Корни Японии. От тануки до кабуки

Однако японцы видели на луне вовсе не людей и не вёдра с водой. Они видели там зайца.

В этом они были не оригинальны: образ лунного зайца появился в древнем Китае ещё в эпоху Хань в III веке до н. э. и распространился впоследствии по всему тихоокеанскому региону. Согласно известной легенде, когда Будда сидел под деревом в медитации, он настолько обессилел без еды, что не мог даже пошевелиться. И тогда заяц, чтобы спасти его от смерти, сам прыгнул в огонь и предложил себя в качестве пищи. В благодарность Будда даровал ему вечную жизнь и отправил на луну, где тот и поныне находится: толчёт в ступе снадобье бессмертия.

Легенды, связывающие луну и бессмертие, можно встретить в разных регионах мира, и во многих из них звучит сожаление о том, что не люди, а змеи могут наслаждаться вечной жизнью. Отечественный японовед Николай Невский записал много подобных историй на островах Рюкю (которые ныне называются Окинавой), вот одна из них:

«Давным-давно, в ночь на сицы, с неба воду ниспослали и, чтобы “человеку первым обливаться”, положили. Но человек уступил змее, и она облилась первой, поэтому человек волей-неволей вымыл руки и ноги. Поэтому ногти, сколько ни сходят, потом снова и снова вырастают. Змея же хоть и умрёт, но сбросит шкуру и оживает».

(Н. Невский, эссе «Луна и бессмертие»)

Истории об этой воде для умывания, дарующей невероятные возможности, вышли за пределы островов Рюкю и заняли прочное место в японской культуре. Стихотворения о молодящей воде очимидзу встречаются в антологии «Манъёсю».

Обратим внимание, например, на это стихотворение неизвестного автора:

Если бы небесный мостБыл ещё длинней,И высокая гораВыше поднялась, —Я бы мог тогда пойтиИ достать живой воды,Что хранит на небесахБожество луны,И принёс бы в дар тебе,Чтобы юность возвратить.(Перевод А.Е. Глускиной)

Верование о волшебной воде, которая позволяет вернуть ушедшую молодость или даровать вечную жизнь, будоражит народное сознание и постепенно становится основой одной из классических японских сказок – о прекрасной девушке по имени Кагуя-химэ, прилетевшей в наш бренный мир с луны.

В эпоху Хэйан эта сказка была записана под названием «Такэтори моногатари» («Повесть о собирателе бамбука») – собственно, в бамбуковой чаще и начинается эта история.

Пошёл однажды дед в лес рубить бамбук и в одном из стволов обнаружил маленькую, ярко светящуюся девочку. Забрал он её к себе домой и стал растить и воспитывать, а девочка в итоге выросла в настоящую красотку – такую, каких хоть всю Японию обыщи, не найдёшь. Прослышав о её неземной красоте, к ней стали приезжать свататься чиновники из столицы, но она отказывает всем, давая причудливые задания, справиться с которыми никто был не в состоянии. Однажды приезжает свататься сам император, но даже он удостаивается лишь отказа. Впрочем, ему она объясняет причину, которая звучит совершенно невероятно.

Дело в том, что она, оказывается, родом с Луны. И совсем скоро – в ночь полнолуния – за ней должны прилететь её лунные сородичи, чтобы забрать назад. Поэтому при всём желании стать супругой императора она не может.

Но император – он на то и император, что слышать отказы не привык и хочет удержать её на земле любой ценой. В ночь полнолуния у дома старого лесоруба собирается огромное вой-ско: лучники наготове и ждут появления неведомых лунных созданий, чтобы обрушить на них шквал стрел. Однако всё пошло не по плану.

Как только небо озаряется светом, а с неба начинают спускаться неведомые лунные создания, солдаты обнаруживают, что мало того, что ослеплены и почти ничего не видят, так ещё и не в состоянии пошевелиться! Так они и наблюдали – безмолвно и бездвижно – за тем, как в столпе яркого света на небо поднимается прекрасная принцесса Кагуя. А потом свет погас, снова повисла тяжёлая тёмная ночь, лишь сиял над ними недостижимо далёкий и яркий диск луны.

Император, узнав об этом, был безутешен. Несколько дней был он в горе, пытаясь смириться с утерянной любовью, как вдруг ему принесли послание, которое, оказывается, Кагуя-химэ оставила перед тем, как навсегда улететь.

В послании было написано, что ей немного жаль покидать Землю, к которой успела привязаться, и что ей не хочется ранить его и его чувства. К письму был приложен маленький пузырёк с эликсиром бессмертия. «Выпей его, – писала она – и ты сможешь жить вечно. Не грусти без меня».

Но кому может быть нужна вечная жизнь без любимой женщины? Император приказал найти самую высокую гору, чтоб она была настолько близко к Луне, насколько вообще возможно, – и сжечь там этот эликсир: чтобы никто и никогда не смог стать бессмертным. Там, на высокой горе, и закончилась эта история о несбывшейся любви императора и лунной принцессы.

И теперь, после разговора о загадках луны, самое время перейти к той части, которой особенно примечателен японский фольклор: нечистой силе – демонам, оборотням, привидениям и другим страшным и странным созданиям, чьё время приходит, когда на землю опускается ночь. Японская нечисть в изобилии представлена различными причудливыми существами – от самых древних, опасных и таинственных до относительно современных и довольно безобидных. Сегодня их принято называть словом ёкаи (妖怪).

Это слово состоит из двух иероглифов, оба из которых означают «загадочный» или «странный». Любопытно, что само это понятие является не народным, а скорее искусственно созданным: оно было введено японскими учёными лишь в XIX веке. До этого ещё с эпохи Хэйан в основном использовалось слово мононокэ, которое означало всё необъяснимое, что окружает людей, загадочные и мощные силы природы, иногда принимающие форму странных и удивительных созданий.

Один из главных современных специалистов по ёкаям японский фольклорист Комацу Кадзухико для объяснения этого понятия предлагает отойти от традиционного разделения, согласно которому есть существа добрые, а есть злые, и обратиться к даосской концепции, вспомнив знаменитый круг Инь-Ян. Согласно распространённой в Японии идее оммёдō (перевод китайского инь-ян), в мире вокруг нас разлита энергия ки, которая может принимать различные формы – и тёмные, и светлые, но это всё равно будут лишь разные стороны единого целого. А значит, у любого мистического объекта есть два лица: в каждом боге есть немного страшного, а в каждом страшилище – немного божественного.

А ещё это значит, что все божества, сокрытые в природе, могут превратиться в ёкаев, если их не почитать должным образом. Поэтому и появляются эти многочисленные праздники мацури, придворные обряды по успокоению души и многие другие синтоистские ритуалы. Ёкаи гораздо ближе, чем нам порою кажется, и от нас зависит, будет их больше или меньше.

Это направление японского народного творчества уже давно стало объектом серьёзного научного исследования историков и этнографов, пытающихся объяснить невообразимое количество причудливых существ, как-то их подсчитать и классифицировать. Среди тех, кому принадлежит огромная заслуга в том, что мы обладаем сегодня не только знаниями, но и объяснениями, – этнограф Янагита Кунио (1875–1962 гг.), автор важнейших работ в области японского фольклора, которого заслуженно называют «отцом японской фольклористики». Сегодня на материалах его исследований и книг появляется множество новых работ, но японская нечистая сила по-прежнему всё так же неисчисляема и необъяснима.

Первое, что ставит в тупик, – огромное разнообразие этих существ. И у нас, и во всех мировых культурах есть своя нечисть, но её обычно можно пересчитать по пальцам – если не двух, то по крайней мере нескольких рук. Тут же совершенно очевидно, что сделать полный и исчерпывающий список японских ёкаев почти невозможно[23]. Среди них есть очень популярные и известные всему свету, но есть и почти забытые. Некоторые живут в лесах, другие – в горах; одних можно встретить на территории всей страны, другие обитают лишь в определённых местах и провинциях: одних встречали очень часто, другие попадались людям на глаза всего несколько раз.

Так почему их всё-таки настолько много?

Как мы уже говорили, это в первую очередь связано с синто: мир всегда казался японцам одушевлённым и наполненным самыми разными богами и духами. Ёкаи воплощали все загадочные и необъяснимые явления, которые в древности окружали японцев и которые нужно было как-то представить, чтобы понять. Это сегодня, обладая научными знаниями о мире, мы склонны любое происшествие, даже самое загадочное и непонятное, объяснять логически. А древние японцы руководствовались совершенно другими представлениями об окружающем мире, и всё происходящее вокруг них было преисполненным тайн и загадок.

Японская культура устроена таким образом, что визуализация является тут неотъемлемой частью осознания любой идеи: по всей стране можно встретить огромное количество маскотов – талисманов разных городов и префектур, смешных персонажей на пачках чипсов или в рекламе шоколадного печенья. А уж когда на страну опускается глухая непроглядная ночь, много не надо, чтобы сознание в этих богатых растительностью пейзажах, в темных переулках и среди глухих чащ рисовало самые смелые и затейливые образы.

Даже сегодня, если приходится проходить ночью по территории храма или кладбища или оказаться в глухой неосвещённой местности, многим становится не по себе, хотя всем прекрасно известно, что никаких ёкаев в помине нет (или всё же есть?). Что уж говорить о древних суеверных японцах, воспитанных в традиции одушевления природы и живших в мире без электричества и искусственного освещения? Страшно может быть до жути.

Процесс превращения различных необъяснимых природных явлений в визуальные образы причудливых существ не был мгновенным. Прошло немало времени, прежде чем они обрели ту форму, в которой известны японцам сегодня. Начало было положено в эпоху Муромачи, когда появились первые иллюстрированные свитки из серии Хякки ягё («Ночной парад ста демонов»), которые завоевали в народе большую популярность и выходили потом на протяжении нескольких столетий, обрастая всё более диковинными персонажами.

Гёкусэн Мочидзуки. Копия «Ночного парада ста демонов» из коллекции Синдзюань. XVIII в.

Неистощимая на выдумки народная японская молва продолжала создавать всё новых существ, и ёкаи постепенно становятся важной частью массовой культуры. В эпоху Эдо художник по имени Торияма Сэкиэн (1712–1788 гг.) на основе этих свитков выпускает несколько печатных книг, сделав своеобразный каталог японской нечистой силы. При этом, если поначалу он тщательно изображал тех существ, которые появлялись на свитках до него, то потом вошёл во вкус и начал сам придумывать новых ёкаев. Сегодня его иллюстрации являются одним из важных источников для изучения японской нечисти.

Любопытной особенностью и свитков, изображавших парады демонов, и иллюстраций Сэкиэна является то, что все эти жуткие существа, в отличие от демонов и чертей с буддийских свитков прошлых столетий, показаны не совсем уж жуткими и пугающими: некоторые выглядят и вовсе довольно комично. Это важная черта отношения японцев к своим ёкаям: за счёт того, что им придаются забавные и симпатичные черты, их можно бояться немного меньше. Так смех помогал людям преодолеть страх.

А теперь давайте познакомимся с японской нечистой силой поближе и узнаем, какими историями пугали японцы друг друга на протяжении столетий.

Один из наиболее важных и древних видов ёкаев – это бакэмоно (化け物 – «оборотни»). Сама по себе идея не нова и всем знакома, но всё же есть важные культурные различия. В нашем сознании оборотни – это, как правило, люди, которые по ночам превращаются в животных (чаще всего – в волков), однако у японцев и тут всё наоборот.

В их представлении некоторые животные могут превращаться в людей (или принимать формы других предметов) и пользоваться этим, обманывая и дурача ничего не подозревающих жертв. С ними следует держать ухо востро, иначе последствия могут быть самыми печальными: народная японская молва за столетия накопила множество самых разных историй, слушая которые можно начать подозревать в «ненастоящести» самых разных – даже самых близких – людей.

Мы, разумеется, сегодня воспринимаем эти истории как занимательный фольклор, представляющий этнографический интерес, поражаясь удивительной фантазии и занимательным сюжетным поворотам; однако сколь по-другому звучали они в лесных хижинах, при свете горящих углей, среди загадочных звуков непознанной природы за порогом.

Больше всего своим умением превращаться славятся лисы – кицунэ. Их главное умение – принимать облик красивых и соблазнительных девушек, которые могут свести мужчину с ума, перехитрить, обокрасть, а он только будет рад, глядя влюблёнными глазами и не понимая, что происходит. Втеревшись в доверие к мужчинам, став их любовницами, лисы черпают их силу – из их любовной страсти, из их семени, медленно и изощрённо их тем самым убивая. Опаснее всего, что это влияние может быть косвенным и незаметным: можно годами жить рядом с красавицей, не подозревая, что она на самом деле лисица. Зато по ряду симптомов это может быть замечено окружающими – когда самочувствие человека ухудшается, а решения и поступки становятся всё более странными и неадекватными.

Вера в лисиц-оборотней пришла в Японию из Китая, и легенды о том, как лисы становились любовницами сильных мира сего, тоже впервые появились там. Так, у полулегендарного императора Чжоу Синя, правившего в XI столетии до н. э., была наложница по имени Да Цзы, в которую вселилась девятихвостая лиса-оборотень. Император от этого начал становиться всё более неадекватным и жестоким и в историю вошёл как распутный и изощрённый тиран, придумывавший всё новые пытки. Например, он заставлял осуждённых обнимать раскалённый бронзовый столб, а сам, обнимая обеими руками прекрасных женщин, смеялся, наблюдая за мучениями своих жертв.

В Японии таких ужасов не было, но схожая история существует. По легенде, сложенной в средневековье, у императора Тобы (1103–1156 гг.), была любимая куртизанка – прекрасная девушка по имени Тамамо-но Маэ, которую он приблизил к себе за неземную красоту, ум и весёлый нрав. Однако вскоре после этого самочувствие императора начало ухудшаться. Позвали придворного специалиста[24], чтобы тот выяснил причину недомогания, и тот предположил, что в прекрасную любовницу монарха вселилась лиса, а потому сам он стал жертвой лисьих чар.

Цукиока Ёситоси. Крик Лисы. Серия «Сто видов луны». 1886 г. Университет Васэда, Токио, Япония

Когда девушку прилюдно обвинили в том, что она лисица, вдруг погасли все светильники, в темноте красавица и вправду обернулась лисой и стремительно убежала прочь. За ней, конечно, пустились в погоню, долго петляли по лесам, и в итоге одному меткому лучнику лисицу-оборотня удалось-таки застрелить – однако это был ещё не конец.

После своей смерти она превратилась в камень, при взгляде на который человек умирал. Этот камень был впоследствии расколдован буддийским священником, и теперь спокойно стоит в префектуре Точиги к северу от Токио: можно, ничего не опасаясь, посмотреть на него и поехать дальше по своим делам.

Про лис существует множество историй и отсылок, в том числе и в современной культуре: так, например, в одном из фильмов Акиры Куросавы самураи, обсуждая новую жену их господина, подозревают, что она на самом деле не иначе как лиса, обернувшаяся человеком. Да и вообще, до того, как в Японии появилась европейская медицинская теория с её понятиями и объяснениями психических заболеваний, все странности и неадекватности человеческого поведения объясняли очень просто – кицунэцуки («одержимый лисой»).

Любопытно, что несмотря на большое количество страшных историй, связанных со злыми лисами (яко), в Японии традиционно существовал и культ добрых лис (дзэнко), являвшихся эманациями богини плодородия Инари, и фольклорная традиция, пришедшая из Китая, никак не нарушила местные верования.

Добрых и злых лис не нужно путать. В храмах, посвящённых богине Инари (самым известным является Фусими Инари в Киото, в котором тысячи торий образуют огромный оранжевый коридор, ведущий на вершину горы), мы встречаем то тут, то там каменные изваяния лисиц, но опасаться их не следует.

Плохих лис от хороших отличить очень легко: важная черта оборотней – их хвостатость. Ещё в древнем Китае знали: с каждой прожитой сотней лет у лисы вырастает ещё один хвост, а их максимальное количество может равняться девяти. Девятихвостые лисы упоминаются в китайских источниках, составленных ещё до начала нашей эры; таким образом, этот культ – один из древнейших в мире.

Не менее опасны так называемые «лисьи огни» – кицунэби. Так называют странные парящие в воздухе огоньки, которые могут гореть где-то в темноте, в глуши лесной чащи. Уставшему путнику, бредущему в кромешной тьме, иногда так хочется пойти на свет и довериться надежде, что эти огоньки сулят пристанище и тёплый костёр, но лучше туда не идти. Они появляются от дыхания лисиц – так кицунэ освещают себе дорогу. Кроме того, это значит, что там или только что прошла, или ожидается упомянутая выше процессия – жуткий «ночной парад ста демонов».

Есть и другие животные, как и лисы, известные своей способностью превращаться в других существ, но они любимы японцами гораздо больше, чем рыжие коварные бестии. Речь о добродушных тануки, которых по-русски правильно называть енотовидными собаками, хотя часто для простоты именуют барсуками. В наших широтах они, увы, не водятся, но за свой милый внешний вид с давних пор полюбились японцам и стали частыми героями фольклора и произведений искусства.

Первые истории о том, что тануки могут принимать образы людей и разных предметов, появляются в эпоху Хэйан, тогда же возникает слово бакэ-дануки (то есть «тануки-оборотень»).

Этих ребят можно встретить в образе толстячков в обнимку с кувшинами сакэ и с огромными тестикулами: мужское достоинство – выдающаяся часть тела тануки, которую он может увеличивать до невероятных размеров. Этой любопытной физиологической особенности посвящены юмористические гравюры эпохи Эдо, её же красиво обыгрывает Исао Такахата в мультфильме «Помпоко: война тануки в период Хэйсэй» (1994 г.), посвящённом борьбе тануки с надвигающейся цивилизацией, вторгшейся в их лес. Как правило, фигуры тануки – от самых маленьких до вполне человеческого роста – стоят у входа в японские таверны, забегаловки и всевозможные питейные заведения идзакая: этот зверь любит сакэ, поэтому может символизировать весёлый нрав владельцев и наличие разных сортов рисового вина в меню.

Тануки в отличие от лис к людям относятся хорошо и не вредят (за редкими исключениями, о которых ниже). Например, сказка «Бумбуку чягама» рассказывает, как тануки превращался в чайник и, устраивая весёлые цирковые представления, помогал монаху зарабатывать деньги на пропитание.

Тануки, несущий свою огромную мошонку. Нэцкэ из слоновой кости, 1701–1900 гг. Музей науки, Лондон, Великобритания © Creative Commons

Другая повествует о том, как тануки перехитрил даже лису, тем самым отомстив за зло, которое та причинила людям.

Поспорили как-то лиса и тануки, чьё искусство превращения круче. Лиса хвастается: мол, я могу в такую красавицу обратиться, что самого императора в себя влюблю и целым государством управлять смогу, если захочу. А тануки ей в ответ: «Это-то понятно, но вот я зато могу превратиться не в одного человека, а сразу в целую сотню. Что на это скажешь?»

Лиса говорит: «Так просто не поверю, покажи давай». «Хорошо, говорит тануки, – подожди тут немного, и всё увидишь своими глазами». И убегает куда-то. Лиса ждёт его, ждёт и вдруг видит – и правда: из-за поворота выходит огромная торжественная процессия: даймё со своими слугами, пешими и конными, куча самураев, в общем, человек сто, не меньше. Ничего себе, а тануки-то не соврал! Она, конечно, подбегает к процессии и говорит: «Признаю, ты круче умеешь превращаться, я бы так не сумела». А даймё увидел, что подбежала и тявкает какая-то лиса, и приказал своим слугам избить рыжую бестию до полусмерти. А тануки, который даже не думал ни в кого превращаться, стоял себе спокойно за деревом и довольно хихикал.

И вот сейчас, раз уж мы говорим о положительных и человечных качествах тануки, самое время вспомнить сказку «Хрустящая гора» («Качи-качи Яма») – ту самую одну из пятёрки великих, о которой шла речь ближе к началу этой главы. Дело в том, что она – одна из немногих в японском фольклоре, в которой обычно добродушный тануки представлен совсем не доб-рым, и после её прочтения невольно начинаешь смотреть на это милое существо другими глазами.

Начинается всё вполне канонично: жили были старик и старуха. И всё бы у них в жизни было ничего, но на огород к старикам повадился лазить наглый и злой тануки, воровавший у них еду, и никак его было не поймать. Но вот однажды дед наконец изловил-таки его, связал и велел бабке приготовить из него суп. А сам отлучился в горы собрать хворост. Связанный тануки, чувствуя приближение смерти, аккуратно начал переговоры и попытался убедить старуху отвязать его хотя бы на время.

Старуха тоже не так проста: «Нет, – говорит она, нарезая овощи для супа, – я знаю тебя, сразу же сбежишь».

А он: «Нет, честное слово, не сбегу, всё равно умирать скоро, прояви хоть перед смертью ко мне милосердие».

В общем, уболтал он добродушную старушку, она и отвязала его.

Тогда тануки взял огромное полено, убил её сильным ударом сзади по голове, а затем разрубил её тело на куски, кинул в котёл и сварил вместе с овощами. И уже после этого превратился в неё и стал ожидать деда домой.

Тот вернулся, а суп уже готов, и старуха, ласково улыбаясь, ждёт его. Поели они, дед расслабился, хвалит свою жену, мол, хорошо она приготовила этого тануки, и мясо у него оказалось неожиданно вкусным. И когда дед наелся и лицо его расплылось в довольной улыбке, тут-то тануки и явил своё истинное обличие. «Что, – говорит, – съел свою старушку? Вкусно тебе было? Ну давай, бывай».

Выскочил в окно – и был таков.

Эта неожиданная завязка – не самая типичная для японских сказок, но тем она интереснее. Добрый тануки тут оказывается убийцей, а в итоге за убитую старушку мстит заяц – лучший друг деда. Месть осуществилась не сразу. Само название, использующее звукоподражательное слово «качи-качи», передающее хруст сухих веток, взято из одного из эпизодов этой истории, где заяц поджигает вязанку хвороста на спине у тануки и объясняет тому, что странные потрескивающие звуки – это так хрустит гора под их ногами.

В итоге у тануки обожжена спина, но он выживает. Однако изобретательный заяц не теряет надежды и предлагает ему на этот раз пойти вместе поплавать на лодках, при этом сам берёт обычную деревянную, а тануки сажает в глиняную. По всей видимости, физика не была сильным местом тануки, и он пошёл ко дну. Так добро восторжествовало.

Заканчивается эта сказка оптимистично, но всё же несколько странно: «старик и заяц жили с тех пор долго и счастливо».

Подобный финал крайне тяжело представить в русских народных сказках, но, как мы уже говорили, японские сказки в достижении назидательного и образовательного эффекта не гнушаются использованием в сюжетах убийств и другого всевозможного насилия. Да и вообще, японская народная культура видится в значительной степени построенной на агрессии. Как замечает А.Р. Садокова, богатыри в японских сказках расчленяют людей на куски, «нередко наслаждаясь содеянным». Корни этого, наверно, можно искать в большом количестве запретов в японской культуре и фактической невозможности выразить свою агрессию в повседневной жизни – накапливаясь, это может приводить к таким последствиям.

Ещё одним родственником тануки является мудзина: тоже разновидность енотовидных собак, и тоже оборотень[25]. Но в большинстве историй его превращения не слишком затейливы: он становится человеком без лица – ноппэрабо.

Кицунэ, тануки и мудзина – самые важные оборотни в японской фольклорной традиции; однако ими она не ограничивается. Оборотнями в Японии могут быть даже кошки, но это уже совсем редкие случаи, которые можно пересчитать по пальцам.

Смешную историю, связанную с этим верованием, рассказывает Ёсида Кэнко в «Записках от скуки». Вначале он сообщает, что «в глубине гор водится такая тварь – называется кот-оборотень. Он пожирает людей». Однако история, которую он приводит дальше, о том, как один монах в темноте повстречал оборотня нэкомата, который кинулся на него и уронил в реку, заканчивается весьма иронично: «Оказалось, что это прыгнула к нему его собственная собака: она узнала хозяина, несмотря на темноту».