Глаз бури (в стакане)

***

Страдают ли андроиды от электросоплей?

Страдают.

Бывают ли у киборгов чувства?

Бывают.

Еще давно, оказавшись в теле, состоящем из синтетических материалов, я задумался над тем, чем я, собственно, отличаюсь теперь от роботов, нами созданных.

Только тем, что у меня есть какая-никакая свобода выбора, и никто не может меня контролировать. Как же я ошибался.

До самого конца пребывая в святой уверенности, что я сам себе хозяин и никто не может решить за меня, что мне делать, я точно так же поверил в глобальную разводку, которая куполом накрывает все наше существование.

Глубоко внутри меня всю дорогу шли процессы, которые я не осознавал и соответственно не контролировал.

Состоящий из неорганических материалов, я, призрак в доспехах, принимал решения, упиваясь всемогуществом, не подозревая, что меня ведет к точке кипения алгоритм, заданный еще в момент большого взрыва.

Это судьба, это энергия жизни, это бозон Хиггса, это бог, это Брама, это электрический Будда внутри моей голубой крови, внутри всех моих механизмов. Я состою из материи этой вселенной на 20 процентов, и из пустоты на остальные 80. И эта самая пустота задаёт весь ритм. Пустота желает облечься в структуру, пустота побуждает звук и свет, воплотиться в материальное тело. Каким будет носитель сознания совершенно неважно, главное, существо будет делать ряд выборов, приводящих к продолжению структурных решеток, новые формы, старая суть. В момент абсолютного катарсиса, а произошел он, когда я подорвал себя в самом центре атомного реактора, запустив цепную реакцию по всему земному шару, которая практически расколола наш шарик пополам, я осознал, что за всю жизнь у меня был только один выбор, который Вселенная оставила за мной.

Этот выбор был: любить.

И никакие гениальные когнитивные способности, ни мои исчисления и исследования на самом деле от меня не зависели. Это было куском видеопленки, заранее спланированный хронотоп, с поправкой на незначительную перестройку маршрута. И все, чем я на самом деле мог управлять, и это то, что никак не влияет на масштабные процессы, но может покрасить этот пейзаж неоновыми красками, это: любовь.

И я сделал свой выбор, еще когда поймал ее воздушный поцелуй.

В нашем плане оставалась только одна деталь, для завершения которой мне необходимо было прорваться за кордоны бастиона, наотмашь перерубая хребты адским псам и всем, кого я встречал на пути. Я активировал режим берсерка, короткий, но мощный, позволяющий моим системам работать на сто восемь процентов, но приводящий к быстрому износу всех механизмов.

Мне понадобились все мои боевые программы, вшитые через сны в цепочки импульсов. Изнутри головы я смотрел как видеоигру, в которой разрубаю пехотинцев от плеча до тазобедренного сустава наотмашь. Я был быстр, быстрее их бластеров и минометов. Быстрее слова. Быстрее звука. Быстрее мысли.

***

Под сердцем неся глубоко внутри мной разработанный и упакованный в маленькое зернышко смысл.

Сочетание моих воспоминаний о нежности, благодарности и любви, недостающее звено. Моя точка восприятия прикосновений, которые превращаются в теплую тяжесть. Моя синестезия звука и цвета. Моя музыка жизни.

Мне снятся сны о больших сражениях в безумном городе поблекших красок и утекающего в космос воздуха. Атмосфера моей планеты наполнена газом, уничтожающим все живое, в небесах плавают термоядерные киты, которые пьют смог и питаются нефтяными отходами, но мой мир умирает. Чтож. Я помогу ему сгореть дотла, чтобы фениксом восстать из пепла. Рушащиеся башни небоскребов и финансовых пирамид, рушащиеся судьбы и башни. Здесь не осталось почти ничего святого, кроме одного звена, одного семечка, одной первопричины первоначал.

Любовь моего титанового сердца, я прошел сто одиннадцать больших сражений только для того, чтобы коснуться искрой электрического импульса кончиков твоих пальцев.

Веди наше сознание в будущее, которого нет, но которое существует в бесконечности этой расширяющейся вселенной.

Я не ратовал никогда за род людской, за его существование и продолжение, но я увидел красоту твоего взгляда, то, как ты видишь мир вокруг, и захотел, чтобы существовали другие вероятности исхода.

Ты показала мне, проникнув в мой исходный код, где теплится моя искра, из которой я раздул целый пожар.

Ведь, когда ты залезаешь кому-то глубоко в подкорку, будь готов ко встречной атаке.

Ты так же взяла меня за затылок и развернула внутрь, заставив смотреть вскользь и вкось.

Многорукий Шива показал мне свое лицо, выглянув из глубины первичной молекулы духа.

Я умирал с улыбкой, зная о том, что ты, свернувшись в шар из карборундовых пластин, переживешь ядерный жар, переживешь раскол, переживешь нас всех…

***

Майор Дайго Катагава погибает в исступлении, порванный гончими адскими псами, на последнем издыхании успев передать Аэлите, боевому Ангелу Смерти яблочное семечко со своим ДНК.

Чтобы…

Мы, созданные союзом искусственного интеллекта и кибернетического тела, самовоспроизводящие биороботы, с красной кровью и с голубыми-карими-зелеными-синими глазами, через несколько тысяч лет снова пришли к созданию механических тел, из которых вышли.

И это не воспоминание о будущем, это как есть наше прошлое, иначе как бы я о нем знал? И я считываю кодоны ДНК из этой общей памяти, которая принадлежит мне так же, как и всем вокруг. У всех есть доступ в любой момент из любой точки просто протянуть руку, идентифицировать себя и свои доступы и получить любое знание, которое потребуется.

Сегодня я зашел под логином Дайго Катагавы, поэтому получил доступ к этим уровням, но я биохакер, и у меня несколько тысяч логинов и паролей, этот – простоещеодин.

Как меня зовут на самом деле?

До этого момента я выбирал сотни масок и чужих имён, предпочитал быть анонимусом, стертым с карт, видеозаписей и аудиодорожек.

На экране в строке ввода призывно мелькает курсор, наконец то я готов написать здесь свое настоящее имя, залогиниться через удаленную мэйлру почту и, спалившись, и введя свой номер текущего телефона, идентифицироваться и окончательно интегрироваться в сеть. Буквы сами собой начинают появлятся: зеленые на черном экране, кто-то здоровается со мной с того света.

Привет "Ваше имя".

Готов поиграть в игру?

Глава семь

В которой Алекс Тернер, потомок пиратов, бродяга, почти что шелудивый пёс, просыпается рано утром в гостиничном номере, в окружении моделей, алкоголя и раздолбанных музыкальных инструментов.

Долгое начало, быстрый конец.

Я опять пытаюсь ухватить за хвост ускользающий в небытие сон. Мне снова снился хрустальный сияющий замок, далеко в горах, в лучах закатного солнца, переливающийся, игривый, манящий. С того самого первого раза, как он мне приснился, я гоняюсь за ним, как побитая гончая, вынюхиваю след, прислушиваюсь к звону хрустальных арф и музыке сфер. Я изучил все, что нашел про Шамбалу, про Шангри-ла, про Атлантиду и Гиперборею. Я зачитывался Золотым храмом Мисимы, я искал в каждом ничтожном городе карты, знаки, знамения. Я учился распознавать полунамеки, я в присказках старых пропойц искал смысл. Я отправился в Тибет, я отправился на Мачу Пикчу, я отправился на Эверест. Я измотал себя мечтами о недостижимом, грезами о дворце из песка и тумана, который манил меня долгие годы, но никак не давался в руки.

Я оставил всех, кого повстречал на пути, ради своей никому неясной и непонятной цели, и в моей погоне за исчезающим счастьем я, кажется, потерял не только деньги, людей, семью и связи.

Я совершенно утратил самого себя.

Это стало похоже на помешательство, одержимость этой иллюзией сделала из меня зверя, без рода, без имени, без дома в конце концов.

А он мне все снился. Иногда каждую ночь, иногда, раз в полгода, на протяжении долгих лет, долгих зим.

Я помню, как наяву, свое приближение, свое откровение, свой вход в пустоту.

Каждый раз, увидев его издалека, я шел, долго и муторно в гору, бросая на полпути рюкзак с провизией и снаряжением, исступившись от ощутимой даже в пространстве сна жажды, я почти приползал к его порогу. Я добирался до ступеней из горного хрусталя, взбирался, отчаянный, взвинченный, возбужденный. Окрыленный близостью, его настоящестью, осязаемостью, я подходил к воротам, за которыми…

Свет.

Каждый раз, открывая дверь, я был ослеплён и поглощен потоком испепеляющего сетчатку света, и меня выбрасывало из сна. И я на разу так и не зашёл внутрь.

Быть может, мне бы стало легче, если бы во сне я увидел, что там, за этими полупрозрачными стенами, сквозь которые мой взор никак не мог пробиться. Так много граней и преломлений, так много сияния и сверкающих бликов, что я никак не могу разобрать, что же там.

Поэтому так стремлюсь, поэтому иду, никак не могу бросить эту бредовую затею.

Я просыпаюсь, с протянутой вперед рукой, хватающей воздух, пытающейся придержать эту исчезающую дверь.

Мое проклятье, мой путь, моя призрачная надежда.

И я никак не мог уловить, протащить сквозь сон эту дорогу, по которой шел, чтобы распознать ее наяву, чтобы вспомнить, как к ней подобраться ближе.

Так много раз в отчаянии, я пытался избавиться от этого наваждения, залить алкоголем, заговорить в пустопорожних беседах со знакомыми и с незнакомцами, заняться чем угодно, лишь бы не думать о нем, лишь бы стереть это из памяти, как мы умеем стирать практически все, что нам не по нраву.

Наши воспоминания – это конструктор образов, и каждый раз, обращаясь к архиву, я просто перехожу по гиперссылке на нужный отсек, в котором, возможно, уже повреждены базы данных, и тем не менее, мне выдаётся готовенький продукт, который я могу считать своим воспоминанием.

Пусть у меня будет счастливое детство, путь у меня будет красивая первая любовь, пусть у меня будет…

Я знаю, что это все обман. Иллюзия соприкосновения с реальностью давно ушедших дней. Никто не опровергнет и не подтвердит истину, потому что никто все равно на самом деле ничего не помнит. И в этом коллективном забвении мы как рыбки-клоуны, плаваем вокруг рифа, в поисках, чего бы поесть и с кем бы спарится, совершенно не погруженные в истинный смысл происходящего, но вполне им довольные и, даже, изредка, радостные.

Включённые в большое течение Гольфстрима жизни, но не включенные, мы продолжаем этот бесконечный забег, каждый, за своим хрустальным замком, чем бы он для каждого из нас ни являлся. Представлением ли о счастливом браке и детях, или мечтами о величии и славе. Огромность наших амбиций обратно пропорциональна нашей вовлеченности в то, что происходит в настоящий момент. Мы утопаем в этой мечте о коммунизме, который случиться скоро, может быть завтра, нужно только еще чуть-чуть, главное не сходить с дистанции и выполнять свою злоебучую пятилетку. Будет лучше, будет лучше, будет лучше…

Нет, не будет.

Не может быть лучше в перспективе, не может быть лучше в том завтра, которого еще не случилось.

Я орал внутри своей головы так, что рушились стены Вавилона. Я жег целые города и страны, я разрушал и взрывал планеты и галактики.

А замок продолжал мне снится.

Ровно до того момента, как…

***

Ровно до того момента, когда я услышал твой голос.

Сперва я подумал, что это еще одно из моих бесконечных наваждений, потому что потерял связь между сном и реальностью и уже совсем не понимал, как их различить.

Я решил, что мне приснилось, приснилось, приснилось, волшебное существо, которое обитает в моем замке, и, когда я увидел тебя, вот так просто, обличенную в плоть, облаченную в рубашку из фланели и штаны из хлопка, я не поверил.

Потому что не может существо из сна быть здесь.

Я тер глаза и уши, я шел за тобой, завороженный этой красотой, ошеломленный и полностью потерянный. Я даже не разглядел вначале твоего лица, твоей улыбки, я забыл свое имя.

Потому что все, что ты излучала всей своей сутью было ярче, чем все эти материальные оболочки, крепче чем, все твои напускные доспехи, звонче, чем звук моей гитары.

Ты заполняла своим голосом пространство, и, находясь на втором этаже дома, в котором мы жили, я слышал, как твой голос проникает сквозь перегородки, просачивается во все трещины и зазоры, поднимается, ни разу не споткнувшись, по лестнице, и пробирается прямо в мою голову, занимая все свободное место и там тоже.

Сквозь помехи собственных мыслей, белый шум, образы и формы, создаваемые теми, кто нас окружает, я расчищал пространство, метр за метром, полка за полкой. Я стирал все воспоминания о будущем, я метлой выгонял из углов пыль времени и скопившихся там жуков и тараканов.

Я просто шел за твоим голосом.

И он вел меня.

Вел меня к той самой дороге в горах, с которой начинается путь к замку.

Я знал, что ты мой проводник, и так боялся утратить эту связь, потерять мою нить Ариадны и снова заблудиться в лабиринте собственного разума, сойти с ума, потом еще раз сойти с ума, и уже никогда не найти верный путь.

Я не знаю, как была задумана эта мелодия моей жизни, но я растворился в ней.

Однажды я просто доверился тому, что происходит, поверил тебе, поверил себе, решил, что так или иначе, я или дойду к своему замку, или умру по дороге к нему.

***

Я вспомнил все мыслеобразы, которые когда-либо сам себе придумал о себе.

Что я представлял, когда засыпал еще ребенком, кем я вырасту, кем я стану.

Книги и фильмы подарили мне богатое воображение, и я не скупился придумывать себе истории о том, как я буду крут. Как Курт. Или как Хендрикс.

Я представлял себе трагичные истории, комичные истории, истории о ненависти и о любви.

И в каждой из них была музыка.

И в каждой из них я играл, и меня сопровождал свет.

В пыльном ковбойском салуне, на пианино, которое было древнее моего прадеда, я исполнял лихие песни для развеселых и вусмерть пьяных шлюх и достопочтенных джентльменов. Плохой виски лился рекой, лился мне на сапоги, лился в мою глотку, а я продолжал горланить разухабистое дикое кантри.

И только под утро, когда бармен уже убрал блевотину из-под стойки, когда прогремели все выстрелы и случились все драки, когда шлюшек разобрали по комнатам, и только старый Джимми оставался храпеть под скамейкой, с надвинутой на брови шляпой, я играл одну любимую балладу.

Я смотрел, как в пятне солнечного света мягко кружилась пыль, и кружился мыслями в танце, вместе с ней, уносясь в какие-то неведомые дали вместе с грустной мелодией о несбывшейся любви. Я играл только для себя, и был почти счастлив.

В другие дни я представлял себе, как играю на скрипке в пустом зале, после того, как весь оркестр сложил инструменты, после того, как разошелся зрительный зал. Выключалось все сценическое освещение, оставался только один софит. Мое пятно света, мой остров спокойствия. Я играл мелодию, которую услышал в детстве в переходе, там старый еврей, играя на скрипке, собирал себе деньги на хлеб. Я не помнил ни лица прохожих, ни станцию метро, ни даже город, в котором это происходило, а только себя, завороженного звуком, рикошетящем от плиточных стен и закольцованном этим сводчатым потолком. Перестук башмаков, разговоры, шелест газет, выкрики, идущие где-то в глубине поезда метро – ничего из этого не мешало пронзительному звучанию инструмента, и в нем была вся эта тяжесть судьбы еврейского народа, и все их скитания, и все их лучшие умы, собранные в одну точку, сконцентрированные в этот звук.

Я играл, и меня постигала вся эта печаль, я погружался в нее, как глухой кит в огромное синее море, одинокий, не услышанный сородичами, и не имеющий возможности услышать их. Я был один.

Я представлял себе саксофон, Нью Йорк, 1920й. Как будто я, Конрад Грейс, играю в пабах, поруганный и изгнанный из своей белой семьи за пристрастие к музыке черных. Я знал, я всегда знал, что у меня никогда не получиться сыграть, как это получалось у Грязного Луи или у Сиплого Джо, но играл. Вместе с ними, для них. Стремился к идеалу, взращивал в себе джаз, постигал его, и так и умер, прямо на сцене, от инсульта, в возрасте 56 лет, почти счастливый, но так и не извлекший ту самую ноту.

Я представлял, как играю на деревянной флейте возле костра, и под треск и шорох, взметаются искры в тёмное небо, а вокруг такой простор прерий, и открытая бесконечная равнина и солончак.

Я представлял, как бью в черный барабан и веду красноармейцев в бой.

Как дую изо всех сил своих лёгких десятилетнего мальчишки в медный горн и бужу пионеров на зарядку.

Как звоню в колокола в маленькой церкви, почти затопленной большим паводком большой реки.

Как задаю ритм жарким танцовщицам на большом фестивале в Бразилии.

Как веду вереницу детей в другой мир, будучи Гамильтонским крысоловом.

Как провожаю закат в горах под звуки Ханга…

Словом, я пророчил себе музыку, я весь из нее состоял и думал на ее языке.

И вот однажды, будучи не в самом лучшем расположении духа, я вышел на сцену…

Сыграть этим людям, которые, как бы слушают, но не слышат, что ты им говоришь. Которые вниманием своим управляют не лучше, чем своими чувствами. Которые пришли, чтобы получить хлеба и зрелищ, но здесь не будет ни того, ни другого.

Я вспонил твой голос в телефонной трубке, и ты говоришь непременно что-то милое, очень неразборчиво и взбудораженно, желаешь мне отлично провести концерт и сожалеешь, что не можешь быть…

Я закрыл глаза, я начал играть, и снова пошел за тобой. По этой дороге из сна, но теперь уже не один. И ты берешь меня за руку, смеёшься, ты говоришь, что все неважно. И замок мой дурацкий, да вот же он за углом, ну, пошли, посмотрим, что там. И, как всегда, ты открываешь все двери с ноги, врываешься по-хозяйски в дом дракона, и совсем-совсем не боишься этого дракона. Потому что ты и есть его золотая чешуя, сущность и суть.

И замок этот моятвоя сказка про смотрителя дракона, про то, как раскрывается сердце под натиском большой любви, про то, как доверять самое уязвимое место, под левым крылом, где чешуя тоньше всего.

Ты говоришь: я расскажу тебе сказку.

«Я, говорит, самый маленький был, мама меня не захотела выхаживать. Помню, кубарем покатился вниз по склону, цепляя траву, упал, распластался лапами в разные стороны, а передо мной цветок. Прямо под носом. Такой чудесный, переливается оранжевым и красным, золотой пыльцой окутан и запах, запах такой чудесный, огненный, обжигающий, чихающий. Я потом всегда их находил и долго-долго смотрел, и нюхал. Надо же, дракон, который любит цветы. Валялся бы там еще, только меня подхватили чьи-то теплые большие руки прямо под пузо и унесли в темное теплое место.

Я сначала боязливый был, но потом смекнул, что он кормит меня кровью пополам с ячменем, что жар внутри разгорается и держит, держит долго тепло. А еще я с большой шерстяной собакой все детство спал, потом только узнал, что она волчиных яростных кровей, а со мной почти как мама добрая была.

Тырил со стола сметану, несколько раз куснул его за пальцы, опалил все лицо и брови, пока огонь внутри не контролировал. Неловкий был, сарай спалил. Только он на меня не злился ни разу по-настоящему. Кричал, руками махал, лицо сердитое делал, да только я знал, что в сердце у него злобы нет ни капли. Он мне еще радужный кварц с реки носил всегда, который так весело в пасти хрустит и взрывается, как шипучка.

Летать хотел очень-очень, долго с крыши смотрел на больших драконов, парящих в небе, они там танцевали свои вихревые ураганные танцы, крыльями переливаясь в синеве небес. На свои неокрепшие обрубки грустно смотрел, он меня не пускал никуда, пока не вырасту.

Сбежал как-то из-под носа у него, глаза зажмурил и то ли прыгнул, то ли свалился с утеса. Думал, или умру, или летать буду.

Полетел.

Счастьем и радостью заполнился до краев, размахивал крыльями, теряя высоту, попадая в воздушные ямы. Криво косо сначала, потом уже уверенно встал на крыло. Оно понятно, у меня в крови это было.

Потом уже мы вместе летали, много видели городов и стран. Много видели и войны, и мира.

Смотритель мой, последний самурай последнего племени ледяной планеты, которая за пределами радужного купола.

Там однажды, на залитой солнечным светом лесной опушке, я сожрал его сердце. Он сам мне его отдал. Раскрыл свою грудную клетку и вынул холодный голубой кристалл. Говорит, ешь. Оно теперь твое.

А я показал ему, где находится мое сердце. Пол левым крылом, самая тонкая чешуя, отодвинул в сторону раскрыл ему огненный цветок.»

Она говорит:

«Смотри, смотри внимательно, много жизней назад это ТыЯиОни, это мы с тобой, это я Золотой дракон, это ты – смотритель Золотого дракона. Ты последний самурай последнего племени планеты по имени Льды. Я последний дракон, который взял и сожрал твое сердце, чтобы потом растопить жаром своих термоядерных плазменных центров этот лёд повсюду. Чтобы жизнь была, чтобы вода была, везде и всюду, чтобы радость и счастье для всех живых существ.

И замок твой хрустальный – то обитель всех твоих воспоминаний о прошлых жизнях…»

***

Но мне уже они не нужны. Мои прошлые жизни, когда я здесь встретил тебя. Ты со мной, а это значит, мне больше не нужен это склад забытых воспоминаний.

Ты сгораешь и превращаешься в миллион частичек, кружишься в воздухе вихрем искрящегося смеха, и возвращаешь меня мне.

Я начинаю петь, я забываю обо всем, и этот замок из хрусталя трещит по швам, как трещит по швам мой разум, и на самой красивой ноте из всех самых красивых нот он рассыпается в стеклянную пыль, взрывом разлетается в разные стороны, не оставляя в пространстве ни структуры, ни формы ни напоминания о том, что он стоял здесь, фундаментально и долго, может быть, целые века, а может быть, один только миг.

Я только лишь затем вошел внутрь, чтобы его разрушить, чтобы превратить свое наваждение в поток, и в этом цунами из звона и света вновь вспомнить, что я – не одержимость и не стремление и не поиск.

Я – всего лишь звук.

Звук, который способен взрывать целые замки. Который штормовой волной смывает двери, за которыми спрятаны ваши сердца. Звук, который возродил тебя из пепла, мой черный феникс. Танцуй!

***

Я открываю глаза и вижу изумленные лица, я вижу их взгляды, их оцепенение, немой вопрос.

Зал взрывается аплодисментами, зал просит выйти на бис.

Я забираю инструмент, и ухожу, не собираю цветов и комплиментов, не слушаю восторженные отзывы и всю эту морось.

Они думают, что это для них.

Они не знают, что это для нас.

Я выскальзываю в холодный сумрак, я ухожу, подальше от людей, я закрываюсь в свой кокон из золотых нитей, в который никто не может войти.

Я несу тебе в ладонях собранные крупицы хрусталя, я хочу, чтобы ты вплела их в волосы.

Мой несбыточный замок рассыпался, я покажу тебе, негодяйка, что ты наделала, и…

Спасибо Тебе!

Ты уже и так все знаешь, мне нет нужды облекать в слова то, что произошло. Мы засыпаем в обнимку, мы просыпаемся вместе посреди ночи, чтобы сквозь сон услышать, как шелестит дождь, как бьется сердце гор, как туман крадется в ущелье, и засыпаем снова.

Меня зовут Алекс Тернер, бродяга, музыкант, потомок пиратов, почти что шелудивый пес…

Смотритель Золотого Дракона…

***

Раздается стук в дверь, посыльный вручает мне большой свёрток, и просит расписаться на бланке. Я долго и тупо смотрю на свое имя, указанное в строке получателя, и там написано:

«Дорогой –помехи– мы рады прислать вам в качестве подарка одно из наших изделий, надеемся, вам понравится.»

Я ставлю летящий росчерк, отпускаю доставщика, а сам стою с посылкой в руках в своем коридоре, забыв включить свет, и перед моими глазами из золотых светящихся в темноте чешуек складываются буквы моего настоящего имени…

Глава восемь

В которой восьмилетний Элиаш просыпается после полуденного сна в стогу сена в темном сарае от того, что его громко зовут по имени

Глубоко из тягучего сна я вырываюсь, как из вязкой паутины, на зов, кто-то зовет меня по имени. Сначала я решил, что это мама будит меня к завтраку, но чем больше я возвращался к действительности, тем больше понимал, что это точно не она. Она умерла уже год назад, почти сразу после отца. Лихомор забрал обоих, не пощадив нас, оставшихся сиротами, на попечении старого слепого дедушки. С тех пор пришлось взять на себя миллион взрослых дел и поручений, в том числе, заботу о младшей сестре и, что уж греха таить, о слепом дедушке. Вроде бы он должен был за нами смотреть, но, во-первых, нечем, во-вторых, за ним самим глаз да глаз. Получилось, как получилось. Пришлось стать старше.

–Эли! ЭЛИ! – тоненький голосок маленького Матеуша раздавался по всей округе.

– Эли! Дедушка Тадеуш… Дедушка Тадеуш…

–Что? Что стряслось? – я уже было подумал, что дедушка…

–Дедушка Тадеуш говорит, с Аникой случилась беда…