- -
- 100%
- +
Он отвлекается от тестя и принимается искать глазами жену, которая в итоге находится в объятьях кракена в платке, то бишь его горячо “любимой” тёщи.
И вот зря говорят о том, что, если хочешь понять какой станет жена через двадцать лет, то посмотри на её мать. Диля с ним тринадцать лет и ни в юности, ни сейчас, ни, Гриша уверен, спустя ещё тридцать лет, она ни внешне, ни характером не похожа и не будет похожа на уважаемую Алию Омаровну. А если всё-таки такое несчастье произойдет, то он, как минимум, поверит в астрологов с инопланетянами и, как максимум, уйдёт вместе с Дилей же жить в лес, ибо обрекать мир на такое испытание самый настоящий грех.
— Мама, если ты не заметила, не я была за рулём.
Жена выглядит так, что у него внутри в очередной раз всё жгутом сворачивается. Бледная, осунувшаяся, без блеска в глазах и с синяками под ними же. Вроде бы и пытается казаться собой обычной: живой, как раньше, счастливой и радостной, но ключевое слово здесь “пытается”. И он в душе не чает почему родная мать мало того что этого не замечает, так ещё и забивает в крышку гроба свои последние гвозди.
— И хорошо, знаешь ли, - фыркает Алия и принимается поправлять на Диларе шубу длиной до копчика, пытаясь одёрнуть её ниже. — Иначе бы вы только к следующему Новому году приехали.
Вот же… Тёщщща!
Кобелев в два шага преодолевает расстояние, разделяющее их, и раскидывает свои ручищи в стороны, чтобы эту прекрасную женщину задуши… Кхм… Обнять, точнее. А то соскучился по любимой, упаси Господь, тёщеньке, сил нет!
— Мама, моя ж ты рОдная, а я? Чего меня не обнимаешь? Иль разлюбила совсем?
Алия к столь неожиданному приступу обожания, естественно, не готова и, прежде чем оказаться в его объятиях, успевает только удивлённо открыть рот. Но тёща не была бы собой, если бы не справилась с эмоциями в рекордно короткие сроки. От недавней грымзы, третирующей собственную дочь, через пару секунд и следа не осталось, на её месте вдруг появляется милейшая женщина шестьдесят плюс, разве что без нимба над головой.
— Ой, зятёчек, ну что ты такое говоришь в самом деле! - принимается причитать она мгновенно изменившимся тоненьким голоском. — Как Я да ТЕБЯ разлюблю?
Гриша сардонически усмехается и, “пообнимав” тёщу ещё пару секунд, чтобы той жизнь мёдом не казалась, наконец, отходит на шаг назад, к жене, и, нежно обхватив ту за плечи, прижимает к себе, без слов говоря “ничего не бойся, я рядом, никому не дам тебя обидеть”.
— Точно? Не обманываешь?
— Гришенька, когда я тебя обманывала, скажи? Всегда чистую правду говорила!
— Даже когда голодранцем убогим называла?
Заискивающая улыбка на круглом лице Алии застывает, превращаясь в маску, и он не может сдержать довольную ухмылку. И абсолютно плевать, что вести себя так с роднёй некрасиво и откровенно тупо. Но что поделаешь, если у них вот такая интересная “любовь”, причём абсолютно взаимная и с первого взгляда? Тринадцать лет с того случая пролетело, а он помнит всё так, будто вчера с тещёнькей “познакомился”.
Тоже зима, конец декабря, Дилька также под боком, цепляется за него отчаянно и глазами своими невероятными, заплаканными из-за того му*еня-препода, о которого он через пару часов костяшки в мясо собьёт, просит не слушать то, какую дичь мамка её на всю округу, не стесняясь, несёт.
- …ты зачем с этим оборванцем русским путаешься, Дилара? - надрывается незнакомая тётка в каком-то цветастом-вырви-глаз халате, периодически срываясь на противный для его, между прочим идеального слуха, фальцет. — Что о нас теперь люди подумают! Это же позор, позорище! Отец с ума сойдёт, когда узнает! Ты, вообще, подумала об этом?! А о сестре своей подумала?! Её же теперь, как и тебя, падшей считать будут! Кто её замуж возьмёт, а?! А тебя кто?!
Под конец тирады этой припадочной у Гриши уже нормально так заложило уши и порядком подгорело, чтобы молча свалить подальше от девчонки, с которой был знаком меньше месяца и от которой ему в лучшем случае снова только булка с маком из столовки перепадёт да короткое держание за ручки в машине, пока никто не видит.
Оборванец оборванцем, а глаза с головой на плечах имелись, чтобы чётко отдавать себе отчёт в том, что обнаглел в край и запал не на ту по всем фронтам. Вот только он Кобелев. А Кобелевы чхать хотели на все можно и нельзя.
И этот раз, несмотря на пусть и небольшой социальный, но явно культурный мезальянс - не исключение, в связи с чем Гриша, выпрямившись, гордо вздёргивает подбородок, берёт Дилькину ледяную ладонь в свою и уверенным, твёрдым, беспрекословным тоном выдаёт:
- Я и возьму, чё разоралась-то, мать, как резаная?
***
Девочки, огромное спасибо, что поддерживаете нас и делитесь впечатлениями! Ваши комментарии, звездочки - наше вдохновение)
Глава 6. Флешбэк
Тринадцать с половиной лет назад
— И че, парень, сколько с меня? - копошится на заднем сидении мужик в меховой шапке родом из прошлого века и усами оттуда же. — Триста нормально будет?
Вообще за этот километраж Гриша обычно берёт примерно наполовину меньше, но кто он такой, чтобы указывать клиентам, что им делать, правильно?
Триста так триста, мерси сильвупле, как говорится.
— Нормально, дядь.
— На, - три помятые сотки смотрятся в его мозолистых ладонях, как родные. — А это тебе на этот… Как его? На чай, во!
К сотыгам прибавляется ещё более замызганный полтинник, но Гриша только улыбается шире.
Дарёному коню в зубы не смотрят.
Кобелев салютует мужику на прощание. Тот с чертыханием выползает из его красной девятки на мороз, поправляет шапку, натягивая её ниже, и деловито припускает к подъехавшему тут же междугороднему пазику.
Подымив, покряхтев и едва не заглохнув, он через пару минут отъезжает, забрав с собой большую часть кучкующихся на остановке людей, и Кобелев, здраво рассудив, что сейчас вряд ли кто-то на его услуги извозчика позарится, решает выйти покурить и размяться заодно.
После целого дня сидения за баранкой, а до этого несколько дней вкалывания на стройке, мышцы болезненно ноют, будто ему не двадцать четыре, а все девяносто, и он, зажав в губах сигарету, сначала, не жалея себя, жёстко массирует шею, потом ведёт плечами, постанывая от болезненно-приятных ощущениях в теле, и для пущего эффекта, аки семиклашка на физре во время разминки, делает ещё рывки руками с поворотом корпуса из стороны в сторону.
Морозный воздух щиплет кожу, из-за чего каждый вдох чувствуется от и до, до самых лёгких. Снег скрипит под подошвами ботинок, ветер, ввиду отсутствия здесь, можно сказать, на окраине города, больших построек, гуляет свободно, как в поле, по-хозяйски забираясь под одежду.
Эх, хорошо!
Сейчас бы, конечно, лучше в баньку, попариться от души, а потом в сугроб по самую макушку, как есть, в чём мать родила, и снова в жару, чтобы все прелести жизни и молодости на полную катушку ощутить!
Мммммм… Кайф!
Но одними прелестями, к сожалению, сыт не будешь и жрать тоже что-то надо, и не только ему, если на то пошло. Ещё не мешало бы маме нормальную зимнюю обувь купить, а то вчера уже подошву заклеивал после потепления на предыдущей недели, Игорьку пора закупиться книжками для подготовки к ЕГЭ, а Светке с Геркой, вымахавшим за лето, куртки обновить, чтобы поясницами не светили и не отморозили себе жопы.
Ещё малышку бы свою загнать в гараж к кенту с армейки, проверить, что там в ней стучит так подозрительно на скорости… А ещё…
Гриша, продолжая разминаться, разворачивается лицом к остановке и в раз забывает, что у него там было “ещё”, потому что среди пары бедолаг, пытающихся спрятаться от ветра в ожидании городского транспорта, который вечно опаздывает, замечает тонкую, невысокую фигурку в длинном белом пуховике, кроя под гусеницу, с ремнём, обрисовывающим узкую талию.
И, казалось бы, что особенного?
Подумаешь, таких сейчас вон, в каждой палатке на рынке завались, было бы только желание, чтобы подобное, с какого-то хера ставшее модным, недоразумение приобрести.
А особенное было то, что эта самая фигурка отчаянно пытается справиться с разошедшейся в самый неподходящей момент пластиковой ненадёжной молнией. Стоять вот так, не застегнувшись, в минус восемнадцать, очевидно, не особо приятно, а в варежках фиг с этой проблемой справишься, и девчонка безуспешно дёргает собачку замка туда-сюда, периодически дыша на задубевшие на ветру ладони и с надеждой посматривая в сторону задерживающегося транспорта.
Другим людям на её мучения обоснованно плевать, самим бы ноги не отморозить, пока до дома доберёшься, и надеяться девчуле остаётся только на себя.
Но Гришу мамка с папкой воспитали в той парадигме, что кидать в беде кого бы то ни было, будь то котенок, ребенок или вредный дед с клюшкой наперевес, нельзя ни в коем случае. А тут, тем более, такая девчуля! И как, скажите на милость, ему остаться в стороне?!
Оглянувшись и убедившись, что никакой умник не вылетит вдруг из-за угла, и не размажет его тушку по асфальту, перебегает дорогу, оказывается рядом с девчонкой и без лишних расшаркиваний заявляет:
— Я помогу, стой смирно.
Она ниже его на голову и приходится согнуться в три погибели, чтобы разобрать в сумерках, что там с этим замком на её пухане не так.
— … - у девочки открывается рот, но звук не идет.
Она замирает удивлённо, позволив расстегнуть ремень на талии и отвести свои уже порядком замёрзшие ладони от молнии, которая при тщательном осмотре оказывается сломанной без шанса на починку в полевых условиях. Гриша эту собачку и так, и эдак, но китайский ширпотреб на то и китайский ширпотреб, что надеяться на его качество и долгий срок службы также глупо, как ждать, что им на стройке выплатят зарплаты вовремя.
— Мдааа, ну и хуета! - тянет раздражённо и в очередной попытке справиться с замком дёргает тот на себя, из-за чего девчонка по инерции летит на него следом. — Легче вырвать с корнем и…
— Не нужно ничего вырывать! - ожив, нервно подаёт тонкий голосок она, а потом и вовсе вдруг с неожиданной силой для своей щуплой комплекции отталкивает его от себя. — Ты кто вообще такой? Что ты себе позволяешь?! Отойди от меня!
Сил-то у неё на самом деле побольше, чем казалось на первый взгляд, но их, естественно, не хватает, чтобы сдвинуть с места такого шкафа под два метра, как он, и, поняв это, девчонка отскакивает в сторону сама.
От резких движений молния расходится окончательно, полы пуховика распахиваются на ветру, демонстрируя ему аккуратную, ладно сложенную, стройную фигурку, упакованную под верхней одеждой в водолазку и обычные синие джинсы. Девчонка вцепившись в пуховик окоченевшими пальчикамм, тут же запахивает его обратно.
— Да я же… - Кобелев поднимает взгляд выше, к нежному личику в обрамлении искусственного серо-жёлтого меха на капюшоне, и ловит себя на том, что замирает, как идиот, с открытым ртом, из которого выпадает недокуренная даже до середины сигарета.
— Ты… Ты… Совсем, да?! - продолжает тем временем возмущаться она, а он оторваться от неё не может. Красивая, пиздец!
Глава 7. Флешбэк
Гриша стоит в одном, ещё в батином, да пусть земля ему будет пухом, свитере под горло и повидавших виды джинсах на разгневанном чем-то ветру и пялится на неё, словно девок до этого ни разу не видал.
Самое смешное, что как раз таки видал, и нормально так видал, разных причём, как в той песне из начала гламурных нулевых - чёрных, белых, красных, умных и не очень, красивых и, так сказать, на любителя, доступных и недотрог.
В конце концов, нехватка женского внимания в армейке после возвращения на гражданку совсем недавно только притупилась, чтобы одним богатым внутренним миром довольствоваться.
А тут… Вау! Как мешком с цементом по темечку огрели.
Ни дать, ни взять - Шахерезада. Только не из сказки, а реальная, самая настоящая восточная красавица. Гораздо прекраснее, чем рисовала фантазия или снимали в фильмах.
Раскосые, миндалевидные глаза шикарного янтарно-зелёного оттенка. Длинные чёрные ресницы с инеем из-за тёплого дыхания на кончиках. Оливкая, чертовски нежная на вид кожа без капли косметики. Румянец на милых пухлых щёчках. Губы… На них, умеренно полных, небольших и немаленьких, вишнево-ягодных, идеальных, Гриша залипает намертво, когда девчонка на тех же эмоциях продолжает негодовать. Какими именно словами Кобелев не слышит. Просто наслаждается звучанием её голоса и тем, что такая красота с ним, в принципе, говорит.
Это же надо, подфартило как!
Силой воли возвращает взгляд к её нереальным глазам и, наконец, разбирает, о чём она ему с таким жаром толкует.
— …нельзя так накидываться, понимаешь? Это невежливо!
Нельзя? Невежливо? Серьёзно? Ой, ну, что за прелесть!
Дебильная улыбка сама собой рисуется на губах и вместо Гриши-бомбилы и недосупермена по совместительству на арену выходит Гриша-вижу-цель-не-вижу-препятствий, который, врубив своё фирменное Кобелевское обаяние на полную мощность, уверенно заявляет:
— Я тебя подвезу!
Выбора специально не предоставляет, потому что что?
Правильно! Если спрашиваешь, значит, уже заранее остаёшься в пролёте, а таким макаром по жизни далеко не уедешь. Он эту простую истину ещё подростком понял и отныне на подобную хрень время не тратил, беря своё нахрапом, ишачанием круглыми сутками без выходных и тем же неотразимым обаянием, перед которым редко кто мог устоять.
Вот и красотка эта, явно не ожидав такого развития событий, забывает о чём только пару секунд так яро негодовала, теряется, ошеломлённо моргает и спрашивает:
— К-ку-куда?
— А куда тебе надо? Домой? На работу? Со мной на край света? Обещаю, не пожалеешь!
Она теряется ещё сильнее, смотрит на него, как на пришельца, и это такое милое зрелище, что парень просто-напросто пропадает из-за её столь искренней, не наигранной, чисто девичьей реакции, бесповоротно. В раз причём. Да с такой лёгкостью, что даже опомниться не успевает, как внутри всё загорается, словно кто-то там кострище разжёг в несколько гектаров размером, и уже зима-не зима, минус восемнадцать - все летние сорок и ветрище - ласковый, морской бриз.
— Я - Григорий, - улыбается шире и приосанивается, позволяя разглядеть себя неповторимого во всей красе. — Для тебя можно просто - Гришенька.
Глаза напротив распахиваются от ещё большего удивления и даже пухлые губки приоткрываются, снова перетягивая всё его внимание на себя.
Эх, ну, что за девочка сладкая! Ладная вся такая, хорошенькая, манкая.
Кобелев, не выдержав, облизывается, как кошак на сметану.
— А тебя как зовут? - делает шаг вперёд, к ней, но вдруг его, как этого самого кошака, щёлкают по носу и выкидывают за шкирку на мороз, не дав и на сантиметр приблизиться к любимому лакомству.
Девчонка, словно очнувшись ото сна, отпрыгивает на добрый метр в сторону, сильнее вцепляется пальцами в свой ставший халатом на запах пуховик, обжигает взглядом в стиле “с такими не танцую”, а потом и вовсе быстро сбегает в подъехавшую к остановке маршрутку.
В ней, как вводится, народу уже битком, но для такой малышки это не проблема, и в долю секунды её белый силуэт растворяется среди чёрных, серых, рыжих и прочих цветах курток, шуб и пальто.
Гриша, оставшись стоять столбом, только моргнуть и успевает, наблюдая за тем, как жёлтая газелька, тарахча на всю округу, трогается с места и увозит его девочку прочь.
— Ндаааа, парень, - комментирует со смешком кто-то из зрителей его неудавшегося подката. — Не подфартило чутка. Девчонка не так проста оказалась. Лихо она тебя, конечно, лихо…
И вроде бы в пору, как минимум, засмущаться или, как максимум, разобидеться на неё за то, что не оценила его намерения, но Кобелевы, отродясь, знать не знали, что такое неловкость со стыдом, а он, как самый старший и самый наглый из четырёх детей в семье, так тем более, и гордость его не очень-то просто было задеть. Да и в целом скромность - это роскошь для голи перекатной типа него, которому и без того эта нищета уже поперёк горла, если честно, а обидчивость - удел неуверенных в себе идиотов, не умеющих справляться с поражениями и добиваться своего любыми методами и способами, как бы тяжело и сложно не было. К тому же её реакция говорит о том, что девочка явно не из тех, для кого заигрывание с первым встречным в порядке вещей, и этот факт не может Гришу, привыкшего к более сговорчивым, доступным и падким на его напор девкам, не зацепить.
Поэтому на слова прохожего он лишь хмыкает согласно, мол, да, реально лихо, и возвращается в машину в ещё лучшем настроении, чем из неё выходил.
Интуиция - его верная, сильная, никогда не обманывающая спутница, нашёптывала на задворках сознания, что это только начало, и не верить ей у него оснований не было, что и подтверждается на деле через пару дней.
Глава 8. Флешбэк
Гриша снова бомбит в свои выходные после смены на стройке. Снова у него в пассажирах мужик с усами и меховой шапкой, которую он наверняка хранит дома в шкафу, надев на трёхлитровую банку, отвоёванную у жены осенью из-под закруток. Снова пункт назначения та самая остановка почти на выезде из города, а на ней в том же белом, но уже с исправленной, полностью застёгнутой молнией свет очей его - Шахерезада.
— Нет, ну, точно судьба! - радуется он, как ребёнок сладкому подарку под ёлкой и, кинув заплаченные мужиком три сотки на торпеду, выскакивает из машины, опять в чём был, толком не одевшись, и во весь свой бас зовёт. — Девушка! Девушка! Это я!
Сегодня на остановке людей гораздо больше, чем в прошлый раз, и кто-то оглядывается на него с удивлением, кто-то - с недоумением, кто-то - даже с раздражением, но Кобелева интересует только фигурка в белом, которая в отличие от остальных замечает его самая последняя.
Сначала просто смотрит в сторону, откуда должен подъехать транспорт, щурится от летящих в лицо снежинок и думать не думает, что её судьба в его лице совсем рядом, в считанных метрах.
— Девушка! - машет руками, нетерпеливо подпрыгивая на месте, в ожидании пока стихнет поток тачек, чтобы перебежать через две полосы к ней. — В белом! Помнишь меня? Я Гриша!
Девчонка, наконец, поняв, что он обращается не к кому-то, а конкретно к ней, поворачивается на звук голоса и… Коболев всматривается сквозь мельтешащие туда-сюда машины и начавшийся снегопад, и чертыхается, потому что с этой точки толком свою красавицу разглядеть не может.
— Узнала меня? Узнала же?
Народ за неимением другого развлечения переводит любопытные взгляды на неё, из-за чего она неловко переступает с ноги на ногу и вжимает голову в плечи, похоже, смущаясь столь неожиданного повышенного внимания.
— Подожди! Я сейчас! Секунду!
И только поток немного стихает, только Гриша кидается вперёд со стойким ощущением, что у него за плечами, как минимум, крылья выросли, как сценарий повторяется заново - подъезжает маршрутка и девчонка испаряется, словно видение. Из рук, можно сказать, уходит! Запрыгивает в переполненную газельку и, словно её и не было никогда
— Да твою ж налево! - психует он с непривычной для себя невезухи, снова оставшись за бортом. — Кошки-мышки, блядь, какие-то!
Правда, долго переживать из-за провалов не в его привычке и характере, да и не сказать, что для этого есть время, особенно, когда их бригаду переводят на новый объект, который в ближайшем будущем, благодаря их стараниям, должен превратиться в элитный райончик, где, чтобы купить дом, лично ему, нужно продать не только две своих почки, но и всех братьев в придачу, и то не факт, что хватит.
Добираться до него из дома неудобнее, чем до предыдущего, ещё и условия на порядок хуже: в бытовках ни погреться толком, ни пожрать, ни умыться, ни по нужде сходить нормально, а зарплату не то, что не повышают, так ещё и с частой завидностью, суки, задерживают.
Мама, конечно, каждый раз собирает ему обед с собой, но греть-то его где? Поэтому, помучившись пару смен, они с мужиками находят единственный выход - столовка рядом с медунивером, один из корпусов которого располагается как раз таки недалеко от объекта, где им приходится вкалывать в любую погоду и независимо от времени суток.
Готовили там по заветам старого доброго совка - дешёво и сердито, и о вкусовом наслаждении можно было даже не думать. Съедобное, горячее, недорогое и ладно. Только приходилось со студентиками, конечно, побороться за свободные места, ибо Гришин обед и их друг с другом по времени совпадали, но эти умники в белых халатах под пуховиками и с сумками, полными тетрадок с книжками, с ним, небритым бугаём в рабочем, связываться не решались, что опять же говорило о них, как о людях умных.
И в один из таких заходов, Кобелев в гордом одиночестве, так как остальные мужики свинтили в столовку пораньше и соответственно уже закончили с трапезой, взяв себе обед и посетовав на оставшиеся после жалкие двести рублей до зарплаты, об очередной задержке которой уже ходили слухи, оглядывается в поисках места, где бы ему сесть, и в самом конце полного людей зала, в углу, замечает стройную фигурку в подозрительно знакомой водолазке и джинсах.
Девчонка сидит одна, подперев щёку ладонью и полностью погрузившись в чтение конспекта, не обращая внимание на стоящий вокруг гул.
Перед ней тетрадка с ручкой, учебник, поднос с одной единственной, уже пустой тарелкой и наполовину полный стакан с компотом. Шикарные густющие чёрные волосы, которыми Гриша сейчас имеет удовольствие любоваться в первый раз, так как в прошлые их встречи у неё на голове была шапка, заплетены в строгую толстую косу длиной до самой попы, не меньше, на лице по-прежнему ни намёка на косметику, на глазах обычные очки, добавляющие ей ещё большей миловидности и вместе с тем правильности. Белоснежный, аккуратно сложенный халат покоится на спинке стула, ассоциативно напоминая собой её пуховик.
Вся такая прехорошенькая, умненькая пай-девочка, к которой его тянет так, что он даже ног не чувствует, когда летит к ней. За грудиной снова пожарище, на губах - улыбка во весь рот, а в голосе непоколебимая уверенность и неприкрытая радость, когда, опять же не спрашивая разрешение, Гриша садится рядом и заявляет:
— Ну, здравствуй, жизнь моя! Скучала?
Она реагирует не сразу - с трудом отрывается от тетрадки с исписанными от и до листами беглым, но достаточно аккуратным почерком, небрежно поправляет очки, мажет по нему равнодушным взглядом и снова возвращается к конспекту.
Проходит секунда, вторая, третья… Кобелев, решив, что не узнала, открывает рот, чтобы снова её позвать, как девчонка, видимо, наконец, осознав, кто именно к ней подсел, вдруг напрягается, резко прижимает тетрадь к себе и вскидывает свои ведьминские глаза на него.
В них шок, узнавание, настороженность с чётко читающейся опаской, и он тонет. Просто тонет. Безо всяких “если” и “может быть”.
Не пишите, не звоните, как говорится. Был пацан и нет пацана.
— Ты?!
Глава 9. Флешбэк
Мелодичный, нежный голос звенит тревогой напополам с нешуточным удивлением и отзывается за рёбрами приятной вибрацией.
— Я! - кивает он, продолжая улыбаться, как дурак.
— Что ты здесь делаешь? Ты… - тоненькие белые пальчики с аккуратными короткими ноготками напряжённо сминают уголки тетради. — Ты что, следишь за мной?!
— А хочешь? Я могу, если надо.
Он, конечно, угарает, флиртуя с ней напропалую, но девочка похоже этого не понимает и обеспокоенно хмурится, кажется, выбирая между тем, чтобы плеснуть в него остатками своего компота или дать стрекача, предварительно окунув его в его же ещё нетронутый суп.
— Я шучу-шучу, расслабься, - миролюбиво вскидывает ладони с явными, определяющими его, как человека зарабатывающего на жизнь тяжёлым физическим трудом признаками. — Правда, шучу.
Компот остаётся в стакане, суп - в тарелке, а девочка сидеть с прямой спиной на стуле напротив, по-прежнему прижимая к себе свои драгоценные записи, будто всерьёз опасалась, что Гриша их у неё отберёт.
Забавная какая… Трогательная, что сил нет! Так бы и затискал всю, заобнимал.
— Что тебе от меня нужно? Почему постоянно мне попадаешься, а?
— Это не я.
— В смысле? - хмурится ещё сильнее и, напустив в голос строгости, добавляет. — Снова шутишь?
— Нее, какие тут шутки. Дело серьёзнее некуда!
— Тогда почему не ты?
— А потому что это не я тебе постоянно попадаюсь, а судьба нас сводит, - Кобелев с самым серьёзным видом, на который только способен, кивает, мол, да-да, представь себе, сам в шоке. — Сначала тогда, на остановке, когда я просто хотел тебе помочь, теперь здесь. И, ладно, один раз - случайность, два - совпадение, ну, а три - это уже заявочка на неизбежное знакомство и дальнейшее общение.
И кто сказал, что натянуть сову на глобус невозможно? Он при желании и не такое исполнить мог. Правда, девочка, демонстрируя стойкий иммунитет к его обаянию, что, в целом, явлением было необычным и непривычным, на все, казалось бы, железобетонные доводы лишь скептически приподнимает брови и фыркает: