- -
- 100%
- +
«… Мне 19 лет, я сижу в грим-уборной, сзади ко мне подходит актер – великий Ленский. Он берет кисточку, делает несколько мазков на моем лице – и в зеркале, на глазах, я становлюсь старухой!
Я плачу! Я не хочу!..»
(Из театральных мемуаров.)Дом инвалидов и престарелых в старинном особняке. В маленькой гостиной с лепным потолком – мебель разных эпох, старинные кресла красного дерева, современный дешевый журнальный столик с телефоном и царственный диван карельской березы – с бронзовыми инкрустациями, львиными головами. Рядом с диваном – эмалированное ведро с надписью «Хлорка» и половая щетка. В другом углу гостиной – крохотная эстрада со старым роялем. На стенах – портреты Пушкина, Толстого, Чайковского вместе с медицинскими плакатами о борьбе с гриппом и кишечными заболеваниями. К стене прислонен огромный фанерный щит с надписью: «А еще я люблю жизнь за то, что в ней можно путешествовать. Пржевальский». (Щит стоял прежде в городском саду, и как-то на зиму его перенесли в гостиную – и здесь забыли.) В гостиной тишина – и никого. Потом раздается скрип отворяемой двери и появляется Старая актриса. Она входит с книгой в руках, останавливается и с любопытством оглядывает гостиную. Прочитав слова Пржевальского на щите, Она радостно хохочет. Смех у нее какой-то заразительный, прелестно молодой… Продолжая смеяться, Старая актриса направляется к эстраде с роялем… Она чуть пританцовывает и даже напевает: «Мы были на бале… на бале… на бале…»
Голос (будто из-под земли, гнусаво). «И с бала нас прогнали…»
Она замирает, прислушивается, но в комнате тишина.
Она (поняв, что все это почудилось). «Мы были на бале, на бале… на бале…»
Голос (оглушительно через мегафон). «И с бала нас прогнали!.. Прогнали… Прогнали!..»
Она (оглядывая пустую комнату). Вы где? Голос (интимно, громким шепотом через мегафон). Я – у себя.
Поняв, что голос звучит из-под дивана, Она направляется туда.
(Вопит через мегафон.) Ни с места!
Она испуганно останавливается.
Санитарная зона – видишь, ведро с хлоркой? Специально протирают вокруг меня! Хо-хо-хо… Испугалась? Небось подумала: трубный глас с того света?.. А это я мегафон стащил из комнаты здоровья. Теперь удобно разговаривать: тут три четверти населения – глухие как тетерева! Кстати, старуха, ты очень глухая?
Она. Слава Богу, судьба милостива… И я отчетливо слышу ваш противный голос из-под дивана… Кстати, а что вы делаете под диваном?
Голос. Я там живу.
Она. То есть как?
Голос. То есть так!
Она. Внизу… живете?!
Голос. А ты наверху живешь… Тебе что, лучше?..
Она. Ха-ха-ха!.. Ну, все-таки внизу… там ползает… разное…
Голос. А наверху – не ползает?
Она. Как забавно!.. И что же… вы… там… весь день проводите? Или все-таки выходите на прогулку… на воздух?..
Голос. Эх, старуха-старуха… У нас с тобой теперь прогулка одна – там на воздухе належимся… И вообще, знаешь, сколько я наглотался за жизнь этого треклятого воздуха? Теперь лежу и от вашего чертова воздуха отдыхаю… Хо-хо-хо!..
Она (стараясь весело). Ха-ха-ха!
Голос. А ты, видать, спортивная старуха… Как зашла – слышу: шасть к словам Пржевальского!.. И похохатываешь – смешно читать призыв к путешествиям в Доме для инвалидов и престарелых? (Таинственно.) Неужели ты не поняла, курица, о каком путешествии речь? О самом быстром и самом надежном: утром обедаешь с родственниками, а ужинаешь – с предками! Хо-хо-хо!
Она. Ха-ха-ха…
Голос. А у самой поджилки трясутся? А я, грешник, люблю кладбищенский юмор. Я, когда почтальоном работал, сам придумал себе надпись на могилке: «Ушел, не оставив адреса». Хо-хо-хо!
Она. Ха-ха-ха!
Голос. Ну а ты?.. (Задыхаясь от смеха.) Что напишешь на своей?
Она. Одно слово: «Занято…» Ха-ха-ха! Вот так, почтальон под диваном!
Голос. Нет! Нет! Это прежде я был почтальон. А теперь я живописец, гений!
Она хохочет.
Ты что-то задерживаешься, хохотливая старуха. Обычно заговоришь с вашей сестрой с кладбищенским юмором, и она тут же ноги в руки – и пулей освобождает мне жизненное пространство.
Она. Зачем вам столько пространства… если вы – под диваном?
Голос. Видишь ли, старуха, я – философ.
Она. Как? И почтальон, и живописец, и философ? Я встретила Леонардо да Винчи!.. Ха-ха-ха!
Голос. Поостри, карга!.. Ты еще не знаешь, кого ты встретила! Сколько усилий я потратил, чтобы тут одному в покое философствовать? Я, как прибыл сюда, сначала залег в туалете! За унитаз ухватился, чтобы не оттащили! И лежу себе в туалетной тиши и мыслю: проблемы сплошь мировые – вечная жизнь, добро и зло, Великий инквизитор. Ан нет, каждую секунду в дверь рвутся! Им плевать, что там философствует живописец и гений! Им… им…
Она. Писать надо! Ха-ха-ха!
Голос. Ну, кайф! Даешь, старуха! И пополз я прочь из туалета открывать новые территории! И наполз я на эту гостиную. Ах, как тут мне понравилось! Деревья в окне! Лежи себе под диваном – размышляй! Ан опять нельзя – все время топчется здесь разное вредное старичье вроде тебя… Хо-хо-хо!
Она. Ха-ха-ха… Какой вы…
Голос. Какой я?
Она. Сукин сын, однако!
Голос. Но я научился с вами управляться… Ты про меня еще ничего не знаешь – ты ведь новенькая?
Она. Ха-ха-ха… Так обо мне говорили только в школе… Вернулось детство!.. Действительно новенькая… Я час назад сюда приехала… и вышла из своей комнаты – погулять… Ну, пошла по коридору… и в общем… Ну… как бы точнее сказать…
Голос. Забыла номер своей комнаты! Хо-хо-хо! Заблудилась!
Она. Ха-ха-ха… Как вы догадались? Это так смешно – тут все оказалось одинаковое: комнаты, старушки. Я уже битый час хожу… Ха-ха… Ищу.
Голос. А санитарку спросить стесняешься!
Она. Ага, решит, что я совсем «ку-ку», ха-ха! И вообще, я все должна делать сама! Надо, друг мой, не давать себе спуску!.. А как вы догадались?
Голос. Я – гений! Номер твоей комнаты – двадцать один.
Она (сразу подозрительно). Откуда вы знаете номер моей комнаты?
Голос. Если человек под диваном – он и знать ничего не должен? (Свистящим оглушительным шепотом.) Мыслящая курица мне все сообщает: кто новенький приехал, кто старенький помер. На случай, если живые новенькие ко мне забредут. (Громким шепотом.) Думаешь, ты одна свою комнату ищешь? Это с вашей сестрой через раз случается! Вот мыслящая курица и просит – чтобы я вас всех гнал отсюда по вашим номерам. (Хохочет.)
Она. «Как чуден Божий мир, как Божий мир прекрасен…» Какой приятный персонаж – «мыслящая курица».
Голос. А я всех баб «мыслящими курицами» зову. Хотя курицы бывают разные… Вредные, вроде тебя, думать мне мешают – их под нож нужно! А санитарка – полезная «мыслящая кура»: она вокруг дивана хлоркой протирает, еду носит…
Она. Как… вы… там… едите?
Голос. Значит, если человек под диваном, ему есть не надо? Вы, значит, на диванах, обжирайтесь, а мы, под диванами, с голоду помирай? Дудки! Долой социальную несправедливость! Все люди равны – на диванах и под диванами!
Она. Ха-ха-ха…
Голос. Какой смех у тебя… Колокольчик!
Она. Надтреснутый. (Хохочет.) Бог не дал мне ни ума, ни внешности, но дал смех! Я очень смешливая… И этого оказалось достаточно: я всегда пользовалась успехом у мужчин. Любой скучный идиот сразу ощущал себя со мной великолепным остроумцем!..
Голос. Все, старуха! Норму пребывания в гостях ты перевыполнила! Катись репкой отсюда! Федя будет философствовать.
Она не двигается.
По-моему, ты оглохла?
Она (подумав). Я остаюсь здесь, пожалуй.
Голос. Как? Ты что, ведьма?
Она. У меня условный рефлекс. Если мне что-то приказывают – я поступаю наоборот…
Голос (угрожающе). Старуха!
Она. Я никогда не умела подчиняться… У собаки есть хозяин, у волка есть Бог! Ха-ха-ха! Я – остаюсь.
Голос. Уходи, старуха, подобру-поздорову!
Она. Ни за что! Мне тут нравится: деревья, рояль – я так соскучилась по музыке! Я – остаюсь.
Голос. Ох, как я сейчас буду страшен!
Она. Ох, как мне хочется это увидеть!
Голос (оглушительно). Учти, я – сумасшедший!
Она. Тоже, напугал! Все мои мужья называли меня «сумасшедшей»… Значит, нас здесь будет двое – сумасшедших!
Голос. Учти, я – по правде… Я – эпилептик. Как все гении. Как Достоевский Федя. Я так задрожу, я такую конвульсию выдам!
Она. Ну и дрожите! На здоровье! Тоже – событие! Надо спокойней относиться к таким вещам. Например, Август Стриндберг… это великий драматург… весьма бытово относился к этим делам. Он вежливо говорил своим гостям: «Простите, господа, я вас покидаю, у меня в два – конвульсия…» Ха-ха-ха!
Голос. Он был их эпилептик, а я – наш… Если я задрожу – я тебя в клочья разнесу!
Она. Не знаю, не знаю… Пока вы только угрожаете – а дел никаких!
Голос. Ну что ж… Я покажу сейчас – как я гоню из моей комнаты… Тебя обслужить по первому разряду, старуха?
Она. Уж пожалуйста, в самом полном объеме, уж вы постарайтесь! Напоминаю: смертью вы меня уже путали, сумасшествием – тоже.
Голос. Ничего, у меня есть кое-что в запасе. Итак, я начинаю говорить правду…
Она. Очень интересно. Например?
Голос. Например: что это, старая карга, нарумянилась, платье новое надела – небось на свиданку со смертью собралась? (Хохочет.) Как?
Она. Ну просто «кайф», как вы говорите!
Голос. А со старичками я еще «кайфовей». Ишь, говорю, старый хрен, мне санитарка все про тебя донесла. Как ты больным притворялся и довести попросил, а сам ее за плечики все норовил ухватить! Я тебя насквозь вижу, сексуальный маньяк! Хо-хо-хо!
Она. Здорово вы научились оскорблять людей. Но знаете, я работала в театре, и я знавала таких мастеров этого дела – теперь мою шкуру кочергой не оцарапать!
Голос (вдруг свистит. Потом орет через мегафон, оглушительный вопль). Громи старуху! Громи-и-и! Ату ее! Ату!
Она. Как?.. И это – все?
Голос (сконфуженно). Нет, есть еще секретное оружие – мат. Я мат очень люблю – он речь сокращает! Скажу сейчас одно слово — на три веселые буквы…
Она (сухо). Не успеете! (Идет в угол.)
Голос. Ты что?.. Ты куда?..
Она (нежно). Здесь хлорка в углу стоит… Санитарка-курица ее оставила… (Остановилась.)
Голос (в ужасе). Ты что?
Она. Именно! Я буду поливать вас – сверху. (Вдруг бешено.) Я выкурю тебя, как таракана! Я уничтожу! Я…
Голос. Не надо! Не смей! Не надо!
Она (опять нежно). По-моему, вы сдались? (Вдруг вложила два пальца в рот, оглушительно свистит, орет.) Победа! Победа! Победа!
Голос. Ведьма! Ведьма! Ведьма!
Она (вновь нежно). Я – актриса, поверьте, это хуже! Итак, комната – моя! (Идет к эстраде.)
Голос. Ты что задумала?.. (Стонет.) Ты идешь к роялю?
Она. Ну, в яблочко!
Голос. Ты собираешься мучать слух пожилого джентльмена под диваном?
Она. Ну, все точно! (Садится у рояля. Кладет свою книгу на рояль.)
Голос (орет). Не смей!.. Не надо! Умоляю! Если тебе так приспичило играть – точно такой рояль стоит в большой гостиной, я объясню дорогу!
Она. Никаких больших гостиных! Я провела слишком много лет на людях! И меня здесь особенно прельщает, что единственная физиономия в комнате находится под диваном!.. Ха-ха-ха!
Голос. Не дам! (Почти плача.) Ну почему? Ну за что?.. Как я хорошо жил!..
Она. «Мы были на бале… на бале…» Сегодня у меня особый день. (Тщетно пытается открыть крышку рояля.) И я должна себе сделать подарок… (Крышка не открывается; гомерический хохот через мегафон.)
Голос. Ну и как – сыграла, старуха?.. Он заперт! С тех пор как я захватил гостиную… Хо-хо-хо!
Она (бормочет). Боже мой, значит, это и есть тот самый «драгоценный рояль» – «который заперт и ключ от которого потерян»?.. Как я любила эту фразу из «Трех сестер».
Голос. Что ты там бормочешь?
Она (не отвечая, бормочет, поглаживая закрытую крышку). Первая роль… Жизнь была как беспредельное поле… освещенное солнцем. И вот теперь оглядываюсь назад – и понимаю: жизнь – это очень узкая полоска… и в тени… Может быть, это оттого, что к старости столько забываешь?.. Сон… Сон! (Она замолкает и недвижимо сидит у рояля.)
Голос. Ты что там колдуешь?
Она. Я слушаю, не мешайте!
Голос. Тоже – «ку-ку»? Что ты слушаешь?!
Она (вдруг яростно). Музыку, сукин сын! (Бешено.) У меня в доме живет такой же негодяй, он бьет в стену, когда я играю… И я научилась слушать музыку про себя! (Молчание, она слушает.)
Голос (ворчит). Ах, не смейте ей мешать слушать музыку про себя… Ах, у нее сегодня особый день… Хо-хо. Что же это за такой день, старуха? Наверное, день твоего рождения? Я угадал? (Молчание – она все сидит, положив руку на крышку рояля, и слушает.) И они сдали тебя сюда – в такой день?.. Вместо того чтобы усадить тебя в центре стола и сюсюкающими голосами восклицать: «Ах, посмотрите на нашу бабулю!.. Сколько ей лет? Шестнадцать! За самую молодую среди нас…» Здесь поднимаешься ты, хрустя суставами…
Она. Убью! (С неожиданной силой швыряет книгу под диван.)
Голос (вопит). АРА.
Она (яростно). Попала! И молчать!!!
Голос замолкает. Она все сидит у рояля, слушает музыку, очевидно с чем-то для нее связанную. Наконец Она поднимает голову и встает со стула.
Голос. Концерт окончен? Бис! Браво! Брависсимо! Что мы слушали?
Она (примирительно). «Ноктюрн» Шопена… Верните, пожалуйста, книгу!
Голос. Кстати, а что это за книга? (В мегафон слышен шелест страниц, затем потрясенный шепот.) Боже мой!.. Боже мой!.. (Необычайно взволнованно.) И ты преспокойно слушала какую-то музыку, швырнув в меня эту книгу?! Ты хоть знаешь, что ты швырнула?
Она. Отдайте книгу!
Голос (стонет). Это – «Игрок» Феди Достоевского! Самая мистичная Федина книга!.. И ты ее – как камень… в меня?! В Федю! Креста на тебе нет, старуха!
Она. Стало быть, вы – Федя?
Голос. Это он… который ее написал… И это я, в которого ты швырнула…
Она. Да, это был не лучший мой жест. Пусть простят меня оба Феди… Верните книгу!.. Ее положили мне мои дети… Я люблю этот роман.
Голос (вопит). Что? Что ты сказала?! Ты любишь? Правда, старуха?.. Это все меняет! (Кричит.) Все может быть спасено!
Она. Послушайте, вы вернете книгу? (Идет к дивану.)
Голос (вопит). Санитарная зона! Не сметь!.. Сейчас верну… (Нежно.) Только подержу ее в руках чуток!.. Ах, как я люблю это издание… (Бормочет.) Это сразу же после моей смерти… Гляди, здесь надпись дарственная! Ишь ты – подарил… Станиславский?! Ну, ты даешь! А может, ты какая знаменитость? Нет, если бы ты была знаменитость, тебя не сдали бы в этот забытый Богом дом!
Она решительно направляется к дивану.
Сам! Сам!
Из-под дивана навстречу Актрисе летит по полу книга. Она не без труда наклоняется, долго поднимает.
А в общем, будь ты хоть раззнаменитой – все равно тебя не знаю… Я по вашим театрам не хожу, я в пивбар хожу. (Вдруг шепотом.) Но какой, однако, пасьянс получился? Ты – Актриса, ты любишь Федю, ты принесла с собой роман «Игрок», тот самый мистический роман, о котором я мучительно философствовал все это время! Боже, я сейчас сообразил, почему не разодрал тебя в клочья, почему позволил надругаться над моей комнатой. (Шепчет.) Я тебя предчувствовал, старуха!.. Я все важное всегда предчувствую… Однажды я… то есть он, Достоевский Федя… так написал об этом: «Я в каком-то ожидании чего-то… Я как будто болен теперь. И кажется, со мною должно случиться что-то очень решительное – может быть, тихое, может быть, грозное. Во всяком случае – неизбежное».
Она. Как? Вы это… наизусть?
Голос (странно). Я всего Федю… могу наизусть… (Помолчав.) Как хорошо, что твои дети засунули тебя в этот дом!
Она (бешено). Да что ж вы повторяете, как попугай! Просто тупица какой-то!.. Меня никто никуда не засовывал, ясно?
Наступает молчание.
Ну что вы там притихли?.. Я не хотела на вас кричать!.. Я могу вам все объяснить, перед тем как уйду… в эту… ну, в эту…
Голос (насмешливо). Ну, в какую?
Она (беспомощно). Ну?..
Голос (великодушно). В двадцать первую!
Она. Вот именно – в двадцать первую комнату! Мои дети уехали отдыхать на юг. Они пятый год без отпуска. И я сама настояла! Они отбыли всего на неделю! А так как директор этого дома – наш знакомый, я решила обождать детей здесь. Вот и все! Всего неделю!
Голос. А почему бы тебе, старуха, не обождать их всего неделю в вашей уютной квартирке?
Она (неловко). Я забываю выключать электрическую плиту на кухне… Все помню, но эта ужасная плита… Что делать – я всегда забывала то, что меня не очень интересует. Ха-ха-ха… И еще… Я постоянно падаю на улицах.
Голос. Здорово! Надеюсь, в лужи падаешь?
Она. Ни за что! Я плюхаюсь только насушу… Вдруг головка томно кружится – и… Я так часто падаю, что называю себя «падшая женщина». Ха-ха-ха… Ну не могут же они отдыхать и все время беспокоиться? Ну, ладно… Я устала… Я пошла?
Голос. Ни за что, старуха! (Торжественно.) Сейчас я сообщу тебе мистическое!.. Но сначала… Мы должны узнать друг о друге поподробнее… Кстати, у нас с тобой много общего. Я тоже часто плюхаюсь на улицах… когда мне морду бьют! Хо-хо-хо! Как раз на днях отлупили!
Она. Какие ужасы вы рассказываете, Федя!
Голос. Нормалек! Потому я – тут! Я всегда, как изобьют меня до полусмерти, сюда ползу! Как в берлоге – отлеживаюсь! Да, кстати: ты здесь всего на неделю? Отдай мне свою дополнительную подушку… А то есть закон Архимеда: чем больше избита морда, тем выше она лежать должна! Хо-хо-хо!
Она. Ха-ха-ха! Я принесу вам мою вторую подушку, драчун! И это в нашем-то возрасте – драться! Ах, как мне это в вас нравится! Я считаю: главное нам – не сдаваться! Любой ценой!
Голос. Никогда!
Она. Ни за что!
Голос. Мне приходится драться все время… Я – гений, мне за картины тыщи платят! И вот они – чтобы бороться с культом моей личности – и бьют меня.
Она. Кто – «они»?
Голос. Реалисты!.. Нет, реалисты били раньше, когда я был абстракционистом. А теперь я стал реалистом – и теперь меня бьют… Кто?
Она. Абстракционисты? Ха-ха!
Голос. Хо-хо-хо! В этот раз дело было, точнее, било так. Иду я мимо «Гастронома»… А оттуда – шасть реалисты… то есть, пардон, абстракционисты… Ау меня как раз в кармане – тыща сотнями, я ее за портрет отхватил… Спрашивают: «Есть деньги?» Я: «Нету». Они идут рядом. Я понимаю: сейчас обыщут – найдут деньги, изобьют… И вот, пока мы шли, я так незаметно, незаметно все деньги по сотне и выбросил. Хо-хо-хо! Повезло! И вот тогда-то я им глаза открыл на их живопись! Тут взяли они меня за грудки…
Она. Нет, определенно мне все это очень нравится! Но ведь они вас когда-нибудь убьют!
Голос. Ну что ты, старуха! Если бы хотели – давно убили. А они только бьют, чтобы я падалью себя чувствовал, чтобы падучая моя повторялась… Помнишь, как Федя описал: «Падучая приходит мгновенно. В это время вдруг искажается лицо, особенно взгляд. Конвульсии и судороги овладевают всем телом, всеми чертами… Страшный, невообразимый, ни на что не похожий вопль вырывается из груди – и в этом вопле исчезает все человеческое…»
Она. Как? Вы опять… наизусть?
Голос (не отвечая). Но сейчас… Сейчас ее быть не может – потому что у меня к тебе мистическое дело… Все душевные силы мои устремлены на это дело. Итак, старуха, смогла бы ты сыграть?
Она. То есть как? Что… сыграть?
Голос (торжественно). Смогла бы ты сыграть роль?
Она. Ха-ха-ха… Ну что вы, я давно ушла со сцены… С ролями покончено, друг мой.
Голос. Соврала! Как можно покончить с тем, для чего родился? Разве я могу перестать рисовать?.. Я как увижу красивое – непременно нарисую, чтобы восторг свой небу явить. А некрасивое – ни за что! Я – Федя, певец красоты… Вот санитарка меня просит: «Нарисуй!» – «Не могу, – отвечаю, – я красавиц только рисую, а ты молодая, сисястая, но не красавица». А вот ты, старуха, – красавица!
Она. Это вы из-под дивана рассмотрели?
Голос. Да-да, по ногам! Я все по ногам определяю: и характер, и лицо… и даже прическу…
Она. Вы просто палеонтолог какой-то!
Голос. Среди людей красивые – редки. Вот среди животных – навалом красавцев! На днях я рисовал пуделя: нос бликует, язык алеет, шерсть – антрацит! И весь он – просто сложный красавец! Только чтобы рисовать, мне изучить надо. Я тебя за месяц изучу!
Она. А, у вас тоже плохо с памятью… Я говорила: я здесь всего на неделю!
Голос. И через месяца полтора – твой портрет готов…
Она. Да что ж вы – оглохли? Я через неделю – тю-тю!
Голос. Странно, я всегда чувствую, что будет. Я гений, старуха! Ничего, что я зову тебя старухой?
Она. Мне необходимо как можно чаще это слышать… А то я опасно забываю свой возраст. «Старайся рано постареть, если хочешь долго прожить». Я очень хочу! В молодости я часто не хотела жить! Как я была безнадежно стара в девятнадцать лет! Всю жизнь я куда-то спешила, спешила! Я не представляла свою комнату без раскрытого чемодана. И вот чемодан закрыт, жизнь прошла, а у меня ощущение радостного покоя… Жажда жить, будто я только-только начинаю! Очень много надо прожить, чтобы стать молодой… Ха-ха-ха!
Голос. Я так ясно увидел сейчас – как ты играла красавиц!
Она. Я играла влюбленных девушек с задыхающимися голосами. Они торопили жизнь, они были полны энтузиазма, как время!.. Сколько девушек по улице ходили с моей челкой, в моей беретке, в моих спортивных тапочках… И когда я не смогла все это носить, чтобы не быть смешной, я ушла… Старый соловей – в этом уже противоречие! Ха-ха-ха!