Роман с подонком

- На ком? - хихикаю я.

- На Петровне. Одна мыкается после смерти Григория. А женщина хорошая. Ещё не старая. Шестьдесят лет всего.

- Ну, если женишься на Петровне, поеду! - обещаю ему.

Петровна хорошая. Мы у неё молоко берём, сколько себя помню.

Петровна живёт внизу, сразу за нашим маленьким пшеничным полем.

Река по осени мельчает. И мини трактор проезжает сюда. Пока поле сеется и есть скот, деревня живёт.

Уезжать страшно... Но когда-нибудь придётся.

Проходим мимо дома Петровны. Он у неё развалился совсем, как хозяин умер. Дед у стены подпорки поставил. У нас самый хороший дом, самый крепкий. Вот и пусть бы переезжала к деду. А я тогда... поеду.

- Ну, иди, сватайся! - подзуживаю его. - А то может, придумал? Чтобы меня сплавить?

- А вот и пойду.

Неожиданно заходит в калитку.

- Иди-иди... - улыбаюсь удивленно.

- А ты уши не развешивай. Ступай до дому.

- Давай рюкзак, - тяну руку через забор, чтобы забрать.

Подхожу к дому, еще за частоколом замечая, что дверь открыта. Ян! Ну налетят же комары... - ругаю его про себя. Влажно, да и вечереет.

Захожу во двор, чувствуя, что пахнет дымком.

- Ян?

Тишина.

- Ян!!

Сердце тревожно сжимается в груди. С грохотом срывается в галоп.

- Ян? - забегаю по лестнице в дом.

Нет его. И в доме не топлено. Откуда дым?

- Ян, ты где?

Интуитивно бегу в баню. Открываю дверь...

И застываю, в шоке обводя взглядом небольшую нашу баньку.

Хочется выругаться самыми грубыми словами. Но я не умею.

Потому что он пытался затопить печь с закрытой вьюшкой! Ещё и улегся!

А от угарного быстро засыпают!

Это хорошо, что потухла! Но надышался, да?!

Подпираю быстро дверь , чтобы пружина не закрыла её.

Падаю на колени рядом с Яном, шлепаю по лицу.

Божечки, только бы живой!

- Ян! Ян...

От страха прижигаю ему как следует по щеке.

Мыча, пытается отмахнуться от моей руки.

- Вставай! - трясу его.

Помню только, что будить надо, не давать засыпать и на воздух.

- Встал! - рявкаю на него, пытаясь, усадить.

Присаживается, пряча лицо в ладонях, как пьяный.

- Голова... - шепчет.

Полотенце слетает с бёдер.

Он ещё и голый! Мамочка...

Заставляю себя не разглядывать его. Хотя словно яркое фото, в голове откладывается вид его пресса, вертикальных рельефных мышц, уводящих взгляд вниз. От этого вида мурашки…

- Ян... ну давай! Выходи отсюда! - перекидывая его руку себе через плечо, кое-как поднимаю на ноги.

Усаживаю на ступеньку из бани.

И в панике дергаюсь то к дому, то обратно к нему, не зная чем помочь.

Присаживаясь перед ним, поднимаю его лицо, заглядывая в глаза. Взгляд мутный.

- Дыши! Глубоко! Вот так! - вдыхаю показательно носом.

- Чо за херня? - мямлит он, зажмуриваясь.

- Ты в бане угорел!

- Дыши, давай!

- Ой... - отмахивается вяло.

- Ты умереть можешь! У тебя кислородное голодание!

- А?..

- Кто тебе разрешил печь разжигать?! Дурак! - испуганно ругаю его. - Ты как обезьяна с гранатой! Сам для себя опасен!

- Ааа... плохо как...

Вытаскиваю из предбанника стопку одеял.

Укладываю его на одно, стеганное, вторым накрываю.

- Дыши, сказала!

Глаза не открывает.

Садясь в изголовье, тереблю его, не давая спать.

- Не смей засыпать. Нельзя! Дыши!

- Аглая... - морщится. - Отстань... башка боли-и-ит...

- Ян... ну, пожалуйста...

- Это что за непотребство?! - слышу возмущенный голос деда.

- Дед! Он в бане угорел! Что делать?

- От, дурень... Кофий беги, вари. Наш фельдшер говорил, кофием сладким отпаивать.

- Он засыпает.

- Я ему щас засну... - ругается дед.

Срывает чистое полотенце с верёвки.

Убегаю в дом варить кофе, как велел дед. Осталось то совсем мало, пару ложек.

С беспокойством периодически выбегаю, посмотреть, что там происходит.

Дед ругает Яна на чем свет стоит.

- Неуч бестолковый... пошто ты суешься, куда не знаешь?

Шмякает ему на лицо мокрое полотенце.

- Как ты выживаешь там, в своём городе, коли в деревне убился, стоило на полдня оставить??

- Дед... тихо... - тянет с лица полотенце вниз Ян. - Не ори...

- По жопе тебе крапивою за пакости!

- Да чо я сделал-то?! - начинает оживать Ян.

Бегу к нему с кофе и подушкой.

Сажусь на колени, прислоняю сначала к себе подушку, потом Яна спиной. Прижав мокрое полотенце к его груди, дую на кофе, чтобы не обжегся.

На улице уже сумрачно. И сейчас быстро стемнеет. Да и дождь собирается.

- Дед... Надо на крыльце ему постелить. Под крышей. Чтобы кислородом дышал.

- Сейчас, - кряхтит дед. - Матрас вынесу.

Чувствую, как Ян прижимает сверху мою руку своей. Гладит пальцы. Перекладывает мою руку на лоб.

- Как ты?

- Тошнит...

А ещё его знобит. И я откладываю в сторону мокрое полотенце. Кутаю его в одеяло. Передаю ему кофе.

- Ты на деда не обижайся. Он не со зла ругается. Страшно просто...

- Пф... разве это ругается? - со стоном усмехается. - У меня дед так молчать умеет, что ни с какой бранью не сравнить.

Перебираюсь с ним на крыльцо. Сижу рядышком на одеяле. Слушаю дождь. Периодически ношу ему чай.

Не даю засыпать.

- Хочешь, я тебе почитаю? - включаю телефон.

- Давай... - отыскивает в темноте мою руку.

Открываю на том месте, на котором остановилась.

- " Хорошенькое личико всегда возбуждает симпатию мужчин — этих неисправимых вертопрахов. Женщина может обладать умом и целомудрием Минервы, но мы не обратим на нее внимания, если она некрасива. Каких безумств мы не совершаем ради пары блестящих глазок! Какая глупость, произнесенная алыми губками и нежным голоском, не покажется нам приятной! И вот дамы, с присущим им чувством справедливости, решают: раз женщина красива — значит, глупа..."*

- Это точно не про тебя...

- Не надо льстить, - выдергиваю пальцы. - Я знаю, что... не слишком умна. И слишком доверчива. Но это временно...

- Да... доверчивость скоро испарится. Увы. Хотя, это очень очаровательно.

Перехватываю его руку, снова ползущую по одеяло в сторону моей. Водружаю её обратно ему на грудь.

Хотя, от темноты и близости наших тел, едва ли могу читать вслух. Дыхания не хватает.

Ян присаживается. Перехватывая меня за шею, разворачивает лицо к своему. Касаемся носами...

Меня изнутри словно заливает густой патокой. И веки смыкаются. В его дыхании чувствуется кофе...

Я безвольно позволяю прикасаться к себе. Это все словно не наяву.

- Ты... когда сказала, "умереть можешь"... я знаешь о чем подумал?

- О чем?.. - выдыхаю, сглатывая пульсирующий ком в горле.

- Даже поцеловать не успел...

Мягкое касание губами...

А-а-ай!

Задохнувшись от реакции тела, подлетаю на ноги.

- Аглая...

- Мне кажется, тебе уже можно спать... - бормочу шокированно. - Ты уже... отдышался.

Недовольно цокая, падает на спину.

- Спокойной ночи!

Убегаю в дом.

И полночи на автомате прикасаюсь к своим губам, вспоминая головокружительные ощущения.

У нас... роман?

* - Уильям Теккерей. “Ярмарка тщеславия”