Уральский Монстр. Хроника разоблачения самого таинственного серийного убийцы Советского Союза. Книга I

Это было по-настоящему страшно! Советская власть боролась со своим народом самозабвенно и безостановочно, делала это с выдумкой, изобретательно и дотошно. Общее правило советской системы снабжения можно сформулировать так: чем дальше от столицы находится населенный пункт, тем меньше он получает материальных фондов, тем хуже снабжается его торговая сеть. Народ фактически был брошен на произвол жестокой судьбы, как тот утопающий, спасение которого становится делом его собственных рук.

Впрочем, в этом ретроспективном обзоре мы зашли чуть дальше, чем следовало. Дмитрий Дмитриев, новый начальник Управления НКВД по Свердловской области приехал на Урал в разгар второй пятилетки, и до третьей ему еще предстояло дожить, что оказалось, как увидим, совсем непросто. Как уже было отмечено, ко времени его появления в Свердловске верхушка местной парторганизации представляла собой самую настоящую мафию, спаянную круговой порукой, прежними прегрешениями и чувством вседозволенности. Цинизм большевистских управленцев доходил до такой степени, что перевод денег упомянутому выше Лечкому осуществлялся со счета Уралхиммашстроя даже после консервации стройки по причине нехватки финансирования! Нормой поведения в этом узком кругу стали дорогостоящие подарки как самим «ответственным работникам», так и членам их семей – в порядке вещей были подношения в виде мехов и кожаной одежды, ювелирных украшений, дарились даже автомобили – неслыханная роскошь для того времени! Приближенные к Кабакову ответственные работники допускали и явно уголовные преступления, известны случаи самоуправства, рукоприкладства, хулиганства, изнасилований и тому подобные выходки.

Понятно, что шила в мешке не утаить, так что Кабакову и его ставленникам пришлось отбивать многочисленные попытки навести порядок, предпринимавшиеся рядовыми коммунистами, всерьёз поверившим демагогической доктрине о всеобщем равенстве и братстве. В низовых парторганизациях периодически пытались критиковать барство и личную нескромность отдельных номенклатурных работников, разумеется, невысокого уровня, поскольку любая критика в адрес обкомовских деятелей была чревата моментальным заключением в тюрьму. Но кабаковская «мафия» самым деятельным образом защищала от критики даже низовых партийных руководителей. Только за два года – в 1935 г. и 1936 г. – из Свердловской областной парторганизации с явными нарушениями устава партии были изгнаны более 900 человек. Как любили повторять коммунисты: «Кто не с нами, тот против нас», – так вот в данном случае работал именно этот принцип!

Одной из основных задач, которые пришлось решать Дмитриеву в Свердловске, являлось разрушение костяка кабаковских выдвиженцев. Хотя руками НКВД Сталин вовсе не боролся за социальную справедливость, а лишь устранял из партийного и государственного аппарата неугодные ему кланы, тем не менее объективно это был процесс необходимый и полезный для общества. Дмитрий Матвеевич деятельно взялся за расчистку доставшихся ему авгиевых конюшен и довольно быстро собрал необходимую «фактуру», то есть документальные свидетельства политических колебаний, финансовых злоупотреблений и прямых уголовных преступлений Кабакова и его присных.

Первым серьезным, хотя и неявным, ударом по Кабакову явился арест «Кошелька», кабаковского выдвиженца Василия Федоровича Головина. 11 января 1937 г. пленум исполкома снял его с должности за «политические ошибки». Не прошло и двух недель, как 23 января его взяли под арест. Дело было раскручено стремительно, никто в Свердловске, по-видимому, не предполагал способность Дмитриева к таким «стахановским» темпам. Когда Кабаков в феврале попытался было принять меры в защиту своего протеже, оказалось, что действовать уже поздно. Василий Головин к тому моменту признал виновность во всех инкриминируемых прегрешениях и наговорил столько, что ни о каком освобождении не могло быть и речи. В последней декаде марта 1937 г. Головин был осужден и уже 24 числа расстрелян. За 5 дней до этого 19 марта покончил с собой Николай Узюков, один из близких к Головину и Кабакову номенклатурных работников, освобожденный от должности заведующего отделом агитации и пропаганды на основании показаний, данных Головиным во время следствия.

С этого момента падение Ивана Кабакова стало лишь вопросом времени, причем ближайших недель. Не совсем ясно, понимал ли это сам Кабаков. В конце второй декады мая он спокойно отправился в Москву, не зная о том, что 17 мая Политбюро ЦК приняло лаконичное и безапелляционное постановление, гласившее: «На основании имеющихся материалов, в которых член ЦК ВКП (б) Кабаков обвиняется в принадлежности к контрреволюционному центру правых, исключить Кабакова из состава ЦК ВКП (б) и из партии с передачей его дела в Наркомвнудел». В то самое время, когда Кабаков ехал в Москву, в обратном направлении по той же самой железной дороге катился салон-вагон с членом Политбюро Андреем Андреевым, который направлялся в Свердловск для проведения пленума обкома партии. Пленуму предстояло формально разоблачить «клику Кабакова» и «политически очиститься». 22 мая Кабаков узнал, что его арестуют. Есть легенда, согласно которой он сумел позвонить в Свердловск и сообщить об аресте второму секретарю обкома Константину Федоровичу Пшеницыну, но в возможность такого звонка поверить сложно. Кабаков был взят под стражу в Кремле, и группа задержания просто физически не позволила бы ему добраться до телефона. Скорее всего, звонок Пшеницыну был сделан кем-то из работников ЦК.

Узнав об аресте шефа, Константин Пшеницын в первый день работы пленума бодро выступил с разоблачительной речью, а около шести часов утра 23 мая, находясь в своей квартире, пустил пулю в висок. Так сказать, избавил себя от путешествия в чекистский застенок.

Далее последовала зачистка верхнего этажа местной номенклатуры. В течение летних месяцев лишились должностей (как по причине ареста, так и без ареста, а также в связи с исключением из партии) 10 из 10 заведующих отделами и секторами обкома партии (один застрелился). Из 6 заместителей завсекторами, предусмотренных штатом обкома, должностей лишились все 6. Из 10 первых секретарей горкомов заменены 10, из 10 вторых секретарей горкомов – также все. Сняты секретари 77 из 81 райкома партии (в том числе райкомов, входивших в состав городских комитетов), имевшихся на территории области, и 1 застрелился (судьба 3 неизвестна). Согласно штатному расписанию обкома партии 221 должность относилась к номенклатуре ЦК ВКП (б), так вот из числа занимавших эти должности коммунистов на своих местах к концу декабря остались лишь 12 человек. Другими словами, с мая по декабрь – за 7 месяцев – принудительной ротации подверглись 95% высшего партийного эшелона области.

Не были забыты и те «кабаковцы», кто в силу каких-то причин успел покинуть регион до начала зачистки. Например, секретарь обкома комсомола Кузьма Ковалев несколькими месяцами ранее был передвинут в секретари Азово-Черноморского крайкома ВЛКСМ, но отъезд из региона ему не помог. Кузьма Иванович попал в самый первый арестный список, был взят под стражу в Ростове-на-Дону 2 июня 1937 г. и расстрелян через шесть с половиной месяцев.

В течение лета и осени 1937 г. Управление НКВД по Свердловской области расследовало так называемый «офицерский заговор», который, по версии Дмитриева, коммунисты-«кабаковцы» организовали вместе с бывшими белогвардейскими офицерами и агентами всевозможных иностранных разведок. В самой идее заговора, который якобы стал созревать еще в 1925 г., когда никаких «кабаковцев» не было на Урале в принципе, есть нечто параноидальное. Согласно сообщениям Дмитриева в Москву, которые докладывались в том числе и Сталину, участниками повстанческой организации являлись покончивший с собою Пшеницын и директора многих уральских заводов, якобы завербованные немецкой разведкой. Из чтения этих сообщений складывается впечатление, будто немецкая разведка хозяйничала в свердловском регионе, как в собственном кармане. Впрочем, по версии Дмитриева, в заговоре поучаствовали и разведки других стран, прежде всего Японии. Заговорщики планировали устроить военный путч, для чего учредили 7 повстанческих округов, запасались оружием и взрывчатыми веществами. Кроме того, они планировали развязать химическую и бактериологическую войну на Урале, для чего намеревались использовать возбудителей сапа, чумы и холеры. Более того, они даже приступили к реализации планов, организовав в Ишимском районе вспышку септической ангины. Септическая ангина как средство борьбы с советской властью воистину поражает изобретательностью…

В фантазиях Дмитриева не обошлось, кстати, и без белофиннов. Оказывается, заговорщики вынашивали планы посредством военного путча отделить часть Свердловской области от СССР и войти в состав Финляндии. И финская разведка будто бы даже передавала заговорщикам деньги для реализации этих планов. Несмотря на абсолютную фантасмагоричность самой концепции заговора, объединившего якобы в своих рядах непримиримых врагов, в Кремле восприняли информацию чрезвычайно серьезно. Дмитриев получил карт-бланш на дальнейшее расследование, жертвой которого в конечном счете стали более 300 расстрелянных бывших офицеров, священнослужителей и коммунистов.

Николай Иванович Ежов, нарком внутренних дел СССР, остался под сильным впечатлением от успехов Дмитриева на ниве корчевания контрреволюции. Нарком неоднократно ставил работу свердловских чекистов в пример подчиненным на всевозможных совещаниях и заседаниях. Широкую известность получила фраза Ежова, оброненная во время полемики на одном из партийных пленумов: «У Реденса и Дмитриева стопроцентная раскрываемость!» Такая оценка из уст всесильного сталинского опричника значила больше любого ордена…

Репрессии, однако, на разгроме «кабаковцев» и раскрытии «военного заговора» не остановились. 2 июля появилось решение Политбюро ЦК ВКП (б) №П51/4 «Об антисоветских элементах», положившее начало тому явлению, что ныне принято называть «Большим террором». Согласно требованию этого руководящего документа в течение 5 суток во всех регионах страны должны были быть подготовлены списки «троек» – внесудебных органов, пользующихся правом вынесения приговоров, в том числе и смертных, по упрощенной процедуре, – и предложения по количеству репрессированных. Это был подготовительный этап, без которого массовые репрессии были бы просто невозможны из-за неспособности судов выносить потребное число приговоров. Известный приказ НКВД №00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», непосредственно запустивший репрессии, появился 30 июля 1937 г.

Реализация этого приказа, на которую отводилось 4 месяца, вошла в историю под условным названием «кулацкая операция», хотя в ходе нее преследованиям подвергались не только бывшие кулаки, к тому времени давно раскулаченные, но и священники всех конфессий, представители административно-чиновничьего аппарата царской России (так называемые «бывшие люди»), участники внутрипартийной оппозиции разных лет, лица, имевшие судимости по уголовным и политическим обвинениям. На каждый регион в Кремле утверждалась квота по репрессиям, которая называлась «лимитом». Первоначально в Свердловской области в рамках «кулацкой операции» предполагалось репрессировать 10 тысяч человек, из них 4 тысячи надлежало расстрелять, а 6 тысяч – отправить в места лишения свободы. Однако новый первый секретарь Свердловского обкома Абрам Яковлевич Столяр добился от Москвы увеличения утвержденного «лимита». Его увеличили на 50%, но даже этот увеличенный план Дмитриев-Плоткин выполнил досрочно. Уже 11 сентября он рапортовал наркому Ежову об успешном окончании «кулацкой операции», в ходе которой по решению «тройки» областное управление расстреляло 7 500 человек, а еще 7 500 осуждены на различные сроки и отправлены в ГУЛАГ.

Однако на этом «кулацкая операция» не закончилась. 31 января 1938 г. Политбюро приняло решение продолжить её в 22 регионах, в том числе и Свердловской области. Первоначальный «лимит» предусматривал казнь 2 тысяч человек, а по числу осужденных к лишению свободы «лимит» не назначался. К 1 апреля 1938 г. «лимит» был выбран. Новый первый секретарь обкома партии Константин Валухин, утвержденный в должности 27 апреля, уже в первых числах мая ходатайствовал в Политбюро о разрешении продолжить «кулацкую операцию». 5 мая Политбюро приняло решение выделить области еще один «лимит» на расстрелы, на этот раз в 1 500 человек.

По абсолютному числу репрессированных в рамках «кулацкой операции» Свердловская область занимает второе место среди регионов бывшего РСФСР, уступая только Московской области.

Однако массовый террор, развязанный коммунистической партией против собственного народа, отнюдь не исчерпывался «кулацкой операцией». Ее логичным продолжением явились так называемые «национальные операции», во время которых объектами репрессий стали представители наций и народностей, ненадежных, с точки зрения кремлевских стратегов и палачей с Лубянки (поляки, немцы, латыши, эстонцы, персы, греки, китайцы, корейцы, румыны, болгары, македонцы). По аналогии с «кулацкой» была организована и так называемая «харбинская операция», жертвами которой стали переселенцы из полосы отчуждения Китайско-Восточной железной дороги в Маньчжурии, вернувшиеся в СССР после продажи дороги Японии в начале 1935 г. «Национальные операции» не ограничивались «лимитами».

На территории Свердловской области наиболее массовыми по числу репрессированных оказались «польская» и «немецкая» операции. Подчиненные Дмитриева-Плоткина с середины августа по ноябрь 1937 г. расстреляли 3 794 поляка и еще 2 194 отправили в ГУЛАГ. По абсолютному числу репрессированных поляков Свердловская область заняла третье место среди регионов РСФСР, пропустив вперед только Новосибирскую и Ленинградскую области. Интересен следующий нюанс: заместитель наркома внутренних дел Фриновский, настроенный в отношении Дмитриева негативно, затеял проверку национальности арестованных в рамках «польской операции» лиц. Оказалось, что этнических поляков среди них насчитывается всего-то 390 человек! Данное обстоятельство Фриновский попытался использовать для дискредитации руководителя Свердловского управления НКВД, однако его одернул нарком Ежов, распорядившийся не мешать Дмитриеву. В результате пострадали почти 6 тысяч человек, в своей подавляющей массе ни в чем не повинные.

Тот самый «сталинский Ареопаг», каждый член которого несёт персональную ответственность за чудовищную волну террора, точнее, целый ряд последовательных волн, что захлёстывали Советский Союз в 1930-е гг. Слева направо: Ежов, Молотов, Каганович, Жданов, Сталин, Ворошилов, Калинин, Андреев, Микоян. Странно слышать оправдания современных демагогов, доказывающих, будто во время «Большого террора» расстреляли «всего-то» 600 тыс. человек, что в масштабах огромной страны, вроде бы как и немного… Террор не исчерпывался репрессиями одного только 1937 г. Бессовестное раскулачивание – это тоже террор в отношении невинных, людоедский «закон о трёх колосках» – это тоже разновидность террора, замаскированного под уголовное наказание, высылки «лишенцев» из крупных городов без суда и следствия – это тоже террор! Сейчас об этом стараются не вспоминать, но помнить о системе централизованного коммунистического террора необходимо. И знать его творцов в лицо и по фамилиям – тоже.

«Немецкая» операция тоже обернулась для жителей Свердловска и области большой кровью. За время её проведения были расстреляны 1 467 человек и ещё 2 912 отправлены в места лишения свободы. По числу её жертв Свердловская область стала безусловным лидером среди российских регионов, значительно опередив даже Республику Немцев Поволжья, где число этнических немцев было наибольшим на всем пространстве Советского Союза (там были репрессированы 1 002 человека, из них расстреляны 567).

Дмитрий Матвеевич Дмитриев настолько хорошо справлялся со своими обязанностями, что 19 декабря 1937 г. был удостоен ордена Ленина с формулировкой в Указе Верховного Совета СССР «за образцовое и самоотверженное выполнение важнейших правительственных заданий».

Сменивший Ивана Кабакова на посту первого секретаря обкома ВКП (б) Абрам Столяр, по-видимому, сильно недооценил начальника областного Управления НКВД. Во всяком случае, менее чем через год с момента заступления в должность, Абрам Яковлевич полностью повторил путь своего предшественника. Началось всё с ареста в марте 1938 г. его протеже Дмитрия Самарина, председателя Свердловского Облпотребсоюза. Ещё с начала 1920-х гг. Самарин подвизался на ниве организации работы рабоче-крестьянских потребительских обществ в Нижнем Новгороде, являлся членом биржевого комитета Нижегородской товарной биржи, близко сошелся со Столяром и в дальнейшем шёл с ним по жизни рука об руку. В начале 1938 г. он привлек внимание Дмитриева организацией воровских и разного рода мошеннических схем с материальными и финансовыми ресурсами потребительского союза. После ареста, буквально на первом же допросе, Дмитрий Иванович поспешил заявить о желании сотрудничать со следствием и вывалил такой объем компрометирующей Столяра информации, что Дмитриеву осталось только отправить сообщение в Москву о разоблачении очередного «шпионско-вредительского гнезда». Судя по всему, новый секретарь обкома действительно хапал без меры и крайне неосторожно, так что Самарин вряд ли оговаривал невиновного. 28 марта Дмитриев отправил на Лубянку телеграмму, в которой поименно назвал основных участников преступной группы, в числе которых были действующий председатель Свердловского облисполкома, сестра Столяра, её муж, а также ряд партработников, выдвинутых секретарем обкома. Вместе с телеграммой в Москву полетел протокол допроса Дмитрия Самарина. Ежов, ознакомившись с присланными материалами, 30 марта доложил о них Сталину.

И уже 31 марта товарищ Абрам Яковлевич Столяр решением Политбюро был освобожден от должности первого секретаря обкома партии. Арестовали его в тот же день. Столяр в одночасье превратился из «товарища секретаря» в «гражданина подследственного», его отправили в Москву для проведения следствия на Лубянке, и далее он полностью повторил путь Кабакова к крематорию Донского монастыря. Практически всех, связанных со Столяром, репрессировали. Единственным человеком, которому удалось избежать расправы, оказался упомянутый выше зять секретаря обкома Максим Семенович Лозовский. Замечательного организатора социалистической потребкооперации первоначально приговорили к высшей мере наказания, но впоследствии приговор был отменен, а в январе 1940 г. дело вообще прекратили. Но подобный благоприятный для подозреваемого исход следует признать все же не нормой того времени, а исключением из правил.

Кстати, не надо удивляться тому, что после ареста главы семьи репрессиям подвергались все его родственники – жены, братья, сестры, дети, родители. Комиссар госбезопасности Дмитриев добросовестно отправлял вслед за партийными руководителями в камеры смертников их родных и близких.

Сейчас сторонники Сталина любят вспоминать великодушные слова «отца народов», что, мол-де, сын за отца не в ответе, мимоходом оброненные на всесоюзном совещании комбайнеров-стахановцев в 1935 г. Из этой фразы делаются далеко идущие выводы о миролюбии и добродушии «кремлевского горца», который якобы вовсе не ратовал за чрезмерную жестокость к врагам. Дескать, оговорили либеральные историки мудрейшего Вождя, свалили на него грехи кровожадных опричников. Сталинисты в этом вопросе демонстрируют присущую им дихотомию и не желают признавать способность коммунистических демагогов говорить и мыслить взаимоисключающими тезисами. Тот же самый Сталин, пафосно изрекший: «Сын за отца не в ответе», – всего через два года заявил совершенно иное. Процитируем краткий фрагмент тоста, провозглашенного Сталиным на приеме по случаю 20-летия Великой Октябрьской революции, записанный дословно Георгием Димитровым в дневнике 7 ноября 1937 г.: «И мы будем уничтожать каждого такого врага, был бы он и старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его семью. Каждого, кто своими действиями и мыслями – да, и мыслями! – покушается на единство социалистического государства, беспощадно будем уничтожать. За уничтожение всех врагов до конца, их самих, их рода!» Если бы подобной логикой пещерного неандертальца руководствовался российский самодержец, то семья Ульяновых сгинула бы в полном составе где-нибудь в Нарымском крае или в казематах Шлиссельбурга еще в 1887 г., после неудачной попытки покушения старшего из братьев… Так что, коли уж сам товарищ Сталин сказал, что врагов и их род надо уничтожать до конца, то какие же в этом вопросе могут быть сентенции и колебания начальников региональных управлений НКВД?!

Снятие Столяра было обставлено как настоящая тайная операция. Оглашение совершенно секретного постановления Политбюро «О Столяре» было синхронизировано с появлением в городе мало кому известного инструктора отдела руководящих партийных органов ЦК ВКП (б) Ивана Медведева. Он и был назначен исполняющим обязанности первого секретаря обкома, причем членам бюро обкома сразу же было дано понять, что Иван Михайлович – временная фигура. Ему предстояло перехватить власть до появления у высшего государственного руководства единого мнения о новом постоянном руководителе региона. Это состояние неопределенности продлилось ровно 4 недели.

Уже 27 апреля 1938 г. первым секретарем Свердловского обкома ВКП (б) был назначен, точнее, рекомендован Политбюро и после этого избран Пленумом обкома, совершенно новый на Урале человек. Константин Николаевич Валухин попал в Свердловск из Омска, где он возглавлял Управление НКВД по Омской области. Он имел большой чекистский опыт, ещё с начала 1920-х гг. работал в системе особых отделов, участвовал в борьбе с басмачеством в Средней Азии и с националистическим движением на Северном Кавказе, входил в так называемую «северокавказскую» группу чекистов. Идейным руководителем этой группы был крупный чекист и партийный деятель Ефим Евдокимов, весьма авторитетный и даже популярный в 1930-х гг. Достаточно сказать, что это был единственный из чекистов, награжденный четырьмя орденами Боевого Красного Знамени. К этой же группе примыкал и Михаил Фриновский, первый заместитель наркома внутренних дел Ежова.

Как упоминалось выше, в начале 1938 г. Дмитриев-Плоткин вступил в конфликт с Фриновским, и это до известной степени объясняет произошедшее после появления в Свердловске Валухина. Последний, будучи прекрасно осведомлён об истинной роли Дмитриева в репрессиях местной партноменклатуры и его огромных оперативных возможностях, с самого своего появления продемонстрировал нерасположение к начальнику местного УНКВД. Скорее всего, Валухин выполнял негласное пожелание Евдокимова и Фриновского, намеревавшихся скомпрометировать Дмитриева, по их мнению пользовавшегося непомерно большим уважением наркома. Ежов, узнав о трениях между Дмитриевым и новым секретарём обкома, предложил первому перевод в Москву (что, кстати, выглядит совершенно логично, поскольку между руководителем правоохранительных органов и административной властью региона должен существовать полный консенсус; если такового нет, то руководителя правоохранительными органами надо из региона убирать безоговорочно). Собственно, это было вполне ожидаемое перемещение, которое давно было обещано Дмитриеву. Дмитрий Матвеевич, вне всякого сомнения, хотел возвратиться из провинции в столицу. В Наркомате внутренних дел как раз образовалась прекрасная вакансия – должность начальника Главного управления шоссейных дорог. Прежний начальник ГУШОСДОРа старший майор госбезопасности Михаил Волков-Вайнер ушел на повышение в Наркомат водного транспорта на должность заместителя наркома. Предложенный Дмитриеву пост по своему статусу был гораздо выше начальника регионального управления. Таким образом Дмитрий Матвеевич не просто возвращался в Москву, а возвращался с повышением по службе.

Он быстро сдал дела в Свердловске новому главе областного управления Михаилу Викторову, приехавшему на Урал из Белоруссии, и уже 22 мая был в Москве. Казалось, всё для комиссара госбезопасности третьего ранга складывалось наилучшим образом. Но беда подкралась, откуда Дмитриев её не ждал.

Викторов сразу же после отъезда из Свердловска своего предшественника принялся «поднимать» его старые дела, проверяя законность и обоснованность принимавшихся решений. Разумеется, этим он занимался не от скуки, а выполняя поручение Фриновского, жаждавшего поквитаться с Дмитриевым. Найти компромат проблем не составляло, но доклад Викторова, подготовленный в середине июня 1938 г., не вызвал интереса Ежова. Нарком не желал слушать негативных отзывов о руководителе, которого считал одним из самых компетентных в своем ведомстве. Тогда последовал ход конём – через связи Евдокимова, бывшего членом ЦК партии и вплоть до мая занимавшего весьма важный в партийной иерархии пост первого секретаря Ростовского обкома, информация Викторова была доведена до сведения Молотова и Сталина. Особый упор в компромате делался на обвинении Дмитриева в «склонности к еврейской солидарности», что выражалось в стремлении комиссара третьего ранга всемерно выдвигать своих единоплеменников на все более-менее значимые посты и должности. Обвинение, кстати, вряд ли справедливое, поскольку при необходимости Дмитриев с одинаковым педантизмом и равнодушием отправлял в пыточный застенок людей любой национальности. Примеры расправ над командами «русского Кабакова» и «еврея Столяра» говорят сами за себя. Дмитриев являлся вовсе не замаскированным еврейским националистом, а самым настоящим коммунистом-интернационалистом и был готов репрессировать любого, в чью сторону повернется указующий перст Партии. А то, что он выдвигал на значимые должности людей лично ему преданных, так это, извините, краеугольный камень кадровой политики любого более-менее серьезного администратора. Ну а кого, скажите на милость, выдвигать – людей не преданных и не лояльных, что ли? Сталин, однако, был очень чувствителен к любым подозрениям в национализме, так что обвинения попали на весьма подготовленную почву. Кроме этого, Дмитриева было за что привлекать к ответственности, следует объективно признать, что в Свердловске натворил он дел немало.