное, что двигалось в её поле зрения, кроме её собственных глаз, были слёзы, медленно ползущие к вискам. А потом зажглись часы, и в её панике возник первый луч направления.
Мейв бежала, и её дыхание вырывалось белыми клубами, которые тут же застывали в воздухе, отмечая её путь. Она думала о точках на своих часах. О шести других. О том, что кто-то, возможно, так же, как и она, только что сражался с тенью в своём городе.
«Держитесь, – мысленно прошептала она в пустоту, обращаясь к незнакомцам. – Держитесь. Я иду».
И Гринвич, тихий и застывший, ждал её впереди, обещая ответы на вопросы, которые она ещё не успела полностью задать.
Глава 3. Сломанное сердце мира
Биг-Бен возвышался не как башня, а как надгробие над замершим городом. Мейв, запыхавшаяся, с колючим комом в горле от бега, остановилась у его подножия. Её часы пульсировали теперь не просто точкой, а целой симфонией срочности, бились о запястье тёплыми, настойчивыми толчками.
Она обошла ограждение, застывшее в процессе ремонтных работ, и увидела его.
Не на скамейке, не у входа. Он сидел на гранитном парапете набережной, спиной к башне и к ней, сгорбившись над ноутбуком. Свет экрана выхватывал из полумрака его профиль – острый, сосредоточенный, очень юный и очень усталый. Рядом валялся рюкзак. Он тыкал в трекпад, хмурился, что-то бормотал про себя. В этой вселенской тишине он казался самым громким существом на свете.
«Один из шести», – пронеслось в голове у Мейв. Облегчение волной накатило на неё, такая сильная, что подкосила ноги. Она прислонилась к холодному камню.
– Эй! – крикнула она. Голос сорвался, хриплый от напряжения.
Парень вздрогнул так, что чуть не уронил ноутбук. Резко обернулся. В его глазах Меви увидела не испуг, а молниеносную оценку: угроза, ресурс, переменная. Взгляд учёного, а не человека.
– Ты, – сказал он, не как вопрос, а как констатацию факта. – Твои часы. Покажи.
Мейв машинально подняла руку. Голубоватый свет её циферблата слился с таким же свечением на его запястье. Он кивнул, удовлетворённо.
– Алексей, – отрекомендовался он, захлопывая ноутбук. – Из Москвы. Ты идёшь к эпицентру.
– Мейв. Лондон. Да, – она выпрямилась, стараясь звучать твёрже. – И ты тоже. Что это, чёрт возьми, происходит? Ты что-нибудь понял?
– Время остановилось, – ответил Алексей, как будто сообщал о поломке принтера. – Не локально. Глобально. Законы физики в области термодинамики и энтропии нарушены. Но не для нас. Мы – аномалии. Эти часы – маркеры. Эпицентр излучения, судя по координатам, в Гринвиче. Надо идти.
Он говорил быстро, отрывисто, его слова были точными и пустыми. Мейв почувствовала раздражение.
– Ты это всё высчитал? – фыркнула она. – А тени видел? Те, что из тьмы лезут, всё пожирающие?
Алексей нахмурился.
–Наблюдал аномальные образования с признаками агрессии. Я назвал их «Хронофаги» – пожиратели времени. Они активируются в зонах длительной стазисной аномалии. Наша цель – избегать их и двигаться к цели.
– Избегать? – Мейв засмеялась, но смех вышел нервным. – Одна из этих тварей чуть не загнала меня в угол. Я от неё краской отбивалась! Она реагирует на изменение, на цвет! Это не просто тень, это… это гниль!
– Эмоциональные аналогии бесполезны, – отрезал Алексей, вскидывая рюкзак на плечо. – Нам нужно понять правила системы, а не давать ей поэтические названия. Часы ведут под землю. В Гринвичскую обсерваторию. Пойдём?
Он уже сделал шаг, когда часы на его руке и на руке Мейв вспыхнули одновременно – не пульсирующим светом, а ослепительной, белой вспышкой. Оба вскрикнули от боли. Перед их внутренним взором, наложившись на реальность, пронеслись образы:
Треснувшая золотая сфера, парящая в темноте. Семь пустых ниш вокруг. Гулкая, древняя, нечеловеческая мысль, прошибающая сознание: «ХРАНИТЕЛИ… ПОСЛЕДНИЙ ЧАС… 25 ДНЕЙ ДО НУЛЯ… ИСПРАВИТЬ СЕРДЦЕ… НАЙТИ КЛЮЧИ…»
Образы рухнули, оставив после себя головную боль и металлический привкус страха во рту.
– Машина времени, – выдохнул Алексей, его безмятежность наконец дала трещину. В его глазах вспыхнул азарт. – Логично. Остановка времени – следствие поломки квантово-хронального стабилизатора. Мы… назначены его ремонтными модулями.
– Нас выбрали, чтобы починить сломанные часы бога, – перевела Мейв на свой язык, чувствуя, как дрожь пробегает по коже. Это было одновременно ужасно и прекрасно. – И у нас есть 25 дней. А потом?
– Потом, – сказал Алексей ледяным тоном, – если верить заложенной в образах логике, время останется стоять навсегда. На полуночи 31 декабря. Мы не умрём от голода или жажды в стазисном поле, но мы и не будем жить. Мы застрянем в этом «сейчас» навечно. Как они.
Он кивнул в сторону застывшей парочки, замершей в поцелуе у фонаря.
– Тогда нечего тратить время на разговоры, – сказала Мейв, стиснув зубы. – Веди.
Дорога до Гринвича была сюрреалистичным путешествием сквозь кристаллизованную жизнь. Они шли мимо застывших автобусов, из окон которых на них смотрели неподвижные лица. Мимо собак, замерших в прыжке за палкой. Мимо кофеен, где пар от чашек стоял причудливыми скульптурами. Алексей шёл быстро, почти не глядя по сторонам, сверяясь с GPS на своём телефоне, который, к удивлению Мейв, всё ещё показывал карту, но не обновлял данные. Мейв, напротив, впитывала всё глазами, чувствуя, как внутри зреет огромная, немыслимая картина.
– Ты художница? – вдруг спросил Алексей, заметив, как она замедлилась у граффити на стене.
– Как ты догадался? – съязвила она.
– Пятна краски на руках. Нестандартный паттерн мышления. Эмоциональные реакции на эстетику окружения, – перечислил он. – Это может быть полезно. Нестандартное мышление помогает решать нестандартные задачи.
– Спасибо, что признал, робот, – буркнула Мейв, но беззлобно. В его тоне не было высокомерия, только констатация.
Гринвичская обсерватория встретила их тишиной, ещё более гнетущей, чем в городе. Знаменитый меридиан, линия, делящая мир на Восток и Запад, лежал под ногами мёртвой полосой. Часы вели их не к главному зданию, а в сторону, к старому, мало кому известному служебному входу в холм. Дверь была неприметной, железной. И открытой.
– Кто-то был здесь до нас, – прошептала Мейв.
Алексей кивнул, доставая из рюкзака мощный фонарик. Луч выхватил из темноты узкую, уходящую вниз лестницу. Воздух пахнул озоном, старым камнем и чем-то ещё – сладковатым, металлическим, как запах расплавленной меди.
Они спустились. Глубже, чем ожидали. И вышли в круглый зал, которого не было ни на одной туристической карте.
В центре, паря в полуметре от каменного пола, висело Сердце Времени.