Николай II. Иллюстрированное издание
- -
- 100%
- +
Григорий Распутин, «Старец». 1916
Как презирает она этих людишек, которые смеют сторожить Помазанников Божьих! Но охранники ее уважают и даже боятся. «Царь – он был простой… И на царя-то он не очень был похож. А Александра Федоровна – строгая дама и как есть чистая царица!» (так будут рассказывать потом их охранники.)
Она по-прежнему ждет освобождения. «Старец» защитит их, недаром возникло на их пути его село.
И действительно, легионы избавителей уже приближаются. Она знает, что вся Россия в огне. На севере, на юге, на востоке и на западе – гражданская война.
И в своей переписке с девочками, в полушифрованных письмах в тобольский дом она пишет о «лекарствах, которые крайне необходимо им взять с собой в Екатеринбург». И хотя тобольские друзья умоляют оставить драгоценности в Тобольске в надежных руках и не возить в страшную столицу Красного Урала – она неумолима. Ибо верит – освобождение грядет. И потому драгоценности должны быть с ними.
И вот в Тобольске под руководством Татьяны (вечный «гувернер»!) нянечка Саша Теглева и ее помощница Лиза Эрсберг начинают подготавливать драгоценности к переезду: маскируют их. Драгоценности зашиваются в лифы: два лифа накладываются друг на друга и между ними вшиваются камни.
Бриллианты и жемчуга прячут в пуговицах, зашивают под бархатную подкладку шляп…
Но все драгоценности вывезти не удастся. Часть «романовских сокровищ» оставят в Тобольске у «преданных друзей». И через 15 лет после гибели Семьи они вновь возникнут…
Выписки из документов архива Свердловского ОГПУ (их передал мне загадочный человек, который еще появится в нашей книге под именем «Гость»):
«Материалы по розыску ценностей семьи б[ывшего] царя Николая Романова:
Совершенно секретно… В результате длительного розыска 20.11.1933 в городе Тобольске изъяты ценности царской семьи. Эти ценности во время пребывания царской семьи в Тобольске были переданы камердинером царской семьи Чемодуровым на хранение игуменье Тобольского Ивановского монастыря Дружининой».
Да, того самого монастыря, где они так мечтали жить.
«Дружинина, незадолго до своей смерти, передала их своей помощнице, благочинной Марфе Уженцовой, которая прятала эти ценности в монастыре в колодце, на монастырском кладбище и в ряде других мест».
Но, видимо, после закрытия монастыря, когда выгоняли монахов, стало негде Марфе прятать царские драгоценности. И, чтобы не достались они власти, убившей Царскую Семью, она и решается…
«В 1925–1929 годах М. Уженцова собиралась бросить ценности в реку. Но была отговорена от этого шага бывшим тобольским рыбопромышленником Корниловым, которому и сдала ценности на временное хранение».
Это тот Корнилов, в доме которого жила царская свита.
Но, видимо, то ли посоветовалась с кем-то Марфа о царских драгоценностях, то ли попросту проговорилась… Не поняла бывшая благочинная, что наступило новое время и нельзя советоваться с людьми в это время.
«Арестованная 15 октября с. г. Уженцова созналась в хранении царских ценностей и указала место их нахождения. В указанном месте ценностей не оказалось».
Все пыталась она спасти доверенные ей царские бриллианты. Но за нею, видимо, давно уже велась слежка.
«В результате агентурной разработки был арестован Корнилов В.М. Доставленный в Тобольск, Корнилов В.М. показал действительное место хранения ценностей. По указанию Корнилова были изъяты ценности в двух больших стеклянных банках, вставленные в деревянные кадушки. Они были зарыты в подполье дома Корнилова».
Под полом корниловского дома были отрыты царские драгоценности. В деле есть и фотография чекистов «с изъятыми драгоценностями». И их описание:
«Всего изъято 154 предмета общей стоимостью 3 270 693 рубля (золотых рубля) 50 копеек. Среди изъятых ценностей имеются:
1. Броши с бриллиантами (100 карат).
2. Три шпильки с бриллиантами в 44 и 36 карат.
3. Полумесяц с бриллиантами в 70 карат. По сведениям, этот полумесяц был подарен бывшему царю турецким султаном.
4. Четыре диадемы царицы и др.».
Эта удачная операция откроет настоящую охоту за царскими бриллиантами.
В течение 1932–1933 годов произведены обыски у всех, кто так или иначе был связан с тобольским заточением Романовых.
Видимо, тогда же производились повальные обыски в Ленинграде, о которых писала родственница Елизаветы Эрсберг:
Основная часть российских коронных драгоценностей и драгоценностей императриц, Фото, сделанное советской комиссией в 1922
«Нашли и допросили родственников расстрелянного повара Харитонова… Разыскали воспитательницу графини Гендриковой Викторию Владимировну Николаеву…»
Но все безуспешно.
Наконец, отыскали в маленьком городке Орехово-Зуево вдову расстрелянного полковника Кобылинского. Несчастная женщина пыталась здесь спрятаться и тихо жила с 14-летним сыном Иннокентием – работала на местном заводе «Карболит». Она и рассказала о шашке Государя и царских драгоценностях, которые приносил в дом показывать ее муж и которые, по слухам, были спрятаны потом где-то в тайге на заимке (правду говорил капитан Аксюта – были зарыты в тайге царицыны драгоценности и царская шашка!).
Через Кобылинскую ГПУ выходит на след сестры и брата Печекос, у которых в 1918 году жили Кобылинские в Тобольске и которые, по словам Кобылинской, знали о кладе. Сначала арестовали Анелю Печекос. И, видимо, усердно допрашивали. И поняла Печекос, что не выдержит.
«8 июля 1934 года Печекос Анеля Викентьевна умерла в тюрьме, наглотавшись железных предметов».
Арестованный ее брат выбросился из окна, но остался жив.
Видимо, поняв, что эти люди предпочтут умереть, но тайны не раскроют, ГПУ решает выпустить из тюрьмы Печекоса и устанавливает за ним постоянное наблюдение. Это наблюдение велось в течение десятилетий и было снято только после смерти Печекоса.
А поиски все продолжались… Допросили людей, которые знали покойного камердинера Чемодурова. Выяснили, что старик умер в доме буфетчика Григория Солодухина, «который по слухам забрал большие ценности».
Члены первой неофициальной Комиссии по расследованию гибели царской семьи в России осматривают коронные украшения Романовых, показанные им с разрешения властей. 1926
Но арестовать Солодухина не смогли: еще в 1920 году непредусмотрительные чекисты расстреляли буфетчика.
Но на новый след наконец напали.
Выяснили, что царица поручила отцу Алексею Васильеву (тому самому, который провозгласил в Тобольске «Многие лета» Царской Семье) «вынести и скрыть чемодан с бриллиантами и золотыми вещами не менее пуда».
И опять неудача: отец Алексей Васильев успел благополучно скончаться в 1930 году.
Допросили его детей. Но они ничего не знали. Надежно спрятал где-то царский чемодан отец Алексей…
Так что, может, и сейчас зарыт где-то в подполе старого тобольского дома чемодан коричневой кожи с царским гербом и пудом романовских драгоценностей. И лежат в сибирской тайге царская шашка и романовские бриллианты…
Но вернемся в Тобольск, в 1918 год…
Где же наш «шпион»? Конечно, в Тобольске, ибо там – драгоценности. Которые должны достаться – «трудовому люду Красного Урала, чьим потом и кровью…».
И там же, в Тобольске, наш старый знакомец – вечный слуга Александр Волков.
Уезжая из Тобольска, Николай обнял своего старого учителя военному делу и наказал: «Береги детей». Непросто исполнить верному слуге царский наказ. Теперь оставшейся в Тобольске Семьей распоряжается Совет и его председатель – бывший кочегар парохода «Александр III», а ныне хозяин города Тобольска Паша Хохряков. Он и готовит исход царских детей, оставшейся свиты и «людей» из Дома Свободы в столицу Красного Урала. Для многих из них – это последний путь.
Внутри дома хозяйничает комиссар Родионов с отрядом красногвардейцев. Впоследствии Саша Теглева говорила белогвардейскому следователю Соколову: «Про Хохрякова не могу сказать ничего плохого, но Родионов – это был злобнейший гад…»
Этого Родионова признала баронесса Буксгевден. Софья Карловна утверждала, что видела его на пограничной с Германией станции Вержболово. Жандарм, как две капли воды похожий на Родионова, проверял у них паспорта.
Кобылинский говорил о Родионове: «В нем чувствовался сразу жандарм… Кровожадный, жестокий жандармский сыщик».
Но оказалось, что оба они отчасти ошиблись.
Из письма Я. Веригина (Тверь):
«Когда-то в молодости, в пятидесятых годах, я жил в Риге на квартире профессора Университета, старого латышского большевика Яна Свикке… У него была удивительная биография. Он был профессиональный революционер, выполнял ответственные партийные поручения, он сумел внедриться даже в царскую тайную полицию… В 1918 году комиссар Ян Свикке под фамилией Родионов был послан в Тобольск, где руководил отрядом, перевозившим царских детей… Он умер в 1976 году в Риге в возрасте девяносто одного года – в полнейшем маразме и одиночестве. Он ходил по городу, нацепив на себя всевозможные значки – они ему казались орденами…»
Но тогда, в 1918 году, жандарм-революционер был молод и усердствовал.
Во время богослужения Родионов-Свикке ставил около престола латышского стрелка. И объяснял: «Следит за священником».
Он обыскивал священника, а заодно и монашек. Ему подозрительно нравилось раздевать их при обыске. И еще он ввел некий странный обычай: великим княжнам не разрешалось запирать свои двери на ночь. Даже затворять двери своей спальни царские дочери не имели права:
– Чтоб я каждую минуту мог войти и видеть, что делается.
Наш знакомец Волков пытается возражать.
– Да как же так… девушки ведь, – жалко бормочет старик.
Великие княжны Мария, Татьяна, Анастасия и Ольга. 1914
Они выросли на его глазах, он все ждал – когда замуж выйдут. Все гадал, за каких королей отдадут их. Не дождался старик… И будут спать теперь великие княжны с открытыми по ночам дверями…
– Если не исполнят приказа, у меня есть полномочия: расстреливать на месте, – веселился жандарм-революционер.
Между тем вскрылись реки и начал выздоравливать Алексей.
«Маленькому лучше. Но еще лежит. Как будет лучше, поедем к нашим. Ты, душка, поймешь как тяжело. Стало светлее. Но зелени еще нет никакой. Иртыш пошел на Страстной. Летняя погода… Господь с тобой, дорогая». (Это одно из последних писем Ольги из Тобольска.)
На Пасху Тобольскому Совету стало известно, что во время Крестного хода архиепископ Гермоген, предав анафеме большевиков, задумал вместе с прихожанами прийти к губернаторскому дому и освободить Алексея.
Была ли это очередная Игра Совета, чтобы получить повод побыстрее переправить Семью в Екатеринбург? Или действительно пастырь задумал выполнить то, о чем писала вдовствующая императрица? И, как триста лет назад тезка Гермогена мечтал прогнать поляков, нынешний архиепископ возымел мечту прогнать из города большевиков?
Цесаревич Алексей Николаевич в форме ефрейтора. 1916
Епископ Тобольский и Сибирский Гермоген. 1918
Во всяком случае, ЧК позаботилась: во время Крестного хода чекисты смешались с прихожанами. В те дни до всех сроков наступила в Тобольске жара. Солнце палило нещадно, и прихожане – все немолодые люди – постепенно покидали процессию. И, по мере ухода верующих, – все ближе к архиепископу теснились чекисты.
Наконец окружили его. И арестовали.
«А потом я вывез его на середину реки, и мы привязали к Гермогену чугунные колосники. Я столкнул его в реку. Сам видел, как он шел ко дну…»
Так, по словам чекиста Михаила Медведева, рассказывал ему Павел Хохряков. Рассказывал накануне своей гибели.
Исход из Тобольска
Но вот понесли бесконечные романовские чемоданы на пароход «Русь» – тот самый, который привез их в Тобольск. Теперь он вез их обратно – в Тюмень, к поезду. Поднимается на пароход пестрая толпа – свита, «люди» и охрана. Их расселяют по каютам.
На «Руси» продолжались странные причуды Родионова: Алексея и дядьку Нагорного он закрывает на ночь в своей каюте.
Великим княжнам по-прежнему строго-настрого запрещено запирать двери на ночь, у дверей ставит он часовых – веселые стрелки у открытых дверей каюты девушек.
Александра Теглева (из показаний следователю Соколову):
«На пароходе Родионов запретил на ночь запирать княжнам каюту, а Алексея с Нагорным запер снаружи замком. Нагорный устроил даже скандал: "Какое нахальство! Больной мальчик! Нельзя даже будет в уборную выйти". Он вообще держал себя смело с Родионовым, и будущую свою судьбу предсказал себе сам».
Весело плыл пароход «Русь». Палили красногвардейцы из ружей в пролетающих птиц. Стреляли из пулеметов…
Падают чайки, трещат пулеметы. Веселись, ребята, – свобода! Так во второй год от рождества революции под беспорядочную стрельбу мимо притихших берегов плыл этот безумный пароход, называемый «Русь».
Из письма А. Салтыкова (Киев):
«Прочел Ваш рассказ про Екатеринбург (имеется в виду мой очерк в журнале «Огонек» "Расстрел в Екатеринбурге". – Э.Р.). Читал в два приема – так устало сердце от всех этих ужасов… Хочу Вам сообщить, правда не знаю, так ли все это, но вы проверьте. У нас в доме жил старик, солдат из красногвардейцев, дядя Леша Чувырин, или Чувырев… Он умер в 1962 году, не позднее… Он рассказывал, что в молодости ехал на пароходе из Тобольска вместе с детьми царя. Караулил, когда их перевозили. И он рассказал такую вещь, даже не знаю стоит ли писать. Великие княжны должны были ночевать с открытыми каютами, и ночью стрелки надумали к ним войти. Конец этой истории он каждый раз говорил по-другому: то им воспретил старший, то они спьяну проспали».
А может быть, это опять наш «шпион»?
Я все думаю о нем… И мерещится…
Тобольск. 1912
Банальная история
Четыре прелестные девушки в заточении и он. Совсем молодой. После всей грязи, расправ с мужиками, подвалов ЧК – чистые, очаровательные девушки… Кокетливая Анастасия. Ей, пожалуй, он должен был нравиться. А ему?.. Как и положено железному революционеру – товарищу Маратову – конечно же, Татьяна. Ненавидевшая революцию. Самая красивая, самая гордая. И он старается столкнуться с нею в коридоре. И ее царственный, презрительный взгляд.
Великие княжны Мария, Ольга, Анастасия и Татьяна в ссылке. 1917
«Шпион»… Нет-нет, он исполнил свой долг. Он не позволил себе распуститься. Они остались для него «дочерьми тирана». Он победил себя!
Как он плыл из Тобольска на этом безумном пароходе с палящими в птиц красногвардейцами… С истекающим кровью наследником… Со свитой, которую уже ждала в Екатеринбурге ЧК! Горькая, горькая наша революция! И там, на пароходе, «шпион» услышал, как договаривались стрелки из отряда поозоровать с царскими дочерьми… Что ему до «дочерей тирана», когда тысячи солдат, оторванных от дома по милости их родителя, исходили мужской силой и свершали все эти бесчинства… И все-таки, конечно же, он не выдержал и повелел Родионову затворить на ночь каюту.
Великие княжны с матерью Александрой Федоровной. 1916
Екатеринбург
В Тюмени их ждал специальный поезд. Девочек, Алексея, его дядьку Нагорного, бывшего генерал-адъютанта Татищева, бывшую гоф-лектрису старуху Шнейдер, фрейлину графиню Гендрикову посадили в вагон второго класса.
Всех остальных – Жильяра, камердинера Гиббса, лакея царя Труппа, камер-фрау Тутельберг, баронессу Буксгевден, нянечку Тег-леву, ее помощницу Эрсберг, повара Харитонова и поваренка Седнева – друга Алексея и других – в вагон четвертого класса. Поезд прибыл в Екатеринбург ночью – 9 мая, в день Николы Вешнего.
Цесаревич Алексей и великая княжна Ольга и на пароходе «Русь». 1918
Состав тотчас отправили на запасной путь. Моросил дождь, и еле светили фонари.
Из дневника:
«9 мая. Все еще не знаем, где находятся дети и когда они все прибудут? Скучная неизвестность.
10 мая. Утром в течение часа последовательно объявляли, что дети в нескольких часах от города, затем, что они приехали на станцию, и, наконец, что они прибыли к дому, хотя их поезд стоял здесь с двух часов ночи…»
Утром к поезду подали пролетки. Сидевшим в вагоне четвертого класса запретили выходить. Жильяр и Волков видели из окна, как под моросящим дождем великие княжны сами тащили свои чемоданы, проваливаясь ногами в мокрую грязь. Шествие замыкала Татьяна. Она следила, чтоб другие не отставали. Она чувствовала себя истинно старшей, тащила два чемодана и маленькую собачку.
А потом мимо окон вагона быстро пронес наследника к пролетке дядька Нагорный. Он хотел вернуться, чтобы помочь княжнам нести чемоданы. Но его оттолкнули: они должны нести сами! Нагорный не сдержался и что-то ответил. Ошибся бывший матрос, нельзя грубить этой власти. Нервная эта власть. И самолюбивая. И единственной платой признает теперь – жизнь. Ею платят и за неосторожное слово тоже. Возможно, тот, кому он ответил, и был верх-исетский комиссар Ермаков. Во всяком случае, вскоре заберут в ЧК бедного Нагорного.
И в 30-х годах у пионерского костра бывший комиссар товарищ Петр Ермаков расскажет юным пионерам, как он расстрелял «царского холопа – дядьку бывшего наследника».
10 мая (продолжение дневника Николая): «Огромная радость была увидеть их снова и обнять после четырехнедельной разлуки и неопределенности. Взаимным расспросам и ответам не было конца, много они, бедные, претерпели нравственного страдания в Тобольске и во время трехдневного пути».
Конец царской свиты
Пока Николай встречал детей, из вагонов вывели «людей» и свиту: Татищева, графиню Гендрикову, Волкова, Седнева, Харитонова, фрейлин, нянечек и прочих. Сажают на пролетки.
Волков потом рассказывал:
«Родионов подошел к вагону:
– Выходите. Сейчас поедем…
Я вышел, взяв с собой большую банку варенья. Но они велели оставить банку. Банки этой я так и не получил». (Сколько же он потерял – и все забыл! А вот про банку варенья помнил.)
Тронулись пролетки. На первой – сам глава Красного Урала Александр Белобородов.
Пролетки ехали по Екатеринбургу. И вскоре наш знакомец Волков увидел высокую колокольню на холме. Подъехали к дому, обнесенному почти до крыши высоким забором. Здесь высадили повара Харитонова и лакея Седнева. Остальных повезли дальше…
Наконец вереница пролеток подъехала к некоему зданию. И тут товарищ Белобородов сошел с пролетки и скомандовал торжественно:
– Открыть ворота и принять арестантов!
– Правду говорят: от тюрьмы да от сумы не зарекайся, – шутил в тюремной конторе бывший генерал-адъютант двора Его Величества граф Татищев, а ныне арестант екатеринбургской тюрьмы.
– А я вот в тюрьме родился благодаря царизму, – сумел продолжить тему бывший электромонтер, а ныне глава Уральского правительства.
Скорее всего, это было иносказание, обычная революционная риторика: дескать, тюрьма родила во мне революционера. Ибо Саша Белобородов благополучно родился в отчем доме. Но осторожным надо быть с подобными фразами.
Белобородов родился в отчем доме. А умереть ему придется в советской тюрьме.
Татищев и Волков сидели в одной камере, пока однажды не вызвали графа в контору. Вернулся он счастливый: освободить его надумали и выслать из столицы Урала. И было прощание, и верный царский слуга обнимал верного царского генерала. Надел Татищев свою роскошную шубу – единственное, что осталось от той жизни (ох, не надо носить такие шубы в новое время. В горькую нашу революцию не ходят в таких шубах)… С тех пор никто никогда больше не видел Илью Леонидовича Татищева.
А что же Волков?
Пережил старый слуга своих хозяев: вскоре из одной тюрьмы перевезли его в другую. Когда белые взяли Екатеринбург, он уже сидел в Перми.
Однажды позвали и его из камеры с вещами. Увидел он давних своих знакомцев по Царскому Селу – молодую графиню Гендрикову и старуху Шнейдер. Сделали группу в 11 человек – все из «бывших» – и повели их прочь из тюрьмы. Объявили, в пересыльную тюрьму ведут, а потом в Москву отправят.
Ох уж это «в Москву». Мы еще не раз поймем, что оно означало…
Они долго шли, и старуха Шнейдер уже еле передвигала ноги. В руках у нее была корзиночка. Волков взял: в ней были две деревянные ложки и маленькие кусочки хлеба – все имущество учительницы двух императриц.
Прошли город, вышли на тракт. Здесь конвоиры вдруг стали очень вежливы: все предлагали помочь нести чемоданчики. Была ночь, и, видимо, они уже думали о будущем – не хотели в темноте делить добычу. Тут Волков все понял. Он сделал прыжок в темноту и побежал. Вдогонку раздались ленивые выстрелы, а он бежал, бежал… И убежал старый солдат Волков.
А знакомцев его по Царскому – молодую графиню Гендрикову и гоф-лектрису Екатерину Шнейдер – умертвили. Их трупы потом нашли белые. Очаровательной Настеньке размозжили череп. Убили прикладом – пулю пожалели.
Свита, сопровождавшая царскую семью в Тобольске. 1918
10 мая (продолжение дневника Николая): «Из всех прибывших впустили только повара Харитонова и племянника Седнева (мальчика-поваренка. – Э.Р.). До ночи ожидали привоза с вокзала кроватей и нужных вещей. Дочерям пришлось спать на полу. Алексей ночевал на койке Марии. Вечером он, как нарочно, ушиб себе колено, и всю ночь сильно страдал…»
Так в первый же свой день в Ипатьевском доме мальчик слег. Он не встанет до последнего дня.
Между тем Жильяр, камердинер Гиббс, баронесса Буксгевден и Лиза Эрсберг провели ночь в вагоне на запасных путях. (Здесь, в теплушках, собрались тысячи бездомных…) Почему их пощадили? Одних, видимо, спасли немецкие фамилии – все-таки существовал Брестский мир с немцами. Других – Жильяра и Гиббса – иностранное происхождение.
Но почему пожалели Теглеву?
Она была в нежных отношениях со швейцарцем. И, видимо, тот, кто пожалел, знал об этом… Мне все кажется, что и это опять – наш «шпион»… Конечно же, он, знавший французский, должен был сдружиться в Тобольске с разговорчивым швейцарцем. И вот решил не разбивать пару… Но по́лно домыслов.
В теплушке, среди тысяч мешочников, в человеческом месиве живут «остатки двора».
Преданный русскому царю, швейцарец Жильяр все пытается получить разрешение вернуться к Семье. Но ему повторяют: «В ваших услугах более не нуждаются». Жильяр идет за помощью к английскому консулу. Но консул объясняет, что во имя блага самих же арестованных лучше… ничего не предпринимать. Это излюбленное объяснение иностранцев, когда они боятся вмешиваться в русские дела.
Однажды ночью к их теплушке прицепляют паровоз и вагон с «остатками двора» оттаскивают из Екатеринбурга в Тюмень. Так пошутила с ними Екатеринбургская ЧК.
Алексей с матерью – Александрой Федоровной. 1913
Из дневника: «12 мая… Дети разбирали некоторые свои вещи после невообразимо продолжительного осмотра в комендантской…»
Итак, приехала Семья. Приехали «лекарства». Драгоценности лежали в шкатулках. И еще они были на руках, в ушах, на шеях романовских женщин. Драгоценности, «созданные трудом, потом, кровью…». Теперь их оставалось только отнять. Вернуть в руки народа. С этого момента события стали убыстряться.
«13 мая. Спали отлично, кроме Алексея, боли у него продолжались… Как все последние дни, В. Деревенко приходил осматривать Алексея. Сегодня его сопровождал "черный господин", в котором мы признали врача…»
«Господин», который появился в тот день в комнатах Семьи и в котором «признали врача», был чекист Яков Юровский.
Император Николай II с супругой в Москве. 1910-е
Они
(«Железной рукой загоним человечество к счастью»)
Этот лозунг висел в Соловецком лагере.
Впоследствии, пытаясь объяснить то нечеловеческое, что произошло в полуподвале Ипатьевского дома, одни станут называть Юровского и товарищей убийцами, садистами. Другие увидят в расстреле Семьи кровавую месть евреев православному царю (месть Голощекина, Юровского; к евреям припишут и Чуцкаева, и Сафарова, и прочих чисто русских). Действительно, так было легче объяснить происшедшее. За зверские погромы, за ежедневное унижение – месть!