Пустая Зона

Подарок, который он когда-то получил на день рождения, когда они ещё верили, что смогут быть вместе.

Он всегда носил её с собой. Пламя у Zippo было надёжным, как память.

Марина.

Как она сейчас? Спит ли?

Он очень хотел обнять её. Пообещать, что это последняя экспедиция. Что он вернётся и больше не уйдёт.

Ради неё.

Она этого заслуживает.

Его уже давно звал к себе Иван Николаевич, завкафедрой, с которым они вместе когда-то ходили на Камчатку. Он говорил:

— Хватит бегать по лесам да болотам, Платов. Иди к нам в вуз. Вести курс «инженерной геологии». Будет тебе и теплый кабинет и лекции.

В институте всё структурировано, от программ до методичек и отчётов. Работа до шести, потом домой. Зарплата стабильная и отпуск по графику.

Всё, как просила Марина.

Павел знал, что это правильно. Но он знал и себя. Слишком хорошо. Он не видел своей жизни без свободы быть самим собой, искать и находить ответы.

И Павел кивал, говорил: «Подумаю».

Но не думал. Не мог.

Он пытался представить себя у доски, перед студентами. И каждый раз в горле пересыхало. Он знал материал.

Знал до мелочей, прожив каждую из них на собственной шкуре, но как его передать? Слова отказывались складываться в объяснения.

Он не верил, что сможет донести суть.

Да и в чем суть? Он сам не знал.

Он вообще часто сомневался в себе, в деле, которому посвятил жизнь.

Иногда думал: «А правильно ли всё это? Геология. Разрезы. Скважины. А в это время где-то вырубают лес, исчезает птица, гибнет зверь.»

Он не чувствовал себя героем. Уже не чувствовал даже полезности. Всё чаще замечал за собой отстранённость.

Новый мир жил по другим законам, где правили коммуникация и скорость.

Павел вспоминал, как когда-то защищал диплом: как ладони потели так, что листки в руках размокали; как сбивался на каждом втором слове, глотал окончания; как голос подрагивал, а в голове стоял гул. Помнил интервью, где смотрел в объектив камеры, как в дуло ружья. И не знал, что говорить.

Он не любил людных мест. Искренне не понимал, как можно проводить день в чатах, в бесконечных звонках и пересылках. Он не знал, как быть в этом мире с его гладкими интерфейсами и обрывочными фразами. Он оставался прежним. Замкнутым. Он чувствовал: не вписывается. Не хочет и не может.

И потому он снова здесь. Здесь не нужно говорить много. Здесь всё понятно.

Но где та грань, где выбор становится бегством?

Павел зажмурился и перед глазами снова вспыхнуло пламя. То самое, из сна. Красное, живое, пляшущее.

Шаман молчал, но Павел слышал. Огонь шептал. Или это шептал Шаман.

Павел резко открыл глаза и, стараясь удержаться в реальности, вгляделся в серый рассвет, прислушался к треску инея под ботинками Ирины.

Мир был прежним. Мороз щекотал лицо и отрезвлял. Шёпот огня ещё отдавался в груди. Поднималась тревога и неясность — к чему всё это.

Он открыл металлический корпус, вдохнул знакомый запах бензина и щёлкнул крышкой. Пламя вспыхнуло уверенно, несмотря на мороз. Осталось немного топлива, и он тщательно долил из маленькой фляжки, стараясь не пролить ни капли. Потом ещё раз чиркнул, контрольный щелчок. Пламя горело ровно, с лёгким треском.

— Греет, как надо, — пробормотал Павел, закуривая сигарету.

Закрыл зажигалку, медленно провёл пальцем по надписи и устремил взгляд в белую даль.

Снежная равнина уходила в горизонт, еле заметно колыхаясь под ветром. Ни деревьев, ни звуков, только белизна, холод и безмолвие.

Ирина подошла ближе, убирая в чехол приборы и прижимая к груди блокнот.

— Завораживает, — тихо сказала она, став рядом.

— Затягивает, — отозвался Павел, не оборачиваясь. — Особенно зимой. Как будто тут время другое. Всё замирает и молчит.

— Как тут вообще люди живут? Зима кругом, снег, ветер…

Павел кивнул в сторону.

— Люди живут. Саамы, ненцы. Держат оленей, кочуют. Пока кочевать ещё есть куда.

Ирина молчала, слушала.

Павел продолжил:

— У кочующих семей всё с собой: чум, буржуйка, посуда, бензин, олени. Иногда спутниковая тарелка висит прямо на чуме. Дети учатся по интернету, если повезёт.Только ты представляешь, каждый день нужно обогреть жилище, напоить стадо, следить за волками и буранами.

Он посмотрел в пустоту.

— Один ненец мне рассказывал: у него жена рожала прямо в чуме. Вьюки не разгружали, чтобы не терять времени, стоянка была временная. Сама справилась. А через два дня они уже были в пути. Новорождённого завернули в мех и посадили в нарты, рядом с котелком. Там, где мягко.

Ирина удивлённо посмотрела на него.

— И ребёнок выжил?

— Выжил, — кивнул Павел. — Ничего удивительного. В тундре иначе нельзя. Тут слабое не выживает. Или становится сильным.

— Мы для них чужие.

Павел кивнул:

— И всегда будем, — Павел стряхнул пепел в снег. — Мы землю у них забираем. Родовых стоянок становится меньше.Территории отводятся под промышленное освоение, создаются особо охраняемые природные зоны, где традиционные хозяйства уже запрещены. Проводят дороги, трубопроводы, нарушающие миграцию оленей.

— Но ведь это нужно, — тихо сказала Ирина, посмотрев на Павла. — Страна развивается. Эта не просто стройка. Это электричество, тепло, свет. Это школы, больницы, связь. Без энергии не выжить. Ни им, ни нам.

— Всё так— добавил Павел уже тише. — Просто цена у этого разная. Для нас — цифры. Для них — жизнь.

Впервые Ирина засомневалась. Она была аналитиком. Всё должно было сходиться в отчётах и диаграммах.

А если не сходилось, значит ошибка в исходных данных.

Но сейчас, глядя на чужую землю, где ветер не знает логики, слова Павла Платова будто дали сбой в ее системе координат.

— Для них — жизнь… — повторила она вполголоса, примеряя на себя эти слова.

Зайдя в избу и сбросив куртку, Павел склонился над картой, растянутой на табуретке.

Дмитрий и Виталий пошли проверять технику, «Бураны» гудели на прогреве. До основной точки оставалось два дня, половину пути они пройдут на снегоходах, пока местность позволяет. Дальше придётся идти пешком: начнутся бугры, промёрзлые канавы, каменные осыпи, где техника не пройдёт.

Ирина вошла следом за Павлом, направляясь прямиком к буржуйке отогревать заледенелые на морозе пальцы. От варежек поднялся лёгкий пар, шерсть преломляла оранжевый свет печки. Ирина медленно согнула и разогнула пальцы, пока кровь не вернулась.

Артем с печеньем во рту подал Ирине кружку горячего чая:

— Как спалось? Ты рано встала. — Пробормотал он

— Спасибо. За чай и за коврик спасибо. Без него было бы намного хуже. — ответила Ирина, беря кружку в руки и благодарно улыбаясь.

— Да ладно, — отмахнулся Артём, вытаскивая печенье изо рта. — Может, он тут с восьмидесятых валяется. Но я рад, что сработал.