Записки уличных котов

Глава 1: Левая сторона принадлежит мне

Чёрный косматый кот сидит на балконе второго этажа и смотрит вниз на улицу, как полководец на поле боя перед решающим сражением. Массивный, с широкой грудью и мощными лапами, он выглядит так, будто создан для того, чтобы внушать страх, и прекрасно об этом знает. Шерсть его блестит на солнце, а янтарные глаза холодны и расчётливы, в них нет ни капли сомнения или мягкости, только уверенность того, кто привык побеждать.

Когда он спускается с балкона — а делает он это медленно, демонстративно, прыгая сначала на железную решётку с ветками, потом сползая по дереву вниз, — вся улица замирает. Коты отступают в стороны, прижимают уши, опускают взгляд. Даже те, кто крупнее его, делают шаг назад, потому что размер здесь не имеет значения, когда речь идёт о власти настоящей, той, которую не нужно доказывать кулаками каждый день.

Его зовут Люцифер, а хозяйка квартиры на втором этаже называет его «милым котиком», что вызывает у всей улицы приступы смеха. Милый котик. Ха-ха. Для неё, может быть. Для всех остальных он — Справедливый Повелитель Тьмы, и это не шутка. Это должность, заслуженная кровью, потом и исключительной наглостью.

Левая сторона улицы принадлежит ему, и он готов напомнить об этом любому, кто- по глупости забыл.

Меня зовут Люцифер, и прежде чем вы начнете хихикать над моим именем, позвольте объяснить кое-что о власти на улице.

Власть — это не тот, кто громче всех кричит или дерётся с каждым встречным идиотом, пытаясь доказать своё превосходство. Драться могут все, это удел дураков и молодых самцов, у которых больше тестостерона, чем мозгов. Нет, настоящая власть — это когда ты выходишь на улицу, и все остальные инстинктивно отступают на шаг, не потому что боятся получить по морде, а потому что понимают: спорить с тобой бесполезно. Ты — закон. Ты — порядок. Ты — тот, кто решает, кому есть первым, кому спать на лучшем месте, кто имеет право находиться на этой территории, а кого нужно выгнать подальше, желательно пинком под зад.

Я пришел на улицу три года назад. Появился ниоткуда, как чёрная туча перед грозой — голодный, злой, с разорванным ухом, гематомами по всему телу и настроением убийцы-маньяка. Откуда я взялся? Не ваше собачье дело. У каждого из нас есть прошлое, о котором лучше не спрашивать, если не хочешь услышать историю, после которой неделю не сможешь спать. Важно то, что я пришёл, увидел эту улицу и решил: она будет моей. Не потому, что она такая уж прекрасная — обычная греческая улочка, помойки, апельсиновые деревья, жара, — а потому что мне надоело бегать, драться за каждый кусок, спать с одним открытым глазом. Мне нужна была территория. Стабильность. Место, где я — главный.

В первый день я съел всю еду, которую какая-то добрая душа выставила для местных котов, и когда они попытались возмутиться, я просто посмотрел на них. Один взгляд. Холодный, как лёд. Многообещающий, как нож мясника. Этого хватило. Они отступили. Во второй день я занял лучшее место для сна — балкон на втором этаже, откуда видна вся улица. В третий день я избил всех, кто решил проверить, насколько я серьёзен.

Это была короткая, жестокая неделя. Но очень эффективная.

Сейчас на левой стороне улицы всё работает так, как я сказал. Иерархия. Порядок. Уважение. Я ем первым. Я сплю там, где хочу. Я решаю, кого пускать на территорию, а кого гнать в шею. И все это понимают.

Ну, почти все. Всегда найдется пара идиотов, которые думают, что правила к ним не относятся.

Луис сидит на ступеньках подъезда и смотрит на меня с таким выражением морды, будто я только что спустился с небес в сияющем ореоле. Рыже-белый, полосатый хвост, длинные лапы, вечно взъерошенная шерсть — он выглядит как типичный дворовой кот, который слишком много думает о смысле жизни и слишком мало — о том, чтобы нормально вылизаться. Луис — моя правая рука. Или, точнее, моя правая лапа, потому что руки у нас, если вы не заметили, отсутствуют.

Но он верен. Преданно верен. Идиотски верен. Это редкость.

— Привет, бро, — говорит он, и я поморщился, потому что ненавижу этот его молодёжный жаргон. И где только набрался. Не у той же женщины, у которой квартировал некоторое время. Я бы предпочел «Ваше Величество» или хотя бы «сэр», но Луис — это Луис. Переделывать его бесполезно, да и не нужно. Он единственный, кто может называть меня «бро» и остаться в живых.

— Луис, — киваю я. — Что-то случилось?

— Черныш опять на границе. Третий день подряд сидит. Наглый, как турист без чаевых.

Я медленно поворачиваю голову в ту сторону, куда указывает Луис. Действительно, на краю нашей территории, там, где заканчивается левая сторона и начинается ничья земля перед соседней улицей, сидит чёрный кот. Полностью чёрный, без единого белого пятна, с жёлтыми глазами, которые смотрят на меня с наглой уверенностью. Черныш. Этот чёрный придурок с соседней улицы, который никак не может понять простую мысль: здесь ему не рады.

Упорство — это, конечно, хорошо. Но упорство без мозгов — это просто способ умереть раньше времени.

— Третий день, говоришь? — уточняю я.

— Угу. Вчера он даже дошёл до кормушки. Съел немного корма. Я хотел его прогнать, но подумал, что ты сам захочешь с ним поговорить. По-мужски.

«По-мужски» в переводе с Луиса означает «избить до полусмерти», но я ценю, что он спросил разрешения. Это и называется иерархией.

Я поднимаю голову к балкону, откуда доносится очередной истеричный вопль.

Рыжка вообще всегда на что-то орёт — на птиц, на других котов, на воздух, если ей кажется, что воздух недостаточно её уважает. Рыже-белая полосатая кошка с характером истерички и голосом, способным разбудить всю улицу, — она моя… как бы это назвать… подруга? Сожительница? Постоянный источник головной боли? Все три варианта верны.

Мы с Рыжкой живём на этом балконе уже два года. И за эти два года я понял одну важную вещь: она совершенно невыносима, но при этом предана мне так же, как Луис, только гораздо громче.

Если кто-то попытается меня тронуть, Рыжка устроит такой скандал, что весь район сбежится посмотреть. А потом ещё и подерётся. Плохо, неумело, с кучей крика и драматизма — но подерётся.

Я уважаю её за это. Немного. Потому что при всей своей невыносимости она — единственная кошка на этой улице, которая не боится сказать мне правду в морду. Даже когда эта правда звучит как истеричный вопль в три часа ночи.

Я медленно встаю, потягиваюсь, выгибая спину, и слышу, как Луис сглатывает. Он знает, что будет дальше. Это все знают. Потом медленно иду к границе территории, где Черныш сидит и смотрит на меня, как будто ждал этой встречи всю жизнь. Идиот.

Он не отступает, когда я подхожу ближе, и это либо очень смело, либо очень глупо. Скорее всего, второе. Он молод, года три максимум, и у него ещё есть эта юношеская уверенность, что мир ему что-то должен. Жизнь ещё не успела выбить из него эту глупость, но я с радостью помогу.

— Черныш, — говорю я спокойно, останавливаясь в паре метров от него. — Ты меня не слышишь? Или ты просто тупой?

Он встаёт, распушив хвост, пытается выглядеть больше, чем есть на самом деле. Классика. Молодые коты всегда так делают, думают, что размер решает всё. Не решает.

— Это не твоя улица, Люцифер, — говорит он, и голос у него дрожит, но он старается это скрыть. — Это ничья земля. Я имею право здесь быть.

Я медленно сажусь, поджимаю хвост, смотрю на него с таким выражением, будто он только что сказал что-то невероятно скучное.

— Ничья земля, — повторяю я задумчиво. — Интересная теория. А теперь давай я объясню, как всё работает на самом деле. Видишь вон то дерево? — Я киваю на апельсиновое дерево слева. — До него — моя территория. Видишь ту помойку? — Киваю направо. — До неё — тоже моя. А всё, что между ними, включая то место, где ты сейчас сидишь своей тощей задницей, — тоже моё. Понял?

Черныш смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах борются два чувства: страх и упрямство. Упрямство побеждает. Дурак.

— Я не уйду, — говорит он. — У меня нет другого места.

И вот тут я чувствую что-то почти похожее на жалость. Почти. Потому что я тоже когда-то не имел другого места, и тоже был тем, кто приходил на чужую территорию и требовал своё. Разница в том, что я был сильнее. Умнее. Безжалостнее.

А Черныш — просто упрямый идиот без плана.

— У тебя есть выбор, — говорю я, вставая. — Уйти сейчас и остаться целым. Или остаться и узнать, почему меня зовут Люцифером.

Он не уходит. Конечно, не уходит.

И тогда я показываю ему.

Драка короткая, жестокая и односторонняя. Черныш пытается, он действительно старается, но у него нет ни опыта, ни техники, только отчаяние, а отчаяние — плохой учитель. Я бью быстро, точно, целюсь в морду, в уши, в шею, и через минуту он уже лежит на асфальте, тяжело дышит и смотрит на меня снизу вверх с выражением, которое я видел тысячу раз — смесь страха, боли и понимания.

Понимания, что он проиграл.

— В следующий раз, — говорю я, наклоняясь к нему, — я не буду таким добрым. В следующий раз ты останешься здесь навсегда. Понял?

Он кивает, и я вижу кровь на его морде, но мне всё равно. Жалость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Если я позволю ему остаться, завтра придут ещё двое. Потом пятеро. Потом десять. И тогда моя территория перестанет быть моей.

Я разворачиваюсь и ухожу, оставляя Черныша лежать и зализывать раны.

Луис смотрит на меня с восхищением, когда я возвращаюсь.

— Ты его… того… — начинает он.

— Нет, — обрываю я. — Я не убиваю без причины. Но он больше не вернётся.

Луис кивает, и мы идём обратно к балкону, где Рыжка всё ещё орёт на птиц.

Она встречает меня криком, что, в общем-то, неудивительно, потому что Рыжка встречает криком всё и всех, это её способ общения с миром.

— Люцик! — вопит она с балкона, и весь двор, наверное, слышит. — Где ты был?! Я тут сижу одна, а эти проклятые голуби…

— Работал, — обрываю я, запрыгивая на нижнюю решётку балкона. — В отличие от некоторых, кто целыми днями просто орёт на птиц.

— Я не ору! — орёт она. — Я их воспитываю! Они должны знать своё место!

— Черныш опять приходил? — спрашивает она, когда я запрыгиваю на балкон и устраиваюсь на своём месте у стены.

— Приходил, — коротко отвечаю я.

— И?

— Больше не придёт.

— Ты его убил? — В её голосе нет ужаса, только любопытство.

— Нет. Просто объяснил правила.

Рыжка фыркает, поворачивается и снова начинает орать на голубей, которые сидят на соседнем дереве и явно не впечатлены её воспитательными методами. Я закрываю глаза, подставляю морду солнцу и позволяю себе расслабиться. На пару минут. Потому что расслабляться надолго — это роскошь, которую не может себе позволить тот, кто держит власть.

Власть — это не корона, которую надел и забыл. Власть — это работа. Ежедневная, выматывающая работа, где ты должен постоянно доказывать, что ты всё ещё главный, сильный и достоин уважения. Стоит расслабиться, показать слабость — и найдётся кто-то, кто попытается тебя скинуть. Всегда найдётся.

Поэтому я сплю мало. Поэтому я всегда начеку. Поэтому я первым прихожу на кормление и последним ухожу — чтобы все видели, что я контролирую ситуацию.

Иногда я устаю от этого. Но признаться в этом — значит проиграть.

К вечеру на улице собираются все. Это ритуал, священный и неизменный, как смена времён года: когда солнце начинает садиться и жара спадает, Та, Что Кормит выходит из своей квартиры на нулевом этаже и несёт миски с едой к помойкам. Иногда это сухой корм, иногда консервы, иногда что-то, что она приготовила сама, и честно говоря, её кулинарные эксперименты не всегда съедобны, но мы едим, потому что выбора нет.

Та, Что Кормит — это женщина, которая решила, что все коты на этой улице — её личная ответственность, и честно говоря, без неё большинство из нас давно бы сдохло. Она кормит, лечит, таскает котов к ветеринару, воюет с соседями, которые выбрасывают наши миски. Она единственный человек на этой улице, которого я уважаю. Не люблю — я вообще не люблю людей, — но уважаю.

Когда она выходит, я спускаюсь с балкона первым. Это правило. Главный ест первым. Луис идёт за мной, потом Рыжка, потом все остальные коты левой стороны — Тигра, Блондин, Свитти, Феликс. Правая сторона приходит своей группой, возглавляемой Мистером Смоком, и мы не смешиваемся. У нас негласное перемирие: они не лезут на нашу территорию, мы не лезем на их. Это работает.

Женщина ставит миски, и я первым подхожу к той, где консервы. Луис ждёт, пока я не начну есть, и только потом подходит к сухому корму. Рыжка, конечно, сразу начинает возмущаться, что ей не досталось консервов, но я смотрю на неё одним взглядом, и она замолкает. Ненадолго.

Тигра, старая полосатая кошка с хриплым голосом, пытается пролезть ко мне и стащить кусок из моей миски, но я рычу, и она отступает. Тигра всегда пытается. У неё нет чувства меры и нет памяти — каждый день она забывает, что я главный, и каждый день я ей напоминаю. Это утомительно, но Тигра старая, и я не бью её так, как бью молодых наглецов. У меня есть некоторое подобие совести. Некоторое.

Светлый кот с огромными ушами и грустными голубыми глазами сидит в сторонке и ждёт, когда все закончат. Та, Что Кормит, называет его Блондином — почему-то люди любят давать нам странные имена, — но я зову его просто Белёсый. Он всегда последний. И самый пугливый. Луис его недолюбливает, я вообще стараюсь не замечать, но Та, Что Кормит, всегда оставляет для него отдельную миску, которую ставит подальше от всех. Она знает, что если поставить её рядом с нами, Белёсый вообще не подойдёт. Люди иногда понимают больше, чем мы думаем.

— Люц, — говорит Луис, подходя ко мне, когда я заканчиваю есть, — а почему Фараон никогда не приходит на кормление вместе со всеми?

Я поворачиваю голову и вижу, что Луис смотрит куда-то вдаль, туда, где на капоте синего «фольксвагена» лежит рыжий кот. Фараон. Одиночка. Загадка. Единственный кот на этой улице, которого я не могу контролировать.

— Потому что он не признаёт иерархию.

— Но ты же главный, — недоумевает Луис. — Он должен…

— Он никому ничего не должен, — обрываю я. — Фараон живёт по своим правилам. Он не часть нашей системы. Он… вне её.

И это правда. Фараон появился на этой улице раньше меня, жил здесь всегда, и когда я пришёл и начал захватывать территорию, он просто… проигнорировал меня. Не бросил вызов, не подчинился, просто сделал вид, что меня не существует. И это сработало. Потому что я быстро понял, что драться с Фараоном — плохая идея. Не потому, что он сильнее меня физически, нет, я, скорее всего, выиграю. Но потому, что он другой. У него нет ничего, что можно отнять. Нет территории, которую он защищает. Нет амбиций, которые можно использовать. Он просто существует, и этого ему достаточно.

Я это уважаю.

— Он ест один, — продолжаю я, наблюдая, как Та, Что кормит ставит отдельную миску подальше от всех, специально для Фараона. — Приходит, когда все уходят. Она оставляет ему еду, и он забирает её. Вот и вся история.

— А почему ты не…

— Не лезу к нему? — заканчиваю я за Луиса. — Потому что я не идиот. Драться с Фараоном — это как драться с тенью. Бессмысленно. Он не хочет моей власти, но он не претендует на мою территорию, а просто хочет, чтобы его оставили в покое. И я оставляю.

Луис кивает, но я вижу, что он не совсем понимает. Луис вообще многое не понимает, его картина мира проста: есть Люцифер, и есть все остальные, которые подчиняются Люциферу. Исключения его сбивают с толку.

Но я-то понимаю. Потому что когда-то я сам был таким, как Фараон. Одиночкой, который никому ничего не должен. А потом я выбрал другой путь — путь власти, контроля, ответственности. И теперь я не могу вернуться назад. Даже если иногда хочу.

Ночью, когда все спят, я сижу на балконе и смотрю на улицу. Рыжка похрапывает в углу, Луис устроился на ступеньках подъезда внизу, остальные коты разошлись по своим местам. Улица тихая, только где-то вдалеке лает собака, да светят фонари.

Я вижу Фараона на капоте машины. Он не спит, сидит и смотрит в темноту, как всегда. Интересно, о чём он думает? О свободе? О том, что он один и это нормально? Или о том же, о чём думаю я — что завтра снова придётся доказывать, что ты достоин своего места?

Я не знаю. И никогда не узнаю, потому что мы с Фараоном не разговариваем. Мы просто существуем на одной улице, уважая границы друг друга. Это странный мир, где одиночка и диктатор живут в перемирии, но он работает.