Женевские часовщики

Глава 1. Трагическая механика упадка

Точно отлаженный механизм швейцарской часовой традиции начал давать сбой. Не громкий, не катастрофический, а почти неслышный, как пылинка, попавшая в ось баланса ультратонкого калибра. Даниэль Кауфманн, потомственный часовщик в пятом поколении, чувствовал эту дисгармонию кожей – вернее, кончиками пальцев, которые с детства привыкли ощущать микроны и граммы.

Его часовое ателье «Орложери нувелль де Женев» было не мастерской, а святилищем. Воздух здесь пах не маслом и металлом, а терпением и точностью. Свет из высоких окон падал на верстаки, где под лупами рождались шедевры для Blancpain и Chopard. Кауфманны не гнались за славой, их имена красовались не на циферблатах, а в крошечных деталях, патентах и в благодарностях, запрятанных в сейфах элитных мануфактур. Они были лучшими из лучших – инженерами поэзии времени.

Но поэзия, как выяснилось, плохо конвертируется в франки. Налоги росли, как альпийские ледники в древний ледниковый период – медленно, неумолимо и холодно. Регуляции душили маленькие фирмы в объятиях, которые правительство в Берне лицемерно именовало «заботой о стандартах». Рынок традиционных часов сужался, уступая место одноразовой электронике – и дерзкому молодежному дизайну.

Даниэль, высокий блондин с чуткими руками пианиста и взглядом, привыкшим фокусироваться на мельчайших деталях, понимал: нужен совет не коллеги, а стратега. Таким стратегом слыл Роже Вольфрам-Пфайффер, финансист с репутацией алхимика, превращающего долги в активы. Его кабинет в Старом городе Женевы напоминал кокон из темного дерева и кожи, где время текло иначе – его отсчитывали не часы, а тикание биржевых котировок на мониторах. Неподалеку от его офиса находился дом Жана Кальвина – человека, который сделал Женеву мировой столицей новой религии, протестантства, и столицей делового успеха на самой заре европейского Ренессанса. Поскольку этот успех зиждился прежде всего на безупречной деловой этике, трудолюбии и готовности упорно биться за свои идеи до конца. Это было именно то, что привил француз Жан Кальвин женевцам. Такая близость к его дому была символична.

– Ваша проблема, месье Кауфманн, в том, что вы – гений заднего плана, – произнес Вольфрам-Пфайффер, внимательно разглядывая принесенный Даниэлем хронометр так, словно это было живое существо. – Вы создаете душу, но не владеете телом. Ваше ателье – это сердце, но у сердца нет кошелька. Есть один путь. Сложный, как сборка вечного календаря. Рискованный, как игра с маятником из хрупкого кремния. Но единственный.

Он откинулся в кресле, сложив свои длинные пальцы «домиком».

– Надо вывести «Орложери нувелль де Женев» на биржу. Маленькая, историческая, аутентичная женевская фирма с безупречной родословной… Это же конфетка для инвесторов, жаждущих «духовных активов». Капитал хлынет рекой. Правда, – он сделал многозначительную паузу, – владеть рекой будет уже не вы. Вы станете… хранителем истока. Зато фирма получит горизонт дальнейшего существования. Тот самый, которого у нее сейчас, простите за прямоту, нет.

***

Решение далось Даниэлю тяжело. Продать наследие предков, отдав его в руки безликой биржевой толпы? Это было похоже на то, чтобы отдать на аукцион семейную Библию. Но альтернативой был лишь медленный, достойный упадок. Который в конце концов грозил разрушить не только саму фирму, но и его душу. Ведь непреодолимые тяготы не закаляют, а, наоборот, уничтожают человека.

Он согласился.

После листинга акции фирмы взлетели в цене по сравнению с первоначальной почти в три раза. Финансовые газеты написали о «триумфе традиции в цифровую эпоху». Даниэль, подсчитав выручку, вздохнул с облегчением: будущее мастерской обеспечено.

Вот только он не ведал, что продал не просто фирму. Он передал в чужие руки инвесторов сцену, на которой вот-вот должна была начаться драма с непредсказуемым финалом.

И одним из участников этой драмы должен был быть он сам.

***

Глава 2. Новая хозяйка часов: портрет на фоне золота и тоски

Новым владельцем контрольного пакета, к удивлению многих, оказалась не швейцарская корпорация и не арабский шейх, а женщина. Жаклин Дюранкле. Тридцать лет, француженка, с лицом героини романа Стендаля – умным, волевым и чуть уставшим от излишних восторгов. Её история была выточена, как хороший часовой механизм, но с некоторыми нестандартными шестерёнками: провинциальный университет в Майенне, провальное парижское рекламное агентство, затем – отчаянный переезд в Лос-Анджелес, больше похожий на бегство.

Но все оказалось еще сложнее. Жаклин Дюранкле вошла в часовую индустрию Женевы, в эту легендарную haute horlogerie, мир высокой часовой моды не как наследница, а как завоевательница. В ее появлении не было ничего случайного – лишь холодный расчет, отточенный жизнью, которая сама по себе была шедевром стратегического планирования с элементами авантюрного романа.

***

Все началось на западе Франции, в старинном Майенне. Тихий, сонный городок, где время текло не секундами, а сменами сезонов и размеренными шагами муниципальных чиновников. Которые, разумеется, никогда и никуда не торопились – причем веками.

Здесь Жаклин родилась и выросла в семье, которую можно было бы назвать респектабельно-бедной. Ее отец преподавал литературу в лицее, мать была архивариусом в префектуре. Они носили твидовые пиджаки десятилетней давности, обсуждали за ужином статьи из «Монд» и лелеяли тонкую, но несокрушимую интеллектуальную спесь по отношению к «нуворишам» и «бездуховным парижанам».

Юная Жаклин рано усвоила два важнейших урока. Первый: изящество ума и манер ценится выше грубой роскоши. Второй, противоречащий первому: без денег изящество превращается в жалкую позолоту, которая быстро облезает, обнажая потертую подкладку быта. Она наблюдала, как родители, при всей своей образованности, не могли позволить себе поехать на море в Италию, а лишь перебирали старые фотографии. Это рождало в ней не бунт, а холодную решимость. Она решила обладать и тем, и другим: безупречным вкусом аристократов духа и финансовой мощью тех самых «нуворишей», которых презирали ее родители.

Местный университет она окончила с блеском, специализируясь на истории искусств и маркетинге – странный, но показательный симбиоз. Ее дипломная работа называлась «Эстетика как инструмент коммерции: от Медичи до Бернабаха». Она уже тогда понимала: красота – это самый ликвидный товар.

Но она знала и другую аксиому: оставаясь в Майенне, она ничего не добьется. А во Франции, точно так же, как в России или Германии или Чехии, все концентрировалось в одном месте – в столице. За успехом надо было ехать туда. Как ни жалко было расставаться с родным Майенном. Впрочем, до него было лишь три часа езды от Парижа…

Париж встретил ее не огнями Монмартра, а серым светом в окне дешевой мансарды в 15-м округе. Рекламное агентство, куда она устроилась, было типичным стартапом: пафосное название, open-space с кирпичной стеной, молодой креативный директор в очках от Warby Parker и абсолютная управленческая импотенция. Жаклин, с ее провинциальной дисциплиной и ясным умом, быстро увидела суть: блестящая идея, не подкрепленная ни структурой, ни финансами, обречена. Агентство лопнуло через десять месяцев, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь невыплаченные зарплаты и запах несбывшихся надежд.

Именно тогда, стоя на мосту Александра III и глядя на позолоту Дома Инвалидов, Жаклин сделала свое главное жизненное открытие. Франция – это музей. Прекрасный, вдохновляющий, но – музей. Здесь все уже распределено, все роли расписаны, а лифты социальной мобильности давно заржавели. Чтобы строить империи, нужны новые земли. Ей нужна была Америка. Страна, где прошлое весит не больше листка бумажки, которую заполняют, подаваясь на иммиграционную лотерею.

***

Решение стать водителем Uber по приезде в Лос-Анджелес со стороны могло показаться отчаянным или комичным. Для Жаклин же это был безупречный стратегический ход. Она проанализировала рынок: в ту пору Uber бросал огромные деньги на привлечение водителей, бонусы были сумасшедшими. Это был быстрый, хоть и exhausting, способ легально заработать стартовый капитал, минуя унизительные собеседования и необходимость рассылать тысячи бесплодных резюме.

Ее машина, трехлетний белый Lexus, стала ее крепостью, лабораторией и разведывательным пунктом. Она возила вечно спешащих голливудских агентов, скромных, глубоко погруженных в свои гаджеты китайских студентов, надменных русских олигархов и компанейских стартаперов из Кремниевой долины. Она молчала и слушала. Она изучала их язык, их жесты, их невысказанные желания. Она поняла главное: американская мечта жаждет не аутентичности, а какого-то захватывающего, «прикольного», как говорили ее русские клиенты, нарратива. Американцам не нужна настоящая Франция с ее забастовками и сложной историей, вечной борьбой коммунистов и традиционалистов, дискурсами о месте женщины в истории и фермерами, ненавидящими всех политиков подряд, потому что все политики подряд мешали им жить и работать. Им нужен миф. Миф о парижском кафе, о провансальской лаванде, о небрежной элегантности. И этот миф можно упаковать и продать.

Скопив денег и взяв под смехотворно низкий, по французским меркам, процент банковский кредит, она открыла бутик одежды «Éclat de Provence» в Беверли-Хиллз. Сами платья и блузки, пальто и юбки шили в китайском Гуанчжоу по лекалам, срисованным с показов Sonia Rykiel образца 1995 года. Но на бирках гордо красовалось «Designed in France». Это было не мошенничество в ее глазах. Это была «поэтическая правда». Она продавала не ткань и строчки, а эмоцию. И делала это блестяще.

В своем бутике на Rodeo Drive магазине она и встретила Дерека Крауфорда.

Дерек вошел в ее магазин не как клиент, а как явление. Дорогой, но небрежный костюм, взгляд скучающего демиурга, привыкшего покупать не вещи, а впечатления. Он был живым воплощением американской династии в стадии мягкого, но неотвратимого распада.

Жаклин изучила его род, как прежде изучала историю искусств. Фридрих Швайнштайгер – железный немец из Деггендорфа, который золотым заступом вырыл фундамент состояния на костях и азарте старателей в эпоху «золотой лихорадки» в Калифорнии. Его сыновья уже не махали кирками, а подписывали чеки. Внуки – коллекционировали абстрактный экспрессионизм и лечили депрессию в швейцарских клиниках. Дерек же был правнуком – существом, оторванным от почвы, лишенным даже инстинкта накопительства. Он был не столько человеком, сколько каналом для транзита семейного капитала. Его главной экзистенциальной проблемой было найти, куда приложить интерес, чтобы убить время до бессмысленного конца.

В Жаклин он увидел чудо: «одушевленный актив». Она была не просто красива. Она была захватывающе интересна, когда рассуждала о бизнесе. Она говорила о маржинальности и точках роста с таким же блеском в глазах, с каким другие женщины говорят о страсти. Она была для него живым, дышащим бизнес-планом, облаченным в безупречный шифон. Его предложение руки и сердца было, по сути, актом стратегического инвестирования. Он покупал не жену, а CEO для своей скуки, и управляющего для своих денег.

Брак начался как сияющий альянс. Рестораны, светские рауты, беременность, рождение желанной дочки, которую назвали Доминик. Жаклин пыталась играть по правилам, которые, как она думала, понимала: строить семью как успешный холдинг. Но Дерек оказался неподконтрольным активом. Его безответственность была не слабостью, а философией. Его скука переросла в цинизм, а затем – в раздражение. Он начал ненавидеть в Жаклин то, что когда-то привлекло: ее собранность, ее планы, ее вечное стремление вперед. Ее успех был живым укором его бессмысленности.

Он перестал истово заниматься спортом, быстро располнел, стал покрикивать на нее. Потом – просто орать во весь голос, когда никто посторонний не мог их слышать. Их роскошный особняк превратился в поле битвы, где снарядами были не слова, а ледяное презрение с одной стороны и грубая, животная ярость – с другой. Доминик росла в атмосфере роскошного, бесшумного ада.

Решение Жаклин оставить дочь с отцом было, пожалуй, самым циничным и самым трезвым ее поступком. Она не была бессердечной матерью. Она была «расчетливой стратегом». Она понимала: битва за Доминик в американском суде разорит ее морально и финансово, а ее дочь станет разменной монетой. У Дерека же, при всех его недостатках, были неисчерпаемые ресурсы, чтобы дать ребенку лучшее образование, связи и безопасность. Жаклин отступила, чтобы сохранить дочь как личность, а не как трофей. Это была чудовищная по своей жесткости жертва, продиктованная не слабостью, а страшной, хищной силой материнского инстинкта, выраженного в терминах холодной логики.

Развод сделал ее очень богатой женщиной. Американские законы и хороший адвокат (которого она, разумеется, нашла через рекомендации пассажира своего Uber времен ранней лос-анджелесской эпохи) обеспечили ей отступные, которые в Майенне сочли бы королевским состоянием. Продажа бизнесов прошла на пике их стоимости. Она уезжала не сломленной, а перегруппировавшей силы. Она возвращалась в Европу не беглянкой, а полководцем, ведущим обоз с трофеями, чтобы завоевать свое старое-новое королевство.

Именно эта женщина – с проблеском безумной тоски по дочери на самом дне ледяных глаз, с железной волей, закаленной в американских судах и бешеном калифорнийском трафике, и с неутомимой жаждой доказать миру и себе, что она не авантюристка, а созидатель, – купила акции «Орложери нувелль де Женев».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.