Как (не)родные

Поле, лес, озеро. Еще одно поле, потом река и снова лес. Варя смотрела в большое окно своего СВ, поезд слегка покачивало, и она ощущала себя словно в колыбели.

Варе повезло: она оказалась одна в комнате своего вагона и, таким образом, очень удачно избежала пустых и неудобных разговоров с попутчиком.

Варя возвращалась в родной город, где ее не было семь лет. Из-за пандемии Варю перевели на удаленную работу, и, решив сэкономить на съеме квартиры в Москве, она отправлялась обратно в небольшой городок Мариинский Посад, или, как его называли местные, просто Марпосад.

Поезд Москва – Чебоксары прибыл ровно в 7:15 утра. Выйдя из вагона, Варя глубоко вздохнула: креозотный запах шпал перемешался с влагой утренней росы – запах путешествий. Сегодня Варя путешествовала в прошлое.

Варя поймала первое попавшееся такси, десятку, и села в него.

– Куда едемь? – спросил таксист Варю. Лицо его было смуглым и уставшим, под ногтями грязь, а в салоне пахло машинным маслом. Но деваться некуда, вряд ли у нее получится достать что получше, это уже не Москва, это – Россия.

– В Марпосад.

– О-о-о, – протянул таксист. – А что заплатишь, а?

– Держи, – Варя протянула таксисту купюру в тысячу рублей. – Остальное в конце пути.

– Договорились. Откуда такая будешь? Из Москвы, чай, к родственникам приехала-а? – у таксиста был характерный для этой местности говор. Он сильно выделял окончания, придавая каждому вопросу еще более вопросительное звучание.

– Да, навестить места, о которых подзабыла.

– а-Кто в Посаде-то живет у тебя-а?

Варя задумалась. А потом ответила:

– Бабушка.

– О, бабушка – дело святое. Моя померла уж давно, любила меня она, и я ее любил. Можно сказать, она меня одна и воспитала. Русского не знала совсем, только по-чувашски с ней можно было говорить, смешная была.

– Угу, – кивнула Варя. Она не хотела продолжать разговор с таксистом, от запаха машинного масла ее начало укачивать, и лучшей стратегией в такой ситуации было просто продолжить смотреть в окно и не говорить.

Два часа дороги прошли относительно спокойно, не считая резкой манеры вождения таксиста. Довез он Варю точно по адресу, и все бы хорошо, только после двух часов испытаний вестибулярного аппарата Варя не до конца могла осознать, где она находится. Ее не было здесь семь лет. Она ожидала, что за это время здесь все поменялось, но нет. Город словно застрял в прошлом, и, кажется, на дороге под ногами валялась та же грязь, что и семь лет назад.

Она вышла из машины и глубоко вздохнула. Выдохнула – долго, протяжно. Снова вдох.

– О да, чем дальше от Москвы, тем свободнее воздух, – подумала Варя. Ей полегчало, и она направилась к небольшому многоквартирному дому с тремя этажами. Поднявшись на второй этаж, Варя нажала на дверной звонок.

Дзинь. Дзинь. Дзинь-дзинь.

Приближающиеся шаги.

Три поворота замка, цепочка. Скрип открывающейся двери.

– Варюшка, котик!

– Бабуля, привет!

– Ба! А ты прям с поезда, что ли?

– Да, в такси и сразу к тебе.

– Давай, чего как не своя, проходи. Голодная?

– Чуточку, меня укачало немного.

– А, ну начнем с чайка. А потом запеканочку. А я еще щи из кислой капусты сварила, будешь?

– Попозже, бабуль.

Странное чувство радости и отчужденности одновременно наполнило Варю. Она была рада снова увидеть бабушку, но внутри, в области солнечного сплетения, что-то сжималось.

Она прошла на кухню, улыбнулась. Все было ровно так, как в детстве. Кухня семидесятых годов белого цвета (Варя усмехнулась про себя: за такой минимализм сегодня некоторые готовы платить очень приличные деньги), небольшой квадратный столик со скатертью-клеенкой поверх, на столе обязательно сахарница и мед. И конфетки. Было тихо, и только небольшой холодильник потрескивал, как бы ворча на то, что он уже сорок лет выполняет одну и ту же работу. На стене календарь с отрывными листами. Он остановился на четвертом сентября, хотя сегодня был апрель.

Бабушка заварила чай – фарфоровый чайник, чашки, блюдца. Долька лимона. Она села за стол, улыбнулась.

– Как у тебя дела, дорогая? Я так тебя давно не видела, как ты там, в Москве своей? Небось, раздолье там для тебя: много места, пространства, жизни!

– Да, наверное. Сейчас город словно вымер, никого нет – все по домам, а по городу ездят только скорые. Очень грустно и страшно. Но, бабуль, на самом деле мне сложно сейчас говорить просто так. Я хотела посоветоваться. Точнее, узнать твое мнение.

Бабушка отхлебнула чай, немного причмокнула и взглянула на Варю, тем самым дав ей понять, что она готова к разговору.

– Как ты думаешь, мне правда пора замуж? Мне правда пора заводить семью и детей?

– Ба! Ну ты б заранее предупредила, что прям с порога да на такие темы, – улыбнулась бабушка. – Детка, а ты сама как считаешь?

– Понимаешь, я очень счастлива в отношениях. Была. Мы поссорились с Димой, потому что я непонятно зачем надавила на него. – Варя замолчала. Глаза налились слезами.

– Расскажи мне, – сочувственно сказала бабушка, положив свою руку поверх руки Вари. Тепло и нежность окутали ее, и Варя продолжила:

– Моя подруга вышла замуж. Недавно мы встретились в баре, она рассказывала, как замужем хорошо. Что она никогда не задумывалась, а теперь приобрела статус замужней, стала ощущать себя достойнее, защищеннее. Ты знаешь, бабуль, я так до конца и не поняла всей ее радости, мне тогда это все показалось искусственным, словно она мне это рассказывает и убеждает в первую очередь себя. Я такая глупая!

– Ну-ну, доченька, не плачь. Что случилось? Что ты сделала?

– Понимаешь, мы с Димой вместе уже восемь лет, три года живем вместе… Да ты знаешь все. И мне почему-то стало так обидно! Другие девочки выходят замуж, друзья женятся, а я одна просто с Димой. И, бабуль, меня это раньше никогда не волновало. Но тут почему-то… я взяла… взяла… – Слезы не давали Варе сделать вдох, все ее попытки продолжить свой рассказ заканчивались громкими всхлипами.

– Обожди, доченька, сделай глоточек чая.

– Я сделала глупость. Мне так стало обидно, что у меня по-другому.

– Что ты сделала?

– Глупость.

– Послушай, я не буду это вытягивать из тебя, но ты сама сказала, что ты здесь за советом, доченька. Я здесь и никуда не ухожу. Расскажи тогда, когда будешь готова.

Варя направила взгляд в окно. Снег уже оттаял, и лесной пояс вдалеке начинал зеленеть. На подоконнике уже стояла рассада – по крошечным росткам еще сложно было определить, что высаживает бабушка, но наверняка это были перцы, огурцы и помидоры. Варя почувствовала запах свежесорванных томатов с куста в огороде бабушки, таких вкусных, сочных, красных. Она любила в детстве трогать руками все эти листики, плоды, волосинки на стебельках куста с помидорами, а потом подносить пальцы к носу и вдыхать этот особенный запах.

– Он пришел с работы домой, и я ему сразу выпалила. Сказала ему, что он не заботится обо мне, не хочет жениться, ничего не хочет, пользуется мной, а потом бросит, когда надоем. Но, знаешь, бабуль, что самое страшное? То, что это все неправда. А правда в том, что Дима обо мне заботится так, как никто. Он всегда внимательный, всегда чуткий, всегда любящий. А я выпалила… А правда в том, что я не хочу замуж! Я была очень счастлива там, где я была. Я начала давить на него зачем-то, что хочу завести семью, детей. А на его вопрос, готова ли я, не ответила ничего. Потому что самое ужасное, бабуль, я не готова ни к семье, ни к детям. Мне так хорошо было быть собой. И просто быть с ним. Но сделала абсолютную глупость. Мы поссорились, и я уехала.

– Дорогая моя… Понимаешь, мы, женщины, иногда творим глупости. Хорошая новость: мужчины это понимают. И со временем тоже отходят. Я прожила долгую жизнь, дочурка. И поверь мне, семья – это не всегда то, что написано в документах. Государства меняются, законы переписываются. Но семья – это больше, чем штамп в паспорте. Сейчас я это понимаю, в том числе благодаря тебе. Ты такая счастливая была все эти годы, я чувствовала своим сердцем, что ты не одна в этой Москве, что у тебя все хорошо, что ты счастлива, что вы с Димой создали свою семью вне штампов, условий.

– Ты так говоришь современно, бабуль.

– Верчусь, как могу, – улыбнулась бабушка. Она достала конфетку «Васильки», начала разворачивать ее, хрустя фантиком, а потом поднесла ко рту и откусила половину. – Хочешь?

– Нет, бабуль, я не ем сладкое, – ответила Варя.

– И даже мед от Пал Иваныча?

Варя задумалась. «Да черт возьми, мир катится в тартарары, пойду вместе с ним!»

– А мед, пожалуй, буду! – улыбнулась Варя. Она зачерпнула ложкой мед – золотой, кремовый, сладкий, ароматный. Он теплом разошелся внутри, так приятно и нежно, Варя немного расслабилась.

– Мы с тобой никогда не говорили о важном, я все была маленькой, ничего не понимала, да и говорить со мной, наверное, было бессмысленно. Чего я могла понять в том возрасте? И вот сейчас я разрушаю свою жизнь.

– Дорогая моя, а что твое сердце говорит?

– Я любила и люблю, и сердце сейчас разрывается. Дима ведь сказал мне, что хочет семью, но пока рано. Он сказал, что пока не готов взять на себя все обязанности и привязать меня к себе. Он сказал, что ему намного спокойнее от понимания, что я свободна принимать свои собственные решения, а он пока встает на ноги, зарабатывает. Он сказал, что для него женитьба – это ответственность, которую он еще не готов принять.

– И что ты сказала ему, родная?

– Сказала, что, если он так считает, значит, не любит меня.

– Да, доча, ответила ты ему, как героиня сериала со второго канала.

– Бабуль. А почему мы вообще должны жениться?

– Ты правда от меня хочешь узнать ответ?

– Да.

– Дорогая моя, правда в том, что я сама не знаю. У меня было два мужа. И я до сих пор не знаю, любила ли я кого из них. Беда ведь в том, сладкая моя, что тогда я не могла себе позволить делать то, что хочу. Я забеременела, и надо было выйти замуж. Мой первый муж, Вася, не хотел детей, но я заставила его. Сказала, что, если не женишься, всей деревне расскажу, что ты за кабель. Сейчас это, может, и смешно звучит, но тогда все было очень серьезно. Да и второго мужа я тоже заставила жениться, потому что уже неудобно перед людьми было: у нас вроде как роман, цалуемся, а не женаты. А у вас все по-другому, ты можешь быть свободной, делать, что хочешь. Ты сама себя загоняешь в клетку.

– Ты так рассуждаешь современно, бабуль.

– Золотая моя. Ваша проблема в том, что вы слишком много думаете. А вы не думайте. Хотите жить вместе – живите вместе, хотите жениться – женитесь. Хотите разойтись – расходитесь. Тут тайн нет. Главное, не слушай ты никого, родная. Даже меня не слушай, я старая уже, растворилась я в пространстве. А вы здесь и сейчас, вот и живите так, как хотите, правил нет и не будет, правила – они в голове.

Варя отпила немного чая. Вкусный и свежий, с чабрецом и лимоном, бабушкин чай. Варя взглянула в окно: небо серело, собирался дождь.

– Бабуль, я хочу спросить, почему у вас с дедом были такие отношения, почему он уехал в деревню, почему он ушел в себя?

Бабушка опустила взгляд. Вены на ее руках стали выступать еще сильнее, она сжала чашку. Ее взгляд устремился в окно. Варя почувствовала, что задала страшный вопрос, на который не получит ответа. Она попыталась сменить тему.

– Мне плохо, – продолжила Варя, – я читаю новости, и мне плохо от несправедливости происходящего. В моменты, когда я вижу и ощущаю отсутствие справедливости, я вспоминаю тебя. Мама рассказывала мне, как ты в молодости подходила к вашему фамильному дому, который отобрали у семьи в революцию и сделали из него клуб, и как ты хотела поджечь его. Я все пытаюсь понять, что ты ощущала тогда? Это было то же чувство несправедливости и ненависти, что горит во мне сейчас? И, намного важнее, я хочу понять, почему ты этого не сделала? Я не думаю, что ты испугалась последствий. Мне хочется верить, что ты остановилась, чтобы не множить ненависть.

– Самое страшное, я не знаю ответа до сих пор, – ответила бабушка. – Сейчас я просто осознаю, что если бы я подожгла свой родовой дом тогда, то, скорее всего, не разговаривала бы с тобой сейчас. Семья намного важнее ненависти и личной мести, я это знаю. Но я чувствую, моя родная, я чувствую твою злость. Ты ищешь путь, но не можешь найти.

– Мне кажется, что вокруг меня ложь, – начала Варя. Она подняла глаза на бабушку. Ее морщинистое лицо светилось любовью к внучке. «Бесценный взгляд», – подумала Варя. Взгляд понимания и абсолютного доверия. – Мне кажется, все мои мысли очень глупые, бабуль. Я все чаще и чаще задумываюсь про то, в каких условиях росла и жила ты, все твое поколение. Мама рассказывает, что во время войны вы голодали и ели лебеду. Но я спрошу тебя о другом: как вы проживали каждый день? Что вы чувствовали, о чем думали? Вы боялись умереть? Вы думали об этом? У меня столько вопросов, но ни одного ответа.

– Варюшка, ты же знаешь, у меня тоже их нет.

– Я знаю, бабуль. Я не представляю, каково это – каждый день на протяжении четырех лет засыпать в страхе, что утром можно не проснуться. Я понимаю, ты была еще подростком, но почему-то я уверена, что ты уже все понимала. Как обычно бывает, дети понимают мир намного лучше взрослых. Ты помнишь свою маму в эти годы? Мама рассказывает, что она оставляла вас одних со стаканом киселя, который вы выпивали, а маленькой крошке ничего не оставалось, и она умерла. И мама мне говорит, что ты не любишь вспоминать эту историю, но я все равно спрашиваю тебя, бабуль. Потому что это жизнь, а я хочу понимать, что в жизни бывает всякое, и даже самое страшное.

Бабушка молчала. В этот момент Варе показалось, что они вдвоем в темном туннеле, где с каждым вопросом Вари бабушка все больше отдаляется от нее.

– Постой, прошу. У меня депрессия. Говорят, это частая болезнь для моего поколения. Но ирония в том, бабуль, что мое поколение живет лучше всех предыдущих. У моего поколения есть все, но почему-то мы несчастны. И вроде бы внешне у меня все хорошо, я улыбаюсь, но внутри я тону и задыхаюсь.

Я могу пойти и купить себе практически все, что захочу. Я не думаю о том, что я буду есть, мой холодильник всегда полон еды. Но почему-то мой мозг играет со мной, и, видя благополучие внешнее, он, словно для баланса, создает неблагополучие внутри. У меня есть любовь, но я разрушаю ее.

– Ты просто человек, моя дорогая. Нам всем свойственны сомнения, страхи. Мы бежим от счастья, это наше проклятье. Я страдала десять лет жизни с первым мужем, хотя каждый день могла принять решение уйти от него. Я оправдывалась, что у меня ребенок и что я нахожусь в браке ради него. Чушь все это была! Я просто трусила взять ответственность за свою жизнь на себя! А ты не бойся, слышишь? Не бойся брать ответственность за себя! Неважно, замужем ты или нет! Важно то, кого ты называешь своей семьей. А все эти бумажки – сегодня они есть, завтра они истлели от времени! А ты остаешься, понимаешь? Ты остаешься!

– А ты осталась?

– Я всегда с тобой в твоих мыслях. Если ты захочешь, – как только бабушка это произнесла, в квартире стало тихо.

Варя посмотрела в стакан с чаем. От него перестал исходить теплый пар, долька лимона слегка потемнела.

– Ты когда-нибудь любила меня? – спросила Варю бабушка.

Это было последней каплей. Ноги ослабли, позвоночник перестал держать тело, слезы потекли по щекам.

– Я не знаю, бабуль. Я точно помню, что мне было неприятно к тебе подходить, потому что у тебя всегда пахло старостью и таблетками. Я боялась твоих поцелуев, не хотела, чтобы ты меня обнимала. Я не чувствовала твоей любви. Мне кажется, у меня не было шанса любить тебя: я помню тебя после инсульта, когда левая часть тела плохо поддавалась контролю. Я запомнила тебя больным человеком, который постоянно пил таблетки и конфликтовал с мамой по любому поводу. Жизнь просто не дала нам с тобой шанса поговорить так, как мы говорим сейчас. Только разговор этот происходит в моей голове. Бабушка и внучка. Я бы очень хотела себе эту чистую, неосязаемую и красивую связь. Но я понимаю, что ее у меня уже никогда не будет. Прости меня. Я все еще не могу себе простить той глупости. Мы знали, что ты уходишь, что тебе осталось недолго. Но я не хотела присутствовать при этом и оставила маму одну в квартире с тобой, уехав по делам. Когда я вернулась, ты уже ушла. Я не изменю уже этого, бабуль. Мне грустно осознавать, что сегодня тебе могло бы быть восемьдесят восемь лет.

Но, пожалуйста, знай: я была очень глупа и эгоистична. Остаться тогда было бы проявлением мужества, а я струсила. Прости меня, прости. Я подвела тогда тебя, себя, маму. Потому что именно в тот момент мы могли бы быть семьей.

Бабушка плакала. Варя заметила, что ее облик стал прозрачнее, легче, она уже не чувствовала тепло ее руки, бабушка уходила из сознания Вари.

– Ты не виновата. Ты просто была маленькая, моя хорошая, а мне просто не повезло со здоровьем. Такая жизнь, она жестокая, а где-то очень справедливая. Я всегда буду частью тебя, твоей семьей. Ты всегда сможешь обратиться ко мне, и я всегда рядом. Ты это знаешь.

– Бабуль…

– Не оглядывайся в прошлое, родная. Смотри вперед. И не бери пример с других, ты непременно заберешь чужие ошибки. А тебе, вон, и своих достаточно. Семья там, где тебе хорошо и тепло. Не застревай здесь.

Варя сидела и смотрела на пустой стул напротив, где совсем недавно сидела бабушка. Слезы катились по щекам, чай остыл.

Подоконник был пуст, а за окном начался дождь.

Утерев слезы рукавом, Варя поднялась со стула, огляделась прощальным взглядом, а потом смелым шагом вышла из квартиры.

– Куда едемь? – спросил таксист Варю.

– Домой. К семье.

Комментарий психолога, гештальт-терапевта Виктории Ашихминой

Это история про наследство! Не про недвижимость в маленьком городке, которой можно воспользоваться, чтобы переждать трудные времена, а про семейные сценарии, передающиеся через поколения. Про то, с каким багажом опыта, накопленного старшими членами семьи, нужно обходиться младшим. И то, как всё это интегрировать в собственный опыт, тоже непростой.

Героиня рассказа Варя обращается к образу своей бабушки в поисках ответов на вопрос, как принято в их семье строить личные отношения и что делать ей в ее ситуации. Но ответ получить невозможно, потому что бабушка уже скончалась, оставив после себя множество непроясненных событий. Вместо ответов на вопросы, Варя получает серию интроектов. Интроекты – это послания значимых взрослых, социальные установки и нормы, которые мы усваиваем и которым следуем для того, чтобы вливаться в сообщество. Они могут быть устаревшими и достаточно вредными, например, как эти патриархальные и обобщающие фразы бабушки: «Мы, женщины, иногда творим глупости. Хорошая новость: мужчины это понимают». Но могут быть полезными и важными: «Не бери пример с других».

История жизни бабушки очень тяжелая: потеря фамильного дома, война, голодная смерть младшей сестры, два брака не по любви, а из вынужденности, уход мужа – все это, по сути, сплошная череда утрат. В условиях ее жизни совершенно невозможно было сформировать надежную и длительную привязанность к любимым людям и даже местам. Верный способ выжить после такого количества травматичных событий – это частью себя окаменеть, заморозиться, словом, стать нечувствительной к своему ужасу и горю, невозможность говорить о них, перерабатывая травму. Мы можем представить, как эта окаменевшая часть передается другим членам семьи, словно сверток из рук в руки. Ее внучка Варя, выросшая в более стабильной среде, обнаруживает в себе это наследство: «Это было то же чувство несправедливости и ненависти, что горит во мне сейчас?». Кстати, депрессия, которую упоминает Варя —это тоже результат травмы близости, это способ жить в невозможности контакта с другими людьми. В ней всегда обнаруживается «тоска по дому» – по тому месту, где было хорошо, где вкусно пахнет помидорками и наливают вкусный чай.

Ещё одно «эхо» травмы – это импульсивность героини рассказа, высокая скорость, с которой она «влетает» в сложные переживания. Психологи называют ситуации по типу «горит сарай – гори и хата» пограничными. Высокочувствительные и импульсивные люди с тревожно-амбивалентным или дезорганизованным типом привязанности склонны создавать сложные ситуации даже там, где было стабильно и безопасно. В их опыте стабильность несет в себе угрозу, потому что переживается как затишье перед бурей, и поэтому непереносима. Что-то подобное можно увидеть в истории длительных отношений Вари с ее молодым человеком, которые она готова стремительно разорвать, поддавшись тревоге.

В Варе мы можем заметить некоторое высокомерие: ее раздражает разговор с любопытным и неопрятным таксистом, радует отсутствие попутчиков в поезде. Но высокомерие, каким бы ни казалось со стороны неприятным, является очень важным маркером перехода человека к новому этапу взросления. Оно означает, что в определенном жизненном контексте мы что-то уже переросли, стали больше, сильнее и ресурснее. Это маркер новых потребностей и возможностей. Нашей героине тесно в маленьком городке, тесно в навязанных социумом формах отношений. Внутренний диалог Вари с образом бабушки – это в том числе попытка легализовать свое состояние и найти новые решения для себя. Ее обратный путь в Москву – это дорога надежды.