Бродский, Басманова, третий

– А ведь я всего-то и натворила, что картошку пережарила, – улыбнулась Марина, чувствуя, что накатывает слабость. – Но тут явились вы и разверзлись бездны. Яков, да вы чудовище.

– И Иосифу, кстати, тоже молчок. Он как-то тает от нее, от Динки-то, но хорошо, по-дружески так. Еще вызовет меня на дуэль, – и весело вдруг вскричал. – А у нас и славной пары дуэльных пистолетов не найдется!

– Я найду вам эту пару, поверьте, – сказала Марина. – И на выстрелах буду болеть за Иосифа, не сомневайтесь!

– Поговорили о еде – и захотелось есть. Составите компанию?

Джейкоб стервятником кинулся к холодильнику, с каким-то неприличным веселием принялся накладывать на тарелку котлеты, холодные, склизкие – «а вот и Динкино послание со скал!» Его оживление было неожиданным, неприятным: ведь только что человек объявил о предстоящем расставании с Киселевой. И не то чтобы она близка, но было больно. Отказавшись от предложения разделить стол – была голодна, но есть в эту минуту решительно не могла, тем более с ним – Марина вернулась на второй этаж. Поднималась, все думая о его словах, о морских скалах и корабле. Неужели Яков не шутит? Неужели она несет Иосифу гибель? Как только ему такое в голову могло прийти?

5.

Хлопнула бутылка шампанского. Влага разбежалась по хрустальным бокалам – в старом серванте их, неразбитых, нашлось четыре. О прошлом сервиза на двенадцать некогда персон хорошо был осведомлен Яков: «один из них я расколотил самолично». Оставшиеся бокалы, по его словам, были «сосланы на дачу, как декабристы на заклание», по этой причине «их тоже можно бить, списаны Бергами практически в утиль». Но тут же добавил: «Это была шутка, если кто не понял. Хозяйка нам головы оторвет, если угробим и эти».

А ведь их тоже было четверо, встречающих Новый 1963 год. В этом совпадении – четверо на даче и столько же звонких предметов в серванте – Дина, блюстительница примет, сразу же углядела добрый знак.

Исполнить бой новогодних курантов было доверено старому дачному приемнику. Совсем некстати Иосиф принялся искать в радиоприборе «голоса», на него шикнули: «Ося, не сейчас». Бродский послушно выловил советскую волну – тут-то и грянул бой кремлевских курантов. По традиции, под их переливы всем было должно встать. Чокаясь, смотрели не на бокалы, а друг другу в глаза – важный пункт новогоднего обряда. И Марина взглянула тогда на Иосифа – но быстро, тревожно, сразу же отвела взгляд.

Отвела, потому что вспомнился вдруг Стерлигов. Обожгло воспоминанием о глупой и мечтательной беспомощности, в которой пребывала год назад. Не могла смотреть на Осю сейчас – будто в глазах он разглядел бы то прошлое, стыдное новогоднее утро.

Бокалы осушили стоя же. Где-то вдали за окном празднично вскрикнула и рассмеялась женщина. Иосиф с некоторой церемонностью – будто был в пиджаке, но нет, лишь в накрахмаленной рубашке – дотянулся до нее, шепотом спросил:

– Что это было? Ты вся изменилась.

Двенадцать месяцев прошло, всего-то двенадцать. Снова взглянула на него, и снова мельком.

– Нет-нет, ничего!

Отвечала уклончиво, смотря куда-то вдаль, стараясь оживить уста праздничной улыбкой. Но в памяти все кружил и кружил, в ярких красках, Новый год – тот, прошлый, дикий… И насколько все же проще сейчас! Но ведь год прошел. Целый год.

– Ну, с Новым годом! – прокричал охмелевший Яша. – Ура, товарищи!

– С новым счастьем! – слабым эхом откликнулась и Марина.

И казалось, со счастьем все-то теперь будет просто. Ближе к последним дням декабря Басманова решилась окончательно – их свадьбе с Бродским быть. На вердикт, в какой-то мере, повлиял разговор с Яковом – она не разрушительница судеб, нет. Она докажет! Как и когда раскрыться Бродскому? Думать почти и не пришлось – снизошло, почти озарило: конечно же, в Новый год! Почему? Во-первых, это красиво – годовщина знакомства. Самое время огласить ответ, которого тот так давно добивался…

Секрет поведала только Динке – не собиралась кому-либо говорить, а тем более Киселевой, но уж так получилось. Марина долго крутила в голове, как рассказать дачной подружке о тяжелом разговоре с Виньковецким. Но лишь увидела ее распахнутые, искрящиеся ожиданием глаза, как все решилось само собой – Яша, конечно же, ее любит. «Любит?!» Динка надеялась на эти слова, и все же растерялась от категоричности вывода. Марина напирала: да, любит. Он и жениться готов, но ты ведь знаешь этих мужчин – тянут до последнего. Сыро, фальшиво, глупо – говорила и говорила что-то еще. И вот в потоке тех лживых слов и проскочила, прозвучала по-настоящему правдивая фраза: я ведь Осю тоже люблю. Весной поженимся…

– Поженитесь?! Ты ему сказала?

– Еще нет. – И, помолчав: – Знаешь, вот в Новый год и скажу…

Ее спонтанная, отчаянная ложь сыграла неожиданно – отношения Дины и Яши, нервные, балансирующие на грани разрыва, вдруг наладились. И кажется, Марина начинала понимать, почему: уверовав в ее ложь, Динка расслабилась. Перестала изводить Яшу подозрениями в нелюбви. Пропала свойственная ей в последнее время манера балансировать на грани истерики, вернулось легкое волшебство маленькой, яркой, оптимистичной блондинки. А следом – залюбовался ею и Яков. Однажды Марина увидела их из окна: стояли в зимнем саду под деревом, руки сплетены – и взгляды тоже. Они впервые, кажется, стали походить на влюбленную пару.

Но изменилось и что-то еще, в последние дни перед Новым годом: почувствовала это явственно. Иосиф ходил по-особенному оживленный, посматривал на нее загадочно. Списала это на предстоящее празднество и почти успокоилась. Но вот сейчас, когда сели к закускам, заметила вдруг, как Динка с Осей заговорщицки переглянулись. После Киселева выразительно взглянула на Марину: мол, чего тянешь, решайся! Басманова растерянно перевела взор на Яшу – тот смущенно ковырялся в винегрете.

Тут-то и пронзила мысль: Ося все знает! Динка – проболталась!

И это было катастрофой. Нет ничего хуже человеческих упований: когда вынуждена делать, что от тебя ждут. Новый год начался с темной ночи, и в ней от нее должны были изойти слова – долгожданные, важные, определяющие жизнь на годы вперед. Ося, он ведь весь теперь в предвкушении, сидит по левую руку, излучая галантность. Предупредителен, нежен, уверен, что его чаяния не будут обмануты.

Паникуя, Марина налегала на еду. И что уж там – и на спиртное тоже. Иосиф же почти и не пил в смиренном ожидании судьбоносной минуты. Постепенно смятение проходило, уступая место веселой злости. Это было мерзко, мерзко – вот они собрались, затаились в ожидании момента, когда вступит на сцену. Как новогодний заяц, прямо под луч прожектора – и затянет песенку, что ей должно исполнить. Нет, не должна! Этого не будет. Не будет! Не сейчас.

Осушив четвертый бокал – без очереди, не дожидаясь возгласов Яши-тамады – потянулась к мерзкой, так ненавидимой ею водке. Недрогнувшей рукой наполнила стопку до краев – Ося следил с тревогой:

– Кажется, ты собиралась о чем-то объявить?

Смотрела на него хмельно, сомнений не оставалось – сюрприза, о коем затаенно мечталось несколько месяцев, не получится. И в этом своем напоре он точно был неправ – не стоило, ох не стоило вытягивать из нее клещами. Это просто грубо, Иосиф. Спиртное взыграло, ответила с вызовом:

– Ты о чем?

Опрокинув порцию жгучего напитка, скривилась. Кисейная нежность, с которой вошел в вечер Иосиф, и которая в итоге обернулась для него растерянностью, вызывали лишь ярость.

– Может и хотела. Уже не помню. Такое бывает, Ося…

Жадно накинулась на еду. И пусть тарелка ее злобы полна была, кажется, доверху, но накидала себе еще порцию салатов. Поглощала пищу, презрительно посматривая в сторону Яши; подчеркнуто игнорировала предательницу Киселеву. Понимала, как это могло произойти: ликующая, расслабленная, празднующая час любви Динка проболталась Якову. А тот не сдержался и поведал Иосифу: но ведь друзья.

Хмель еще шумел в голове, злость не проходила. Бродский раздраженно вскакивал, уходил, но после подсаживался вновь, примирительно заглядывал в глаза – игнорировала его взгляд. Не в силах вытерпеть стену отчуждения, он снова удалялся в комнаты. Не смотрела на него, нет. Понимала впрочем, что перегнула палку: надо как-то мириться. Никто и никаких важных слов от нее в эту ночь не услышит, но было бы славно вернуть ее к мирному, а может и к праздничному началу. Виньковецкие пытались войти к ней в беседу, отвечала односложно, но отвечала – и даже Динке. И все же вокруг нее словно бы образовалось пустое пространство. А после возникло ощущение, что будто бы один за другим стали отключаться прожектора, которыми освещена была та сцена.

Мрачно взошел на второй этаж и окончательно пропал Ося. Следом испарился Яша – но робко подсела Диана. Выловила ее взгляд, все было понятно и без слов:

– Я дура, да?

Марина молчала. Диана начала всхлипывать:

– Прости меня, прости! Знаю, ты хотела как-то обставить, удивить его… А я все испортила! Только сейчас и поняла, что натворила!

Марина смотрела на нее, постепенно смягчаясь – ведь и сама виновата. Ведь никакие они не подруги. Зачем доверилась?

Мстительно проговорила:

– Пойми, был порыв, момент, я впервые была готова. Но сейчас ничего уже ему не скажу. И даже не знаю, скажу ли когда еще…

Динка заревела еще горше.

6.

Остаток зимнего празднества прошел тревожно, тускло, влет. И можно было расходиться, но после шатаний по закоулкам дачи (порой это выглядело смешно – Марина входила в комнату, Иосиф вылетал из нее пулей) все снова собрались в гостиной. Будто главного в ту ночь не свершилось – и оставалась надежда, что это произойдет.

Примечания