Только свети, свети

«Хлебный дом»

В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. И пошли все записываться, каждый в свой город. Пошёл и Иосиф из города Назарета… в город, называемый Вифлеем… записаться с Мариею, обручённою ему женой… Когда же были там, наступило время родить Ей; и родила Сына Своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице…

Белые и тёплые, словно живые, древние камни Вифлеема – «Хлебного дома». Низкие (для смирения гордыни) врата, скорее, двери, при входе в храм Рождества. Здесь две тысячи лет назад родился Богочеловек, крошечный малыш – Иисус – с розовой нежной кожей и младенческим пушком волос. За стенами храма – идиллический библейский пейзаж. Разбросанные по склонам белые камни, сухие колючки, редкие кустики, белый песок и пронзительно-голубое бесстрастное небо. На этих обширных пастбищах пастухи всё так же водят свои стада коз и овец, словно и не утекло с тех пор двух тысяч лет. Но рождение этого мальчика было столь значительно и явление Иисуса Христа так потрясло мир, что с этого момента люди начали на планете новое лето-исчисление. Началась новая эра. А земная жизнь тридцатитрёхлетнего Богочеловека была описана в первом веке его учениками-апостолами – Матфеем, Лукой, Марком, Иоанном в Евангелиях (что в переводе означает «Благая весть).

В храме Рождества шарканье сотен и сотен ног. Мимо мощных коринфских колонн из красного известняка паломники сплошным потоком движутся к Гроту Рождества. Меня не оставляет чувство нереальности происходящего. Но ноги нащупывают нисходящие ступени, руки – завешенные тканью стены Грота. Наконец стало можно с трудом разогнуться. В маленькой пещере сладко пахнет ладаном. Вот она – в беломраморном полу четырнадцатиконечная серебряная звезда указывает точное место рождения Иисуса. Пятнадцать серебряных светильников освещают Грот и место Яслей, куда был положен спелёнатый ребёнок. Хочется побыть здесь одной, проникнуться, прочувствовать, прочесть молитву. Но народ надвигается нескончаемым потоком. И приходится выходить, поспешая за своими, чтобы не отстать, не затеряться, а на улице – чтобы смелее отбиваться от назойливых арабских мальчишек, продающих открытки и веера и безошибочно определяющих русских.

«И последние будут первыми…»

Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную…

Гора Фавор и храм Преображения, Иордан и Кана Галилейская, Гора искушений и Назарет – ожившее Евангелие. Мы ездили на автобусах, ходили пешком и будто листали каменные страницы истории. Впечатлений и записей хватило бы на целую книгу. Факты истории словно материализовались, облеклись в реальность.

А с чем сравнить погружение в тугие, быстрые и в то же время спокойные воды Иордана, текущие, кстати, из озера? Шаг за шагом мы молча погружались в прохладные воды. Я ощутила ни с чем не сравнимое благоговейное чувство самой Сути истинного Крещения: омовения, очищения святой водой от всяких скверн. Среди раскидистых, ветвями склонённых к воде эвкалиптов, чем-то похожих на русские ивы, мы в белых, загодя приготовленных одеждах, очевидно, походили на первохристиан. И даже чудилось: вот сейчас вдали сойдёт с каменистого холма неприметная фигурка Иисуса – и все замрут в ожидании, следя за его приближением. А Иоанн Креститель скажет тихо: «Вон грядёт Тот, Кому я недостоин завязывать даже шнурки сандалий».

Уже темнело, и над Старым Иерусалимом в тёмном южном небе засияли резкие нереальные звезды. Пахло цветами и жареными орехами. Голоса менял и уличных торговцев стали звучать реже, приглушённее. Закрывались у стен Старого города мелочные лавки арабов. Сюда, в Старый город, за ограду, не проникал шум машин, и казалось, что всё происходившее когда-то может произойти и повториться вновь.

В толпе я увидела Виктора Петровича. Выражение лица его было возвышенно и отрешённо. Мы стояли у бывшей резиденции Понтия Пилата, где тот произнёс своё небезызвестное: «Я умываю руки», – и отдал Иисуса на мучения. Здесь начался Крестный путь Христа. Некоторое время мы шли молча с Виктором Петровичем Мангушевым рядом. Он был с палкой и извечным своим рюкзаком за спиной. На мой вопрос, как себя чувствует, ответил: «Я не себя, я Его чувствую…»

Мы молча двинулись по Крестному пути Спасителя нашего – по узким каменным улочкам, где затихал шум и гасли огни арабских сувенирных лавочек. «…Тогда Пилат взял Иисуса и велел бить Его. И воины, сплетши венец из тёрна, возложили на голову, и одели Его в багряницу, и говорили: “Радуйся, Царь Иудейский!”, и били Его по ланитам…» (Ин. 19:1–3).

Крестный путь. Улица Скорби. По этим вековечным камням ступали Его ноги. Здесь капала Его кровь, заливавшая избитое лицо, здесь, выбившись из сил, делал Он остановки. Падал, прикасался к стене, опирался на крест. Здесь встретил прибежавших и плакавших от горя женщин. Изнемогая под тяжестью креста, Он повернул исстрадавшееся от боли лицо и проговорил спёкшимися губами: «Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо грядут времена, в которые скажут: “Блаженны неплодные и утробы неродившие… ”» (Лк. 23:28–29).

К Святой Гробнице мы подошли уже за полночь. Это время обычно выделяется православным паломникам для всенощной службы. Нашу группу возглавлял епископ Антоний Барнаульский. Он и должен был возглавить службу. При входе в церковь увидели длинную плиту из розового известняка – Камень Помазания, – освещённую восемью лампадами.

А вот голгофская Часовня Распятия с иконами в человеческий рост. «И когда пришли на место, называемое Лобное, там распяли Его и злодеев… Иисус же говорил: “Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят… ”» (Лк. 23:33–34).

У раки Святой Гробницы, расположенной в центре неярко освещённого храма, мы стояли с чувством смиренного благоговения и неизъяснимого блаженства. Сочувственно и с любовью смотрели на нас чудотворные иконы. Потрескивали свечи, мягко горели паникадила, лампады. Вход вёл в первую, большую по размерам комнату, названную Часовней Ангела. И дальше сквозь низкий каменный проход в Святая Святых – Гробницу Христа. Надо сказать, что искушений у Гроба Господня было множество. Образовавшаяся сутолока, очередь поначалу мешали сосредоточиться. Но мало-помалу вернулись и душевные силы, и блаженно-молитвенное состояние души.

– Я не могу описать внутреннее убранство Гробницы, хотя за ночь был трижды в Гробе Господнем, – говорил мне на теплоходе уже на обратном пути в Россию просветлённый и радостный Виктор Петрович. – Я был словно в состоянии невесомости, ведомый своим Ангелом-Хранителем. И главное, по милости Божьей я достиг мечты. Удостоился прикоснуться губами к ткани, покрывающей освящённый Гроб Спасителя, к камню, на котором лежало Его тело. И теперь могу молиться: «Спаси, Господи, недостойных, нищих духом рабов твоих. Спаси, Господи, нашу Россию! Не судите и не судимы будете. Блаженны алчущие, ибо насытятся. Блаженны плачущие, ибо воссмеются».

Соратник победы

Эссе

Сегодня день памяти святого Георгия Победоносца. Известного и любимого во всём мире. На земле и на море. В городах и селениях, высотках и избах.

А для меня это знак. Надо написать свои впечатления от посещения Палестины в девяносто первом году, в группе самых первых паломников из России на Святую землю, маленького городка Лида (он был тогда под управлением арабов). Там, на центральной безлюдной, выжженной солнцем площади, мы, приехав на небольшом туравтобусе, увидели совсем неприглядный маленький храм Георгия Победоносца. Лишь ослик, прячась от солнцепёка, стоял в его тени. Я удивилась убогой этой картине. Храм был заперт, на дверях – большой висячий замок. Наш юный иерусалимский экскурсовод Зяма с трудом и не сразу нашёл сторожиху – тётку-арабку (жила где-то рядом в глухих, без окон постройках с многолюдной семьёй). Увидев наш слишком маленький автобус, она, недовольная, наконец подошла. Звеня тяжёлой связкой ключей и что-то ворча себе под нос, наконец отперла нам узкие двустворчатые двери…

Изнутри тотчас резко пахнуло холодом. Там было промозгло, полутемно. При входе, справа, был прилавочек с сувенирами. За него сразу и прошла арабская сторожиха, поставила блюдце для денег. А за её спиной во всю стену возвышался огромный белый вздыбленный конь, плакатно нарисованный на холсте. Словно этот храм был построен в честь него. Нарисован был плоско, лубочно, как на детском рисунке. И на нём, где-то под потолком, темнел маленький всадник с тонким копьём. Такая вот непривычно самодеятельная трактовка великого святого Георгия, любимого и известного во всём мире. Во многих конфессиях, на миллионах знамён, хоругвей и орденов. Даже мой прадед-хирург, воевавший на Шипке, получил за мужество орден – Крест Георгия Победоносца с его изображением.

У прилавка толпились паломницы, выбирали сувениры, свечки, иконки. В тарелке то и дело звенели деньги. Я купила у арабки чётки на запястье. Чёрная шерстяная нитка с узелками для счёта молитв. Осматриваясь, я прошла вперёд по вековечным каменным плитам. Напротив меня – белёная слепая стена с двумя оконцами под потолком. А под ними, почти у пола, были вмурованы в стену чугунные петли-кольца, от которых спускались ржавые толстые цепи. Я подошла ближе. Тёмные звенья цепей спускались на пол и лежали небрежной кучей, с наручниками и веригами для ног на концах. Вместе с ними темнел и круглый ошейник с шипами. Боже мой, так вот где за верность, за веру Христову терзали святого Георгия. Здесь он страдал, здесь дышал, истекал кровью, здесь билось его горячее сердце. Неужели (как написано в справочниках) в эти самые кандалы он был закован?.. Здесь было «усекновение его Святой главы»?.. Невероятно. Невероятно. И я, низко склонясь, осторожно тронула их ладонью – холодные и шершавые. И, осмелев чуть-чуть, немного приподняла один из тяжёлых наручников.

И даже коснулась его губами. И всё никак не могла поверить самой себе, поверить, что всё происходит наяву. От острых этих мыслей и чувств буквально перехватывало дыхание. А в голове всё билось, твердилось: «Святой Великомученик Георгий, моли Бога о нас… Моли Бога о нас».

А за моей спиной в гулком пространстве храма, где по стенам не было видно привычных икон, приглушённо гомонили паломники. Удручённо осматривались, угрюмо шептались в недоумении. Собираясь с духом, зажигали купленные свечи.

А потом всей группой (кроме сторожихи-арабки и экскурсовода) мы потянулись влево с горящими огоньками в руках. Друг за другом тихо спускались по ступенькам, ведущим в полуподвал, в часовенку – полукруглою, тесную, лежащую ниже уровня пола. Там посередине, как тумба, стояла белая метровая рака. Как сказали – с мощами святого. Сверху на ней наклонно лежала икона, тоже беломраморная, с бортиками по периметру. А по центру – потемневший выпуклый выразительный лик великомученика. Он как бы смотрел на нас. Не верилось: «Неужели же здесь, совсем рядом, его святые мощи?»

После общего пения молебна (порой нескладно и невпопад, но старательно) я с трепетом приложилась к иконе с краю и ощутила чудное благоуханье. Всё лицо святого блестело, оно было в мире, как в масле… Поражённая, я поняла: каменная икона мироточила (давно известно мироточение от ликов святых с икон бумажных и деревянных и фресок настенных, а тут мироточит камень). И тогда я бережно собрала ваткой по краям это святое миро. И спрятала в аптечный пузырёк тёмного стекла, взятый из дома.

Уходить из часовни Георгия, от святой его раки никто не спешил. И мы пропели ещё молитву «Отче наш», а также торжественное величание: «Величаем тя, страстотерпче святый великомучениче и победо-носче Георгие, и чтим честная страдания твоя, яже за Христа претерпел еси». Пели уже чище, слаженней. Благодатные звуки молитв, восходя к круглому куполу, заполняли часовню и как бы обнимали, воедино скрепляли нас вокруг Победоносца. А при трепещущем свете горящих свечей выпуклый лик Георгия на мгновение показался мне ожившим. Подвижным, живым. Да, он был с нами, он слушал нас, он укреплял наши души…

Святое это миро от Победоносца я привезла домой в Москву. В России имя Георгий извечно очень чтимо, любимо, хранимо (это и Егор, и Егорий, и Юрий). Он символ нашей страны, наших побед. Он вышит золотом на знамени Родины.

А вскоре из Московского Патриархата, где знали о возвращении первой группы паломников, ко мне приехал зав. Отделом по чудесам Павел Флоренский. Тёзка и внук великого богослова и священника Флоренского. Да не один, а с коллегой-историком А. Московским, сотрудником того же отдела. Они записали мой подробный рассказ о чудесах, явленных нам на Святой земле. А в конце встречи я с волнением вручила им бесценный дар – миро от Святого Георгия Победоносца.

«Святой Великомученик и Победоносец Георгий, моли Бога о нас».

Ночь тиха над Палестиной

Эссе

Судьба сделала мне дорогой подарок: я трижды посетила Святую землю. И описала это в своей прозе. Однако до сих пор всплывают в памяти какие-то ранее забытые детали, штрихи, нюансы. И порой такие бесценные, такие яркие, что их никак нельзя потерять. Например, о первом моём паломничестве в Палестину в группе православных христиан. Из России в 1991 году на пароходике «Одесса-Сан» из Одессы через Чёрное и Средиземное моря до Хайфы. И далее по святым местам, где только ступала нога Спасителя.

Одна из моих любимых и духовных песен – «Ночь тиха над Палестиной», посвящённая Рождеству Христову. Очень мелодичная, даже романтичная, которую я любила, играла на фортепиано и пела издавна. И с подругами-мирянками, и с монахинями, приходившими в гости в наш дом. А последние годы, когда ко мне приезжала из Эстонии, из Пюхтицы, регент женского Успенского монастыря мать Иннокентия, эта песня стала нашим гимном. Ведь мать Иннокентия была до пострига Наташей Давыдовой, выпускницей Московской консерватории по классу фортепиано, участвовавшей даже в концертах. И вот она в чёрном монашеском облачении и апостольнике сидит в гостиной за моим «Циммерманом», её небольшие белые пальчики скользят по клавишам, и мы дуэтом негромко поём наш гимн:

Мы пели эти слова тихо, проникновенно, трепетно. Как будто сами стояли в этом поле близь Вифлеемской пещеры, где родился Святой Младенец. И для меня эта песня была как гимн Рождеству Христову. Мы пели её и в Пюхтицком женском монастыре за январским застольем, посвящённом Рождеству Иисуса (где я почётным гостем сидела рядом с игуменьей Варварой, первой игуменьей монастыря), при свечах, озарявших многочисленные иконы и стены трапезной. И такая благодать разливалась в наших сердцах и вокруг нас, что трудно выразить словами. А в ночи над обителью, над куполами Успенского храма во тьме небес словно сияла над всеми нами и над миром вокруг звезда Вифлеема.

Палестинский Вифлеем – городок совсем маленький. И тем более мала пещерка невдалеке от него. Та, где появился Спаситель мира. Однако ныне над этой пещеркой построили храм, войти в который можно лишь склонив голову. И такое устройство входа неслучайно. Низко опущенная каменная плита (чуть ниже человеческого роста) мешала конным всадникам-завоевателям, как прежде, врываться в храм. И мы почти впервые за столетие как первая группа паломников из Советского Союза, наклонясь, заходили внутрь храма. Внутри храм казался высоким, просторным, с двумя рядами колонн. В одной из которых, где некогда жили «святые пчёлы», виднелись в камне пять отверстий для пальцев. Минуя помещение храма под пение Рождественских молитв, мы подошли к спуску в Святая Святых – в пещеру Рождества Христова. А у меня в мыслях всё звучала любимая песенка о том, как некогда здесь, в поле, пастушки узнали от Ангелов о Его появлении на белый свет. Неужели же это именно здесь то самое поле, где у ночного костра явилось откровение испуганным пастухам?

Трудно описать мои чувства в этот судьбоносный момент. В пещере было полутемно, только огонь горящих лампад освещал низкий потолок, стены и всех нас, паломников, которые заполнили почти половину её пространства. Справа в стене была ниша с мраморным полом. А в полу, посередине, – серебряная звезда со многими лучами. Вот оно, несказанное место рождения Божественного Младенца. Мы по очереди на коленях, не чуя себя, на мгновение касались губами этой звезды. А у стены напротив были видны деревянные ясли (кормушка для овечек), и там на сене лежал Младенец в пелёнах. Но для нас, паломников XX века, первозданна и трепетна была, конечно, эта звезда. А меня всё не покидала мелодия Рождественской песни:

Я стояла тут же, рядом, в загоне для овец, пытаясь осмыслить происходящее. И очень захотелось взять себе хоть крупицу на память из этого святого места. Стоя у стены, я плечом, краем локтя, а потом и ладонью почувствовала твёрдость стены, но это был не пещерный камень, а что-то гладкое, похожее на фанеру. И я, поразмыслив, наконец догадалась, что это была твёрдая бычья кожа. Что служители пещеры, зная желание паломников унести хоть крупицу святого Вифлеемского камня, оградили изнутри стены пещеры воловьими шкурами, чтобы сохранить их подлинность. Завесили стены шкурами, как чехлом, даже с круглыми отверстиями для «дыхания». Но, просунув пальцы в эту круглую прорезь, я нащупала шершавую подлинность древней стены.

Всё это было совершенно невероятно, до замирания в груди.

И этот всеобъятный гимн в моей душе всё продолжает и продолжает звучать.

Только свети, свети

Дневниковая проза

Иногда меня спрашивают, как я даю названия своим книгам, своим рассказам… Да всегда по-разному. Как порой родители заранее ищут имя своему ещё не родившемуся ребёнку. Гадают, кто появится: девочка или мальчик? И вообще, имя зависит от многого. Где это произойдёт, когда? В какой стране, в каком краю? И даже в каком окружении – каком сословии, семье?.. Вот так и у меня – по-разному с каждой книгой. Порой сложно… Конечно, это удача, когда текст ещё не окончен, а ты уже обрадованно произносишь название. «Вот оно… Удачное вроде». И только оно, и не иначе.

А бывает и по-другому. Порой уже надо рукопись в типографию отправлять, в печать, а ты всё перебираешь варианты названия – это? Не это? Ведь говорится же в пословице, как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Помню, название одной книги – «Разговор о будущем» – родилось очень поздно, от иллюстрации, которую я поставила на обложку. Это картина моего мужа-художника Юрия Ракши. (Полотно давно принадлежит Третьяковке и висит в её зале.) А вот другое название – «Далеко ли до Чукотки?» – родилось в самолёте, когда я летела в командировку от журнала в Анадырь на попутном местном грузовом самолёте (по следам одного письма из зоны от возмущённого зэка). И хотя сюжет будущей повести был совсем не об этом, название «Далеко ли до Чукотки?» родилось по ходу и прямо прилипло. (Мне пришлось в полёте принимать у случайной попутчицы роды. Помню, родилась девочка. Так что в будущем в её паспорте «Место рождения ребёнка» можно определить как «В небе» или «В полёте»…)

Кстати, ещё пару слов о рождении названия, это для авторов. Мой маленький мастер-класс. Можно, конечно, дать просто имя: «Галя», «Валя», даже «Евгений Онегин», но только в том случае, если за этим именем, как, например, «Евгений Онегин», широко раскрывается образ и героя, и даже целой огромной эпохи. А если просто имя, то это убого, неинтересно. В крайнем случае можно добавить профессию. К примеру, «Чабанка Дуся». Какая Дуся? А та, которая, оказывается, занимается овцами, то есть чабан, чабанка. Или чеховский «Хамелеон», то есть показывает качественное многообразие характера героя-оборотня. Но, на мой взгляд, для читателя гораздо интересней почувствовать в названии какую-то тайну, интригу. Например, «Окно с видом на океан», то есть предполагается окно, в которое кто-то смотрит и что-то видит за этим окном. Как будто проходит незримая черта, линия, и по обе её стороны есть вопрошающий и отвечающий, есть посыл и приём. И всё это плотно – лишь в трёх словах. Или вот название «А какой сегодня день?». По одну сторону вопрос, по другую – ответ. А между ними четыре слова. Или «Далеко ли до Чукотки?» – то же самое. Так что в названии желателен намёк и на сюжет, и на героя, и на главную мысль. И нельзя забывать Читателя. А главное – его руку, которая должна потянуться к твоей книге на прилавке магазина или библиотеки. Воистину, повторюсь, как корабль назовёшь, так он и поплывёт.

А названия моих книг уже XXI века я тоже именовала по-разному. Что ни имя – новелла. «Прощай, молодость», «Золотые опилки», «Звёздный бульвар», «Монолог без конца», «Путь к горизонту». А недавно двум ранним рассказам, которые мне захотелось «перетащить» из старых десятилетий в новые (конечно, улучшив их), пришлось давать и новые имена… Ну, а сегодня? А сегодня… Книга только ещё на подступах, а я ей уже нашла имя. И с радостью мысленно обкатываю его, повторяю, поскольку нравится. Вот оно. «ТОЛЬКО СВЕТИ, СВЕТИ». (Это тоже будет моя короткая «Дневниковая проза» – мемуары, эссе, очерки, порой герои, ещё живущие.)

Я даже мысленно вижу, как эти три слова будут стоять на обложке в три ступеньки. И, как всегда, будут на фоне очередной Юриной картины… А родилось это название дома, в ночной темноте, когда автору не спалось. Последний год я вообще плохо сплю. Глотаю таблетки – не помогает. Оно и понятно, конечно. За окном в городе, в стране, в мире – идёт война. На днях над нашим чудо-Кремлём взорвался беспилотник, посланный бандеровцами-диверсантами. Прямо над Сенатским дворцом. Над его круглым куполом, возле трехцветного стяга моей Родины. А ведь сколько раз я под этим куполом в Георгиевском зале дворца сидела когда-то как делегат Съезда писателей. И вот дожила до такого ужаса. А где-то на юге России, у берегов Азовского моря, несмотря на весну и пение птиц, ревут танки, гремят пушки, рвутся снаряды. И льётся кровь в полях, блиндажах и окопах. И наши бойцы, герои-защитники, наши мальчики, хрипя, истекая кровью, умирают и умирают. Прямо сейчас. Буквально сию минуту…

И я почему-то вдруг вспомнила армейскую прозу Юрия Визбора. (Скорее писателя, чем актёра.) Хорошая у него получилась эта «военная» повесть мирных лет. Об армии, о службе нашего воинства. Глубокая, ёмкая. Словно присяга на верность Отечеству…

Вообще Юра Визбор удивительный был человек, особенный. Как не от мира сего. Мы с ним были просто приятели. Одновременно трудились в моём родном Останкине на телевидении. Я – в сценарном отделе «Экрана», он – в музыкальной редакции. Но на одном этаже. И даже двери по коридору были соседние. Поневоле друг с другом столкнёшься. Порой в перерывах вместе обедали в нашем полуподвальном просторном кафе телецентра. Он был полноватый и лысоватый. Круглая голова, круглые щеки, круглые плечи. Уже знаменитый и опытный. Переживший массу историй, много Любовей и прочих страстей. Имел дочь. Побывал мужем актрисы Жени Ураловой – умной красавицы. И у режиссёра Ларисы Шепитько снялся в кинофильме «Ты и я». И позднее даже сыграл роль фашиста Бормана. Великая роль. Но при всём этом всегда оставался самим собой, узнаваемым. Словно большим ребёнком, но в теле мужика. Крайне простым и естественным. И будто из другой жизни. Даже обедая на ТВ в модерновом нашем гулком кафе, он ел как-то по-детски жадно. Со смаком прихлёбывал ложкой горячий суп или, фыркая, отпивал из чашечки кофе. Громко, с присвистом, без стеснения, не оглядываясь ни на кого. Словно усталый турист-альпинист что-то ест у костра из горячего котелка. Сбросил рюкзак, воткнул рядом лыжи в сугроб и всласть что-то хлебает себе. А уж потом, не спеша взяв в руки гитару, дарит песни свои друзьям-соседям-соратникам. И отсветы живого огня пляшут по круглым его щекам. Интересно, какие бы песни он, искренний патриот России, писал в наше тяжкое судьбоносное время?..

Он часто опаздывал на работу. От лифта, по-ребячьи пыхтя, без оглядки бежал по коридору в свой музыкальный отдел. Порой подводил деловых людей. Но всегда умел каяться, извиняться. И в редакции ему всё прощали, особенно женщины. Они любили его уважительно и отстранённо – всё-таки сам Визбор. И бессмертная музыка песен его (порой случайных, походных, но всё же глубоко чувственных) всегда, как нимб, витала над круглой его головой. «Ты у меня одна, ⁄ Словно в ночи луна, ⁄ Словно в году весна, ⁄ Словно в степи сосна. ⁄ Нету другой такой ⁄ Ни за какой рекой, ⁄ Ни за туманами, ⁄ Дальними странами…»