Боги и демоны семьи Эренбург

И тут рядом резко затормозил уазик. Из него выскочил Моисей. Его лицо было искажено ужасом. Увидев её, живу, прислонившуюся к стене, он бросился к ней, схватил за плечи.

– Эстер! Что случилось? Ты… цела?

Она посмотрела на него, и в её глазах, наконец, прорвались слёзы – не от страха, а от дикого, всесокрушающего облегчения.

– Всё в порядке, Мотик, – прошептала она. – Всё кончилось. Они уехали.

Он увидел разбитое окно на четвёртом этаже, её бледное лицо, сумку в её руке. Понял всё. Не спрашивая больше ни о чём, он обнял её – крепко, почти до хруста, прижал к своей груди, пахнущей морозом и мазутом. И они стояли так посреди сургутской ночи – две солянки, две половинки, прошедшие через огонь и выстоявшие. Не потому, что были сильными. А потому, что их двое.

– Поедем домой, – сказал он наконец, усаживая её в уазик. – Домой, к детям.

Она кивнула, глядя в тёмное окно, где отражалось её измученное, но спокойное лицо. Битва была выиграна. Но война, как она понимала, просто перешла в другую, тихую фазу. Страх останется с ней. Но теперь он будет не парализующим, а осторожным. Как шрам. Напоминанием о том, что даже тихую воду надо переходить с камнем в руке. На всякий случай.

Глава 5. Серебряный водораздел

Ночь после гостиницы «Нефтяник» стала водоразделом. Не той мирной границей, что отделяет день ото дня, а глубокой трещиной, расколовшей жизнь на «до» и «после». Эстер не спала. Лежала рядом с Моисеем, прислушиваясь к его тяжёлому, ровному дыханию, и смотрела в потолок, где мерцал отблеск уличного фонаря. В ушах ещё стоял грохот выстрела, а в ладони будто бы навсегда отпечатался холодный вес пистолета. Она была не героиней. Она была выжившей. И это чувство – липкое, дрожащее – было горше любой победы.

Утром Моисей ушёл на работу молча. Не с упрёком, а с тяжёлым, сосредоточенным видом человека, который обдумывает стратегию. Он понимал: угроза не исчезла. Она лишь отползла в тень, чтобы зализать раны. Сулаквелидзе не простят унижения. Особенно – такого, от женщины. На Кавказе такие вещи не забывают.

Эстер заставила себя встать, накормить детей, собрать Элину в школу. Руки сами находили привычные движения, будто душа отсутствовала, управляя телом на расстоянии. Артём проснулся с жуткой головной болью. Она дала ему таблетку, укутала одеялом, и сердце её сжалось от новой, острой боли. Он стал разменной монетой в их войне. И эта цена казалась непосильной.

Через три дня в школе ей вернули заявление об увольнении. Новый, присланный из области директор – молодой, энергичный технократ – вызвал её и сухо сообщил: «Вам повезло, Эстер Соломоновна. Претензии, ранее выдвинутые к вам по результатам проверки, разобраны и признаны недостаточно обоснованной. Можете продолжать работу». Ни извинений, ни объяснений. Просто факт. Зураб сдержал слово. Пока.

Правда, на работе все стало немного по-другому. Коллеги смотрели на неё искоса, с любопытством и опаской. Слухи о «женщине с пистолетом» (пусть и в сильно искажённом виде) уже поползли по городу. Теперь в ней видели не только умную училку, но и некую «опасную штучку». Ту, с которой лучше не связываться. Это отдаляло людей от нее. Она почувствовала себя белой вороной. Но одновременно – и защищённой. Страх, который она внушила, работал как щит.

Моисей тем временем вёл свою тихую войну. Он знал, что в Сургуте, как в любом закрытом сообществе, информация – валюта. Он начал осторожно собирать её. Общался с водителями, начальниками охраны, работниками гостиниц. Узнал, что братья Сулаквелидзе действительно уехали тем же рейсом в Тюмень, а оттуда – на юг. Узнал, что Зураб имел тёмную репутацию «решальщика» ещё в Грузии, а его перевод в Сибирь был не повышением, а почётной ссылкой после какого-то скандала. Это были крохи, но они складывались в картину: их враги были не всемогущи. У них были свои уязвимости.

***

Прошла зима. Сургутская весна – это не таяние, а медленное, грязное умирание снега. На дорогах – хлябь по колено, воздух пахнет влажной землёй, нефтью и надеждой. Артёму стало лучше. Приступы стали реже, он начал снова улыбаться, мечтал поступить в политехнический техникум на механика. Элина увлеклась фотографией, снимала бескрайние просторы, суровые лица нефтяников, удивительную красоту северного сияния. Казалось, жизнь налаживается.

Но однажды вечером, возвращаясь с родительского собрания, Эстер почувствовала неладное. За ней, вроде бы, шёл человек. Не приставал, не приближался, просто шёл. Она ускорила шаг – и шаги ускорились. Она свернула в тёмный проулок между гаражами – и они свернули. Сердце заколотилось, знакомый, тошнотворный страх подступил к горлу. Она обернулась. В свете редкого фонаря стоял незнакомец в тёмной куртке, лицо скрыто воротником. Он просто стоял и смотрел. Потом развернулся и ушёл.

Это было предупреждение. Чистое, немое, но понятное: «Мы вас видим. Мы здесь.

Эстер рассказала об этом Моисею. Он выслушал молча, лицо стало каменным. На следующий день он куда-то исчез после работы, вернулся поздно, от него пахло махоркой и чем-то металлическим.

– Всё, – сказал он коротко. – Поговорил с людьми.

– С какими людьми? – испугалась Эстер.

– С теми, кто понимает, что такое угроза семье, – ответил он уклончиво. – Здесь, на Севере, свои законы. Приезжих хамов не любят. Им объяснили, что если с тобой или с детьми что-то случится – хоть намёк – они не уедут из Сургута живыми. Никто не будет разбираться. Просто не уедут.

Эстер с ужасом смотрела на него. Её тихий, книжный Моисей говорил языком улицы, языком Кашгарки. И в его глазах горел тот самый, давно забытый огонь – холодный, расчётливый, опасный.

– Мотик, мы не можем… мы не бандиты.

– И не будем, – сказал он, беря её за руки. – Но мы должны показать зубы. Чтобы они знали: мы не овцы. Мы – волки, которые охраняют своё стадо. И разорвут любого, кто сунется.

Это сработало. Тени исчезли. Жизнь снова вошла в спокойное русло. Но напряжение не ушло. Оно поселилось в доме, как третий, невидимый жилец. Они перестали доверять тишине.

***

Летом 1979 года случилось два события, которые снова изменили курс их семейного корабля.

Первое – письмо из Израиля. Далекая родственница Софьи Яковлевны, уехавшая туда ещё в самом начале 1970-х, когда из СССР начали впервые массово выпускать евреев в эмиграцию, писала о новой жизни, о море, о чувстве, наконец, обретённого дома. «Здесь трудно, но здесь – свои, – стояли кривые строчки на тонкой бумаге. – И никто не спросит, почему ты еврей». Письмо ходило по рукам, его читали шёпотом, обсуждали украдкой. Для Моисея и Эстер, выросших с клеймом «лицо такой-то национальности», эти слова звучали как музыка с другой планеты. Дом. Свои. Это было так же недостижимо и маняще, как звёзды.

Второе событие было трагическим и масштабным. На одной из буровых, где недавно работал Моисей, произошёл чудовищный выброс с пожаром. Погибли люди. Его товарищи. Моисей участвовал в спасательной операции, вернулся чёрный от сажи, с пустыми глазами. Он молчал несколько дней, а потом сказал, глядя куда-то мимо Эстер:

– Я устал, Эстер. Устал от этой вечной борьбы. С начальством, с природой, со случайностью. Устал хоронить людей. Хочу, чтобы дети выросли в месте, где жизнь – не подвиг, а просто жизнь.

Она поняла. Он говорил не о переезде в другой город. Он говорил о бегстве. Снова. Но на этот раз – не от врага, а от самой судьбы, от этой вечной, сибирской битвы за выживание.

Идея репатриации, до этого казавшаяся фантастической, вдруг обрела плоть и кровь. Это был не просто переезд. Это означало плыть против течения всей советской жизни. Это означало поставить на карту все: работу, квартиру, рискнуть своей спокойной – относительно— жизнью. Это означало стать «отказниками», изгоями, мишенью для компетентных органов…

Но это также означало шанс. Шанс для Артёма на нормальное лечение – как ни крути, но в Израиле медицина была лучше. В том числе и благодаря уехавшим туда бывшим советским врачам еврейской национальности – которые могли там использовать новейшую медицинскую технику, недоступную им в СССР. Шанс для Элины – учиться, не оглядываясь на пятую графу. Шанс для них самих – дышать полной грудью, не оглядываясь на тени в переулках.

Решение созревало медленно и мучительно. Они спорили ночами, плакали, боялись. Но письмо из Израиля лежало на столе, как маяк. А память о грузинских братьях, об аварии на буровой, о вечном чувстве временщиков на этой суровой земле – толкала в спину.

Однажды вечером, когда дети спали, Моисей сказал:

– Я думаю, пора. Подадим документы.

– А если откажут? – спросила Эстер. Она почему-то оглянулась на дверь – словно за ней кто-то стоял. – Далеко не всем ведь одобряют. – Она глубоко вздохнула:

– А может быть и хуже – откажут, и будут мурыжить несколько лет. Или вообще до бесконечности. Ты же помнишь Пепперштейнов?

Пепперштейны, Михаил и Рая, то есть на самом деле Мендель и Рахиль Пепперштейны, были их знакомыми из Санкт-Петербурга. С ними они случайно встретились на южном курорте, в районе Гудаут. Встретились и подружились. А потом Пепперштейны надумали выехать в Израиль. Тоже получив приглашение от родственников. И попали в ад – им отказали, и никуда не выпускали. При этом они оба лишились работы, друзей, привычного уклада жизни. И каких-либо перспектив. Здесь, в СССР, у Пепперштейнов фактически отняли все -но при этом никуда не выпускали. Это была страшная реальность, которая могла коснуться и их.

Но Моисей, на удивление, был непреклонен:

– Будем подавать снова. Как наши предки стучались в закрытые двери. У нас есть время. И у нас есть мы. – Его лицо осветила скупая улыбка: – Будем поддерживать друг друга. Сколько сможем…

Они подали документы на выезд в Израиль осенью 1980 года. И попали в молчаливый, холодный ад ожидания. Отношение на работе сразу изменилось. На Моисея перестали смотреть как на ценного специалиста – на него смотрели как на предателя. На Эстер в школе начались новые, теперь уже идеологические придирки: «Как вы можете учить советских детей, сами собираясь бросить Родину? Давление было тоньше, но от того не менее ощутимым. Их перестали приглашать в гости, соседи отворачивались. Они стали невидимыми изгоями в городе, который сами же помогали строить.

Но они держались. Потому что теперь у них была цель. Мечта. Они плыли сквозь враждебное море к далёкому, мифическому берегу. И это плавание объединяло их сильнее, чем когда-либо. Они были больше чем семьёй. Они были экипажем маленького, утлого судёнышка, брошенного в океан истории. И они были готовы плыть хоть до самого края света.

Глава 6. Пасмурный путь исхода

Ожидание длилось два года. Две тысячи дней мелких унижений, тревожных надежд и ледяного молчания из окошка «Овира» – отдела виз и регистраций, где их документы провалились в чёрную дыру бюрократии. Эти годы были похожи на жизнь в аквариуме: они двигались, дышали, но мир вокруг стал вязким, чужим, давящим. На Моисея на работе вылили ушат идеологической грязи на партсобрании: «Эренбург, воспитанный советской властью, поддался сионистской пропаганде, предаёт страну, которая дала ему образование и хлеб». Его сняли с должности старшего инженера, перевели в простые механики. Зарплата упала, но страшнее было другое – презрительное, брезгливое отчуждение бывших коллег. Человек, спасавший жизни, стал прокажённым.

Эстер держалась в школе дольше. Её ценили как учителя, но директор, вызывая её в кабинет, говорил с болью: «Эстер Соломоновна, ваши уроки – лучшие в городе. Но вы же понимаете… атмосфера. Родители жалуются. Как вы можете воспитывать патриотов, если сами…» Она не спорила. Молча кивала и уходила, чувствуя, как стены смыкаются. В конце концов, её «попросили» уволиться «по собственному желанию». Она ушла, унося в портфеле последнюю классную работу, последний школьный журнал и потрёпанный томик Ахматовой.

Дети тоже несли свой крест. Артёму, который уже был студент техникума, на общих собраниях шипели в спину: «изменник Родины». Элину, тихую и мечтательную, травили одноклассницы, дочки партработников. «Твоя мама – сионистка! Ну и уезжайте к своим жидам! Скатертью дорога! » Дочь приходила домой, забивалась в угол и плакала беззвучно, а Эстер, стиснув зубы до боли, гладила её по голове и шептала: «Потерпи, солнышко. Главное, мы свободны. Сквозь всё прорвёмся.

Дом их, некогда полный друзей и тепла, опустел. Занавески на окнах были постоянно задёрнуты, будто прятались не только от чужих взглядов, но и от самой советской действительности. Они жили в режиме осады. Денег катастрофически не хватало. Эстер устроилась тайком переписчицей в архив – сидела в подвале, разбирала ветхие бумаги за гроши. Моисей, после смены, брал дополнительные «халтуры» – чинил соседям машины, сантехнику. Руки его, инженерные, точные руки, покрылись ссадинами и машинным маслом.

Но в этой кромешной тьме горела их внутренняя свеча – непоколебимая решимость. Они стали изучать иврит. По ночам, при тусклом свете настольной лампы, они бормотали странные гортанные звуки: «Шалом. Тода. Эфшар лехазмин? Это был их тайный язык, их пропуск в будущее. Артём, с его механическим складом ума, схватывал быстрее всех. Элина выводила незнакомые буквы в тетрадке, и они казались ей волшебными рунами.

Раз в месяц они ходили на «птичий рынок» – так называли тайные встречи «отказников» в условленном месте, обычно у кого-то дома. Там, в наглухо зашторенных комнатах, пахнущих дешёвым чаем и надеждой, они находили родственные души. Учёные, врачи, музыканты – все, кого система вышвырнула на обочину за желание быть собой. Там делились слухами (уехала семья такого-то! получили вызов!), передавали из рук в руки самиздатовские журналы, пели тихим хором песни на иврите. Это были не собрания – это были сеансы коллективной психотерапии, подпитка для измученных душ. Здесь они не были изгоями. Здесь они были пионерами, первопроходцами, плывущими к Земле Обетованной сквозь ледяные торосы запретов.

***

Перелом наступил весной 1985-го, с приходом к власти Горбачёва и шепотом о «перестройке». Лёд тронулся. В «Овире» на их бесконечные запросы перестали отвечать откровенным хамством. Появилась какая-то нервозная суета. И в один невероятный день, когда уже казалось, что этот кошмар будет длиться вечно, им вручили зелёную бумажку – разрешение на выезд.

Первой реакцией был не восторг, а оцепенение. Потом – паника. Выезд был разрешён, но как вырваться? Нужны были деньги на билеты, на первое обустройство. Всё, что у них было, давно проедено. Им предстояло пройти через унизительную процедуру «выкупа» советского гражданства – так называемый налог за образование. Сумма была астрономической.

И тут проявилась та самая, кашгарская смекалка Моисея и сеть связей, которую они сохранили, несмотря на всё. Через тех же «отказников» они вышли на полулегальные каналы продажи вещей. Распродали всё, что представляло хоть какую-то ценность: патефон, ковёр, даже обручальные кольца Эстер (она сняла их без сожаления – их союз был крепче золота). Бывшие коллеги Моисея, те, кто не побоялся, тайком дали в долг. Соседка-старушка Гися Лазаревна, у которой Эстер иногда покупала молоко, принесла завёрнутые в тряпицу сбережения – всю свою пенсию: «Возьмите, детки. Вы прорвались. Я уже никуда не поеду, а вам надо.

Сборы были похожи на эвакуацию. В два огромных, потрёпанных чемодана уместилась вся их прежняя жизнь: фотографии, несколько книг, икона (нерелигиозные, но на всякий случай), лекарства для Артёма, плёнки Элины. Всё остальное – мебель, посуда, одежда – оставалось. Они выходили из квартиры, которая была их крепостью и тюрьмой, и не оглядывались.

***

Дорога на поезде до Москвы была похожа на путь в никуда. Они ехали через ту самую страну, которую покидали – бескрайнюю, непонятную, уже почти чужую. За окном мелькали леса, поля, станции. Артём смотрел задумчиво. Элина прижалась к окну, как будто пыталась запомнить каждую берёзу. Эстер и Моисей сидели, держась за руки. Страх сменился странной пустотой и лёгкостью. Они были как семена, подхваченные ветром.

В Москве, в Центральном доме литераторов, где размещали эмигрантов перед вылетом, царила атмосфера нервного ожидания. Сотни людей, таких же, как они, с потрёпанными чемоданами и огромными глазами. Здесь пахло надеждой, страхом, дешёвой колбасой и пылью. Они заполняли бесконечные анкеты, проходили медкомиссию. Их дети, Артём и Элина, вдруг повзрослели за несколько дней. Они помогали, переводили, поддерживали других, более растерянных.

И наконец – аэропорт Шереметьево. Прощание с СССР было кратким и безэмоциональным: пограничник шлёпал печати в паспортах, не глядя в глаза. Они шли по длинному, холодному коридору на взлётную полосу. И тут Эстер вдруг остановилась, обернулась. Последний раз. На серое, низкое небо Подмосковья, на бетонные стены терминала. Не было слёз. Было чувство, будто огромная, невидимая цепь, тянувшаяся от Кашгарки через Иваново и Сургут, наконец лопнула у неё в груди.

Они поднялись по трапу в самолёт авиакомпании «Эль Аль». Стюардесса, улыбающаяся, смуглая, сказала: «Брухим ха-баим ле-Эрец Исраэль» – Добро пожаловать в Землю Израиля. И когда самолёт оторвался от земли, и стрекот шасси сменился ровным гулом двигателей, по салону прокатился вздох – глубокий, общий, как будто все задержали дыхание на двадцать лет и наконец выдохнули.

Моисей посмотрел в иллюминатор. Внизу раскинулась Москва, уменьшающаяся до игрушечной карты, а потом её скрыли облака. Он взял руку Эстер. Их пальцы сплелись – натруженные, с потёртой кожей, неразлучные.

– Ну что, поплыли? – тихо спросил он.

– Поплыли, Мотик, – ответила она, и впервые за долгие годы в её глазах, помимо усталости, зажглась чистая, ничем не омрачённая радость. – Теперь – по-настоящему.

Самолёт взял курс на юг, в солнечное небо, унося их прочь от снегов, страхов и теней прошлого. Впереди было Средиземное море, белый камень Иерусалима, жаркое солнце и новая, непредсказуемая жизнь. Они плыли. Сквозь облака, сквозь границы, сквозь самую толщу времени. И, наконец, домой.