Гешефт по цене души!!!

Гешефт по цене души!!!

ЧАСТЬ 1. ФАСАД ПРАВЕДНОСТИ Король Привоза ловит кайф Одесское утро августа 1905 года выползало на Привоз не спеша, разморенное душной южной ночью, но сам рынок уже не просто жил — он гремел, торговался и исходил паром. Здесь пахло всем одновременно: солёным прибоем от недалёкого порта, жирными дунайскими сельдями, скошенной травой, кавунами, разрезанными до самого алого сердца, и дегтярным мылом, которым дворники безуспешно пытались смыть вековую пыль с каменных торговых рядов. Над головами сотен людей стоял сплошной, плотный чад из криков, мата, смеха и звона бьющейся посуды. Хаим шёл сквозь эту толпу, как библейский пророк сквозь раздвинувшиеся воды. На нём был безупречный жилет из плотного шёлка цвета спелой сливы, из кармашка которого солидно поблёскивала цепочка золотых часов. Борода его была аккуратно подстрижена у лучшего цирюльника на Ришельевской, а лаковые сапоги всё ещё зеркально отражали безжалостное одесское солнце. Хаим только что провернул гешефт всей своей жизни: продал три баржи херсонской пшеницы греческому негоцианту господину Пападопуло. Продал по такой цене, что у грека отнялся язык, а у самого Хаима внутри всё пело, вибрировало и требовало немедленного выхода. Ему было тесно в собственном теле от восторга. — Хаим-эфенди! — донёсся сбоку хриплый, умоляющий голос. У рыбного лотка стояла вдова Циперович. На лотке перед ней лежал кривой железный утюг и пара засаленных подсвечников. — Хаим-эфенди, за ради Бога… Мясник Лейзер грозится забрать у меня швейную машинку за долги. Чем я буду кормить четверых сирот? Купите подсвечники, они из хорошей латуни… Хаим остановился. Вот оно. Тот самый момент. В груди у него сладко ёкнуло. — Циперович, перестаньте разводить здесь сырость, — громко, так, чтобы соседние ряды гарантированно обернулись, произнёс Хаим. — Сколько хочет этот Лейзер? — Семь рублей и сорок копеек, Хаим-эфенди… С процентами… Хаим картинно запустил руку в карман. Он вытащил массивный кожаный кошель и извлёк на свет божий хрустящую десятирублёвую ассигнацию. — Нате, — Хаим протянул бумажку вдове, демонстративно отодвигая в сторону её подсвечники. — Возьмите эти десять рублей. Отдадите Лейзеру его семь сорок, а на остаток купите детям по бублику. И не надо мне подсвечников. Пусть они напоминают, что Бог не оставит Одессу, пока по её земле ходят честные люди. Вокруг замерли. Торговка зеленью мадам Барац всплеснула руками: — Ой, вы посмотрите на этого Хаима! Это же чистый ангел с Маразлиевской! Хаим шёл дальше, и земля казалась ему мягкой. Его распирало от кайфа. На выходе с Привоза его ждала пролётка. На кожаном сиденье сидела его молодая жена Софочка. — Хаим, ради всего святого, ты пропал на два часа! Где тебя носило? — Софочка, душа моя, я закрыл долг бедной Циперович. Отдал ей десять рублей просто так, спас женщину от позора. Софочка резко захлопнула зонтик. Её карие глаза сузились: — Десять рублей?! Хаим, ты сошёл с ума! Ты швыряешь червонцы чужим бабам, пока твоя собственная жена третью неделю выпрашивает у тебя французские туфли из магазина Лантье! Они стоят ровно двенадцать! Да тебе наплевать на сирот Циперович! Тебе просто до смерти нравится, как весь Привоз кричит «Ой, какой великий Хаим!». Ты покупаешь себе их поклоны! Твоё добро — это просто самый дорогой эгоизм, потому что за него ты платишь моими туфлями! Гляньте на него, святой из мясного ряда! Хаим открыл было рот, как вдруг дорогу пролётке преградил раскидистый фаэтон. С лакированной подножки спрыгнул мужчина в щегольском белом костюме. Это был Исаак — компаньон Хаима по зерновой лавке. — Хаим! Софочка, солнце моё, почтение! — Исаак артистично сорвал шляпу. — Наш гешефт с греком — это были семечки! У меня в кармане сейчас горит такое дело… Исаак доверительно понизил голос и наклонился к Хаиму: — Из Житомира прибывает эшелон первоклассной мануфактуры. Таможня «прикормлена». Но нужен наличный капитал прямо сегодня до шести вечера. Мы поднимем триста процент чистой прибыли! Представляешь? Триста! А главное, Хаим… подумай, сколько сирот ты сможешь накормить на эти триста процентов! С такой прибылью ты построишь новую богадельню у Молдаванки, и раввин лично внесёт твое имя в золотую книгу общины! Ну что, подпишем пустые бланки для залога? У меня всё готово в конторе. Слова Исаака упали на благодатную почву. Уязвлённое Софочкой самолюбие Хаима требовало реванша. — Ладно, Исаак, — солидно кивнул Хаим. — Едем в конторе. Подпишем бланки под залог зернового склада. На благое дело деньги должны работать. Исаак победно улыбнулся: — Ты человек с золотым сердцем, Хаим! Небеса тебе это вернут! Хаим сидел гордый, уверенный, что совершает очередной шаг на пути к своему великому благу. Он ещё не знал, что пустые бланки станут его билетом в ад!— Ладно, Исаак, — солидно кивнул Хаим. — Едем в конторе. Подпишем бланки под залог зернового склада. На благое дело деньги должны работать. Исаак победно улыбнулся: — Ты человек с золотым сердцем, Хаим! Небеса тебе это вернут! Хаим сидел гордый, уверенный, что совершает очередной шаг на пути к своему великому благу. Он ещё не знал, что пустые бланки станут его билетом в ад!

ГЛАВА 2. Гешефт на бессмертии

На следующий день над Привозом стоял такой невыносимый, густой зной, что даже мухи казались сонными и ленивыми. Воздух, пропитанный запахом перегретого подсолнечного масла, солёной скумбрии и конского пота, застыл над каменными рядами маревом. Но торговцы не унимались. Рынок гудел.

Хаим шёл по обувному ряду, нарочито не глядя по сторонам. Подписанные вчера у Исаака бланки лежали в конторе, дело завертелось, и Хаим снова чувствовал себя хозяином судьбы. Однако слова Софочки про «самый дорогой эгоизм» всё ещё сидели в голове, как заноза под ногтем. Чтобы заглушить этот зуд, Хаиму срочно требовалось подтвердить статус праведника. Ему нужна была новая порция того самого душевного кайфа.

Натан сидел на низком перевернутом ящике из-под португальских лимонов в самом тупике ряда, под дырявым холщовым навесом. Перед ним на засаленной рогожке покоился сиротливый натюрморт: три ржавые дверные петли, пара медных подсвечников с позеленевшими ободками и стопка книг в полуразвалившихся кожаных переплётах. Натан был худ, его седая борода топорщилась, как сухой морской мох, а поношенный лапсердак помнил, кажется, ещё польское восстание. Но за стёклами дешёвых круглых очков его глаза смотрели на мир со спокойной иронией человека, который давно разгадал все земные фокусы.

Хаим подошёл вальяжно, остановился над стариком, заслонив собой скудное солнце, и картинно вздохнул. Он засунул руку в карман шёлкового жилета, достал новенький, зеркально блестящий серебряный рубль с профилем государя и с тихим звоном уронил его прямо на ржавые петли.

— Реб Натан, доброго вам здоровья, — громко, с апломбом произнёс Хаим, чтобысоседи-зеленщики точно услышали. — Возьмите этот рубль. И не надо мне ваших петель, оставьте их себе, продадите ещё какому-нибудь счастливчику. А на это серебро купите Саре хорошую курицу на приличный бульон. Мне не жалко, у меня сегодня лёгкая рука.

Натан даже не вздрогнул от звона монеты. Он медленно поднял голову, посмотрел на рубль, затем перевёл взгляд на сияющее, как начищенный самовар, лицо Хаима. Старик двумя пальцами — брезгливо, словно это была не царская чеканка, а дохлая муха — подцепил серебро и протянул обратно.

— Молодой человек, — тихо, но удивительно отчётливо сказал Натан, отчего соседский гул вокруг будто немного просел. — Вы, я вижу, коммерсант средней руки, а торгуетесь так, будто приехали с глухого хутора под Бердичевом. Заберите свой рубль. Я не продаю свои несчастья по такой дешёвой цене. Хаим опешил. Его благородный порыв прервали на взлёте, прямо перед глазами почтенной публики. На щеках купца выступил румянец.— Что значит «не продаю», реб Натан? Я же от чистого сердца! Мне от вас ровным счётом ничего не нужно. Это абсолютно бескорыстный шаг! Моя святая обязанность — помогать ближнему.

Натан грустно улыбнулся, обнажив потемневшие зубы, и покачал головой:— Бескорыстный? Ой, не смешите мои тапочки, Хаим. Вы пришли сюда делать бизнес. Причём бизнес самый эгоистичный и наглый, какой только можно придумать на всём этом рынке.

— Я?! — возмутился Хаим, хватаясь рукой за шёлковый отворот жилета. — Какой бизнес? Вы с ума сошли на этой жаре? Я даю вам деньги просто так!

— Вот именно, — Натан постучал сухим ногтем по серебряному диску. — Вы хотите купить на мой один рубль себе сто рублей душевного покоя. Вы пришли ко мне, как в лавку за деликатесом. Вам, Хаим, сейчас жизненно необходим я — голодный, оборванный старик, чтобы вы могли потешить свою главную корысть: погладить своё эго и сказать себе перед сном: «Боже, какой же я великолепный Хаим, как от моего великодушия поёт моя праведная душа!». Вы получаете от этого колоссальный, ни с чем не сравнимый кайф, а мне предлагаете за это жалкую монету. Так у кого из нас двоих здесь лучший гешефт?

Аргумент нищего старика ударил Хаима под дых круче, чем вчерашние упрёки Софочки. Это было уже не просто капризное замечание жены, это была безупречная, убийственная логика. Вокруг них начали притормаживать прохожие.