ОДИНЖ. Книга I. Пособие по выживанию для Бессмертных…

Неловкое движение и он задевает ногой парапет. Машет руками, цепляясь за холодный воздух, едва не вываливаясь с крыши.

Рука выстреливает вперед, пытаясь удержать, – глупый инстинктивный жест: слишком далеко. Все равно тянусь, будто могу преодолеть разделяющие нас метры. Но даже если бы не они, мне никогда не преодолеть пропасть правил, которые вступают сейчас в силу. Ведь помимо законов физических, есть множество других, о коих неустанно твердит наставник. Я – не спасательный круг, даже не человек… Я лишь придаток… цепной пес системы. И сейчас поводок звенит, будто перетянутая струна, удавкой стягиваясь на худой шее. Даже сделать шаг ему навстречу не могу, пока другой конец не отпустит Исра. Или пока я не увижу эти долбаные крылья!!

– Но-но-но, лошадка, – осаживает мой порыв наставник. – Не так быстро. Или ты забыл очередность?

– Отпусти… – полузадушено шепчу, привстав на цыпочки.

Легкий пасс рукой наставника и меня отбрасывает назад, впечатав спиной в холодную стену трубы.

Мальчишка на краю с трудом ловит потерянное равновесие, приседает на дрожащих ногах. Сведенные судорогой пальцы вцепились в ограждение, удерживая тело под яростными порывами. Очки слетели, выпученные глаза слепо таращатся навстречу ветру, ледяные потоки плетьми стегают согнутую фигуру.

– Отпусти… Ты же видишь, он не вывезет сам! – Пытаюсь перекричать ветер.

– Увы, – горестно всплескивает руками наставник. – Видимо я где-то допустил промашку, – это и правда, не наш клиент. Ты прав, я ошибся. Пошли.

Карлик резко разворачивается с явным намерением уйти, – перевожу изумленный взгляд на съежившуюся на краю фигуру и обратно.

– А как же… – Замолкаю, не найдя ничего лучше, как ткнуть в сторону парапета. На мой вопросительный взгляд, Исра молча пожимает плечами, переводит взгляд на пацана.

– Метки нет. Клиент не наш. Ложный вызов! – Разводит он руками. – Можно расходиться по домам и баиньки.

– А что будет с ним?! – Неопределенное пожимание плечами, – ему все равно. Он уже преодолел половину пути до люка, когда его догнал мой крик.

– Почему Часы продолжают идти?! Ответь мне – Исра!!!

Еще три шага, казалось он так и уйдет, не удостоив ответом. Но перед люком все-таки обернулся, черные провалы впились в лицо, на этот раз сил отвести взгляд не нашлось.

– Через четыре, максимум пять минут, – он упадет с крыши. Но это будет не более чем несчастный случай. Так что нас это не касается, – можем спокойно уходить.

– Мы обязаны предотвращать смертные случаи. – Губы совсем замерзли и едва слушались, он скорее угадал содержание по интонации, нежели услышал.

– Если это умышленно, – строго погрозил мне крючковатый палец, – а здесь никакого изначального умысла нет. Просто парню не повезло, – кто-то в системе попутал службы и вместо ангела-хранителя вызвал нас. А мы подобными вещами не занимаемся.

Последняя фраза потонула в широком зевке, на мгновение мелькнул частокол кривых клыков, красным огоньком стрельнул раздвоенный язык.

– Можешь подать официальную жалобу и переслать дело в нужную инстанцию. Там его рассмотрят… – Очередной зевок. – И в самое ближайшее время… не позже конца рабочей недели, – все исправят. А сегодня понедельник, – день тяжелый. Так что пошли спать.

Я несколько раз открывал и закрывал рот, силясь найти нужные слова. Наконец, челюсти сомкнулись с лязгом, замерзшие пальцы яростно взъерошили короткие рыжие волосы на голове, во все стороны полетели мелкие льдинки.

– Исра, только честно, зачем мы здесь. – Вскидываю на него глаза, на прямой ответ сложно было рассчитывать, но я упорно буравил темные провалы, пытаясь разглядеть в них хоть каплю совести.

– Ошибка, – меланхолично ответил он, – я же говорил.

За спиной раздался противный скрежет. Стараясь не выпускать из поля зрения наставника, бросаю короткий взгляд через плечо. Три стержня секции парапета лопнули у основания, оставшиеся четыре, едва удерживали висящего подростка. Глаза зажмурены, губы дрожат, сведенные судорогой пальцы впились в ржавый прут, побелевшие костяшки вот-вот прорвут кожу. Еще пара минут и все. А после, – дворник в пьяном угаре или припозднившийся гуляка, наткнутся на неразлучную парочку: его и этот парапет, который не в силах отпустить.

Поводок душил, тянул к люку. Окажись я здесь случайно и мог бы попытаться спасти подростка, как самый обычный человек. Но меня привел наставник, а значит, с момента появления на крыше, и до прихода объекта мы уже были под действием правил. Если это не наш случай, почему до сих пор действует ограничение? Если судьба предопределена, – даже мое вмешательство не могло бы его спасти ни при каких условиях. Если это судьба… А не внешнее влияние… не эмоциональное состояние, что приводит человека на грань жизни и смерти, когда вмешиваемся мы, пытаясь сохранить равновесие. Избежать сошествия в Ад с формулировкой «без суда и следствия». Дать еще один шанс, – доказать приверженность к той или иной фракции реальными делами и поступками, а не сиюминутным порывом. Такая маленькая, но такая огромная лазейка в библейских трактовках, что не будь нашей конторы и рай бы пустовал.

Так почему поводок душит, не давая сделать и шаг. Почему наставник упорно пытается увести меня с крыши, на которую сам и вызвал. Зачем было нужно, чтобы я увидел объект, а потом… Думай. Думай!.. ДУМАЙ!! Значит, зацепка есть, или есть способ, как ему помочь в рамках наших полномочий. Так почему же эта скотина всячески пытается скрыть его от меня. Какой ему интерес в чужой смерти. Ведь мы всегда должны добиваться спасения объекта. Даже зная его неприязнь ко мне… Усложнить задачу, это в его стиле. Но не дать даже попытаться помочь, – такого еще ни разу не было. Мы всегда до последнего…

«Не всегда, а, как правило» – слова наставника всплыли, как гром среди ясного неба. Соврать напрямую он не мог, если это касается текущего задания, но умолчать или исказить смысл… Темные провалы буравили лицо. Он ждал. Ждал, и так же, как и я, слышал нарастающий грохот Часов, отсчитывающих оставшиеся минуты. На последних ударах в бой за душу человека должен вступить я, но не смогу. Или все-таки мне не дают это сделать?

Бросаю бессильный взгляд на край крыши, – не знаю парень, где ты так нагрешил…

– «Нагрешил»?!!

Похоже, я произнес это вслух. Перевожу изумленный взгляд на карлика и понимаю, – угадал. Козлиная бородка дернулась, послышался противный скрип зубов, золотые глаза с неприязнью прожигают цепляющегося за жизнь человечка.

– Исра, – ну ка быстро ближайшую сводку вероятности для объекта! – Карлик смотрит исподлобья, беззвучно шевелит толстыми губами. – Не тяни кота за лапку, поверь, теперь я сумею повесить на тебя эту смерть.

– Сам догадался?

– Неважно! Озвучивай…

Карлик с надеждой глянул в сторону скрипнувшего парапета, но тот все еще удерживал худенького паренька от первого и последнего полета. Так не пойдет…

– Взываю к Тебе ВЛА…

– ЛАДНО!! – Резко прерывает карлик. Вся его горбатая фигура, словно еще больше осунулась, даже крючковатый нос казался понурым. – Если он упадет сейчас, то с вероятностью в девяносто девять процентов попадет из распреда в рай.

– И?.. Договаривай скорее.

– Его довели до присутствия на этой крыше, но о самоубийстве он не помышлял. – Наконец сдался Исра. – Но именно из-за визита сюда его жизненный путь должен прерваться. Кто-то некорректно считал эмоциональное состояние и подал заявку на вмешательство первой степени, с возможностью продления жизни объекту, а другой кретин эту заявку одобрил. Праздники, чтоб их… – Прошептал карлик и забормотал что-то совсем невнятное себе под нос

– Кто-то?

– Ну – я! – Крикнул наставник. С досады плюнул против ветра, ругнулся и вытер рукавом лицо. – Но не наше это дело. Если сейчас все оставим как есть, взыскания не будет. А тебя никто не будет доставать в положенные сорок дней, – тебя ведь это интересует?!?

– Меня интересует, чего ты так трясешься и почему даже не пытаешься дать мне шанс его спасти!

– Да потому, что ему суждено сегодня умереть, дубина!! – Рявкнул наставник, подпрыгнув на кривых ножках. – Ему некуда продлевать жизнь, – дальше этой крыши ее просто нет!

– Тогда зачем поводок, к чему этот цирк, если его все равно не спасти? Не юли, мое терпение не резиновое.

– Его нельзя спаса… нельзя спасти, – угрюмо пробубнил наставник, наблюдая за краем крыши.

– Нельзя – что?

– Пойми, – вкрадчиво начал он, заискивающе заглядывая в глаза. – Ему времени отмерено лишь по сегодняшнее число, – до этого он мог помереть множество раз, но сейчас должен обязательно. Он никак этого не изменит!

Крупные капли пота градом катились по внезапно побледневшему лицу наставника. Как ни хитер старый лис, он не мог солгать на вопрос касающийся задания. Напрямую не мог. Главное, – найти верные вопросы.

– А мы… можем изменить?

– Да. Нет. Не совсем… Послушай, ну зачем тебе это?! – Взмолился карлик. – Он ведь все равно попадет в рай после смерти.

– А если мы его спасем? – Глаза Исры выпучились, лицо из бледного стало пунцовым, казалось еще чуть и его самого удар хватит.

– Нельзя. Н-н-н – евозможно. – Даже стал заикаться Исра. – Если даже просто попытаемся, он пройдет по нашему ведомству и ему припишут суицид, со всеми вытекающими.

– А если получится, он будет жить?

– У него не будет судьбы!!! – Взвыл наставник.

– Он будет жить?..

– Ты не понимаешь… – В отчаянии схватился он за голову. – Это даже не нарушение всех догм, – это просто не-во-з-мо-ж-но!

– Тогда чего ты так трясешься, – просто отпусти поводок…

Квадратная голова яростно замотала из стороны в сторону, черный колпак слетел, и его тут же унесло ветром. Темные провалы умоляюще смотрели на скорчившуюся тощую фигуру, толстые губы беззвучно шевелились, подбадривая хлипкую ограду как можно скорее рухнуть вниз.

– Не отпустишь?

– Нет! – Рявкнул карлик. – Если хочешь вляпаться в это, – действуй сам.

– Да я бы рад… Но как!?

– Ты должен увидеть крылья, – тихо пробубнил Исра.

– Спасибо, прописные истины я знаю. А как помочь, если он не самоубийца?

– Ты должен увидеть крылья. – Тихо, но уже чуть увереннее произнес он, когда ограда с резким звоном лишилась очередного стержня.

– Но как?!

– Ты должен увидеть крылья, – с каждой секундой его голос становился все увереннее.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять почему, – счет пошел на секунды. И вроде бы можно сказать, – я сделал все, что в моих силах. И не будет сорока дней, пока душа, в ожидании судилища, будет повсюду преследовать меня, сводя с ума. Да, я не любил свою работу. Даже не так, – я ее люто ненавидел. Это не то занятие, которое можно выбрать, а меня никто не спрашивал, хочу ли я такую ношу. Судьба такая, – именно так заявил он мне, прежде чем взять в оборот. И постоянно твердит, что все это – во искупление грехов, о которых я ничего не помню! Как не помню, – кто я, и зачем пришел в этот мир.

Бой Часов стал напоминать сошедшую лавину. Сминая все на своем пути время беспощадно набирало ход, собираясь смести и хлипкий парапет, и вцепившегося в него подростка… И остатки моей борьбы.

На короткий миг наши взгляды встретились: отчаяние, страх, ненависть, боль, и смертная тоска, как осознание неизбежного.

Меня словно током ударило: полтора года назад, именно такие глаза смотрели на меня из зеркала… И не узнавали… За спиной раздавались стенания неупокоенных душ, дикий хохот наставника, в ногах ползал окровавленный Визор… Нерожденный… жуткое порождение матери самоубийцы, – женщины, брошенной любовником на раннем сроке беременности, что перенесла всю ненависть на формирующийся плод… Лишенный материнской любви ещё в утробе он так и не смог обрести душу, – ему «нигде» не нашлось места. Будто в насмешку Исра прикрепил существо ко мне, – позволил жить, питаясь моими чувствами… Чувствами?!.. Горькая усмешка искривила губы. Думаю, первый год малыш голодал. Я не помню этой женщины, не знаю, почему эта смерть оказалась на моей совести. Но, как следствие, ее дух слонялся за мной, тихо подвывал, протягивая призрачные руки к…

Желудок подкатил к горлу, забился в плотно стиснутые зубы, даже спустя полтора года меня начинало трясти, когда вспоминал день своего пробуждения. Комок плоти верещит, Визор извивается на грязном кафеле, пытается коснуться призрачных пальцев, а я… Лежа в обнимку с унитазом, сотрясаемый позывами рвоты, я больше всего на свете хотел, чтобы замолк проклятый голос в голове, который все повторял и повторял, – «это – твоя судьба»… «Это – твоя судьба».. «ЭТО – ТВОЯ СУДЬБА!!!»

«А это его судьба» – едва слышно прошептал наставник, наблюдая, как ломаются, словно сухие льдинки, последние сварные швы, а незадачливый подросток с жалобным криком летит вниз.

Рванулся навстречу, тело вытянулось дугой, невидимая цепь натянулась, ошейник сдавил горло. Пальцы, будто паучьи лапки, царапали воздух, пытаясь дотянуться еще чуть-чуть вперед. В ушах еще звенел отчаянный крик, звон ломающегося металла, но перекрывая все, нарастал каркающий смех наставника. Кровь стучит в висках могильным набатом, кровавая пелена застилает глаза, легкие с натугой гоняют воздух через стиснутое горло.

Сквозь кровавое марево смутно виден силуэт, как в замедленной съемке он откидывается назад, пробивая слои, ставшего внезапно тягучим, воздуха. В правой руке нелепо вздернут ржавый стержень с рваным концом, распахнутый рот судорожно вбирает промозглый воздух, чтобы выдохнуть в последний раз уже там, на земле… В отчаянных глазах на миг отобразилось бескрайнее синее небо, безбрежные островки облаков, в глубине зрачка возникла и пошла расти черная точка. Затмив облака и небо она росла вширь, пока не распустились черным бутоном в глубине глаз рваные крылья… За ним пришли…

С жалобным звоном лопнула цепь… невидимые осколки впились в замерзшее тело, ревущий поток ударил в спину, добавляя сил в отчаянный рывок. Удар, еще удар: сердце, словно заторможенный старик едва билось в висках, в то время, как пулеметной дробью простучали шаги, ноги едва не взлетали над обледенелой крышей. Холодная ладонь легла на плечо, левая рука занемела, лед побежал по жилам, острой сосулькой кольнул в замершее сердце. Пальцы правой выстрелили вперед, впились в широкий ворот куртки. Ноги уперлись, а тело резко откинулось назад, пытаясь погасить энергию рывка.

«Или хотя бы вытянуть его с края, а дальше будь, что»… – Отчаянно билось в голове. Скорее же… Вторая рука ляжет на его плечо и тогда…

Боль пронзила правую руку, ледяная стужа пронеслась по кисти, затопив сердце. Меня рвануло назад с такой силой, что ступни несколько метров пролетели по воздуху. Дыхание со всхлипом вылетело через лязгнувшие зубы, когда спина встретилась с крышей. В стиснутых пальцах остались клочки ткани, пару ногтей сорвало с мясом, там быстро проступила кровь.

Но отбросило не только меня. На самом краю вихляет тощая фигура, отчаянно ища точку опоры. С огромным трудом, я едва сумел встать на четвереньки. Шатаясь, со всей доступной скоростью спешу обратно.

Мне оставалось преодолеть еще пару метров, как парень поймал потерянное равновесие. Дико осматриваясь вокруг, он выглянул через зияющий проем парапета на землю, резко отпрянул ко мне. Рука дернулась, ухватить его за лодыжку и… Кисть прошла, не встретив сопротивления. Не удержав равновесия, падаю лицом на крышу.

Привстал на дрожащих руках, из разбитого носа обильно льется кровь, тягучие капли срывает и уносит яростный ветер.

«Что произошло?» – Перед глазами маячат белые кроссовки, рука снова тянется, но пальцы проходят сквозь них, будто это мираж. Мычу, отчаянно пытаясь ухватить, но тщетно.

«Что происходит, почему?» – Почти удается сесть, но в последний миг яростный порыв ветра заваливает на бок, и я вижу их… Огромные, словно черные паруса, крылья хлопают на ветру за спиной мальчишки. С каждой секундой они становятся темнее, наливаются силой, выпивая остатки его жизни. И с каждой секундой все больше отчаяния и безысходности в распахнутых карих глазах, все меньше жажды жизни. Взгляд его тускнел стремительно, будто огонек свечи, задутый свирепым ветром, только кончик фитиля еще тлел, где-то в самой глубине.

– Судьбу не обманешь, – проскрипело за спиной, – своей выходкой, ты его не спас, а лишь отсрочил случайную смерть. Сделал ее преднамеренной… А что ты думал произойдет, когда ты потянешься за крыльями, кретин?!! – Зашелся в крике наставник.

Слезы прорвали невидимую запруду, широкими потоками залили лицо, пробив дорожки сквозь грязь и кровь. Сквозь мутную пелену, вижу, как, ставшие чужими, мои руки бесцельно пытаются ухватиться за одежду, коснуться руки подростка. Черные крылья застили полнеба, тянули его сделать отсроченный шаг.

– Зачем все это? – Прошептали его губы. – Мне все равно незачем жить.

Крохотный шажок, и он поравнялся с дырой в ограждении. Голова запрокинута вверх, на прикрытые веки падают снежинки, тают, стекая по щекам, словно небесные слезы.

– Нет… Нет… НЕЕЕЕТ!!! – Отчаянно пытаюсь дотянуться, удержать, – бесполезно. – Ты должен жить, какая бы причина не привела сюда, – завтра все будет по-другому, только удержись сейчас, слышишь!!

– Не будет… – Едва слышно шепнули посиневшие губы. – Она… Она сказала, что чувства определяются поступками. Сказала, если приду сюда и выгляну за край, то она… Дрожащая кисть смахнула проступившие слезы. – Не важно.

Он не видел меня. Я не мог его коснуться. Даже мой голос он воспринимал скорее, как внутренний. Нет времени искать причину, почему так произошло. Но что я могу сделать?!

– Важно! Не бывает мелочей. Если она так сказала, значит не все потеряно. – Неужели речь о той самой, первой и единственной любви, что протянулась от садика до школьной доски? А ведь наставник упоминал об этом, правда совсем мимоходом. Но в нашем деле не бывает мелочей. – Борись. Если ты любишь, то борись за нее, слышишь. Не сдавайся! – Он лишь покачал головой, может на мои слова, а может своим мыслям. Непонятно, слышит ли он меня.

– Она даже не пришла… – Его борьба ослабевала с каждой секундой. Сколько раз я слышал подобный диалог жертвы со своей душой. И почти всегда, когда человека уже не спасти, и он перестает тебя слышать, и видеть. Он всхлипнул и еще выше запрокинул голову, но слезы все равно прорвали запруду, свободно текли по щекам. – Зато он… И его дружки там, внизу. Снимают на телефоны… Ржут… Ненавижу… – Едва слышно прошептал он, слова с трудом слетали с дрожащих губ.

Его грудь конвульсивно задергалась, пытаясь унять нарастающие рыдания, но с каждой секундой внутренняя боль лишь росла. Обняв себя руками, он еще сильнее зажмурил глаза и занес ногу над краем.

– Не надо. – Шепчу одними губами. Вкладываю в этот посыл все оставшиеся силы, лишь бы он услышал, почувствовал.

– Теперь правила действуют на вас обоих. Ты принял за него решение, он уже не может сойти с выбранного пути. – Печально проскрипел Исра. – Вот только в конце его будет ждать не апостол Петр, а… Ну в общем, – сам знаешь. Я предупреждал.

– Нет. Я же могу… Я же могу его остановить!

– Не можешь. Каждый должен принять это решение сам. Как об уходе из жизни, так и о возвращении…

Наставник подобрал застрявший в люке черный котелок, выбил пыль о колено, критически осмотрел получившийся результат, скривился и яростно водрузил его на плешивую голову.

– Мы не останавливаем, а только помогаем вернуть прежнюю волю к жизни и обрести смысл, если человек потерял их.

Парень что-то бормочет, неуверенная улыбка бледным цветком расцветает на губах, ноги делают короткий и такой бесконечно длинный шаг за край. Бессильно тяну окровавленные пальцы, в отчаянии скребу след от кроссовок на крыше.

– Почему, ответь мне, почему?! – Рыдания сотрясают грудь. Черный котелок почти исчез в темном проеме люка. Кажется, что он так и уйдет. В последний момент котелок качнулся из стороны в сторону и, не оборачиваясь, произнес.

– Потому что решение за него принял ты, а значит и воля к жизни должна быть твоей и только твоей… Но ты ведь и сам не хочешь жить, верно?.. – Последние слова потонули в грохоте шагов по металлической лестнице.

А над крышей, заглушая ветер… Заглушая свист рассекаемого падающим телом воздуха… Бьющееся в голове – «это твоя судьба», – прокатился дикий, нечеловеческий вой, полный боли и страдания.

Я могу прыгнуть следом тысячу раз… но не смогу умереть. И даже выдави я себе глаза, перед внутренним взором будет стоять бледное, но решительное лицо маленького человека… что сделал свой последний шаг с промерзшей крыши… Сделал… вместо меня…

***

Тело на кровати подпрыгнуло, выгнулось дугой, скрюченные пальцы бессильно царапают спертый воздух, оскаленный рот распахнут в беззвучном крике, под трепещущими веками, словно вспугнутые тараканы мечутся глазные яблоки. Ноги молотят скинутое одеяло, забивая его в дальний угол кровати. Влажная простынь облепила спину, словно вторая кожа, с уголка губ слетают бессвязные слова.

Визор заскулил и прижал голову к полу, пытаясь зарыться в толстый ворс пыльного ковра. Не имея полноценной души или разума, он разделял боль и страдания хозяина как свои. Вот и сейчас, отчаяние и боль волнами накатывали на него, заставляя в ужасе зажмурить единственный глаз. Но даже так, он продолжать видеть, как мечется в горячечном бреду тело единственного дорогого ему человека. Видел, как и всякую ночь, когда ничем не мог облегчить его страдания. Правда несколько дней назад, подражая местным кошкам, он сумел отрастить короткую мягкую шерсть на загривке и даже подлез под руку хозяина во время сна. Тогда тоже было плохо, не так как сейчас, но очень плохо. Он знал, хозяин не слышит и не видит ничего вокруг. Но в ту ночь, стоило взмокшей ладони ощутить его дрожащую спину, как нечто изменилось в страдании хозяина. Да, он все так же стонал и скрипел зубами, но не так метались глаза под сомкнутыми веками, сердце стучало как бешенное, но уже не вырывалось из груди, а скрюченные пальцы наконец-то нашли точку опоры, стиснув короткую шерсть. Так длилось всего пару ночей, но, если бы Визор знал значение этого слова, то мог бы сказать, что был счастлив. Жертвенность была одним из единственных доступных ему способов проявления любви, – слова или чувства, значения которых он тоже не знал. Но искренне испытывал к своему единственному другу, хозяину, члену семьи.

Вот и сейчас, он разрывался между желанием облегчить страдания друга и страхом. Еще одним незнакомым чувством, что испытал вчера, когда рука хозяина вместо шерсти стиснула его горло. Боялся, но все равно потихоньку подползал все ближе к свесившейся с кровати ладони.

Темнота окружала, накатывала волнами, била в веки, которые он не в силах разлепить. Тишина давила, редко через ее звенящий шепот прорывался тягучий и невероятно медленный удар сердца. Немощный и слабый, он, как паралитик, дерганными, рваными движениями пытался разорвать кокон глухоты, рвался во все стороны и затухал, не найдя края этого псевдо мира. Разум тщетно бился об эту преграду, на самых задворках упорно вертелась суматошная мысль, будто все это уже было. Причем не один раз, а множество. Чувство дежавю постепенно затухало перед набирающим обороты паническим страхом, предвкушением чего-то ужасного. Так, падающий во сне человек с ужасом ожидает встречи с землей, когда накатывает дурнота, а желудок упорно стучится в челюсти, в попытке сойти до приземления. Так, уходят в атаку, держа палец на спусковом крючке, зная, что магазин пуст. Так, он ожидал каждый раз в немом бессилии, когда же наступит… Что?!.. Разум метался, словно тигр в клетке, ища ответ на свой извечный вопрос. Если в этот раз он успеет понять… Вспомнить!.. То все будет по-другому… Все будет… Все…

Карлик бросил короткий взгляд на стонущего юношу, пухлая ручка стиснула нижнюю колбу маленьких песочных часов, желтые зрачки зло проводили очередную кровавую песчинку. Нарушая законы притяжения, она отделилась от скромной кучки в нижней колбе, вспыхнула, пересекая перекрученную границу, чтобы крохотным угольком влиться в клубящуюся тучу вверху.

Глубокая морщина пересекла широкий лоб, крупные капли пота покрывали мрачное чело, затекали за ворот белоснежной сорочки, щекоча толстую короткую шею, но ни единый мускул не дрогнул на застывшем лице. Казалось, только черные провалы глаз еще продолжали жить, разрываясь между пареньком и стеклянной колбой. Еще одна красная песчинка вознеслась, застыв посередине, будто решая, на какую сторону встать. Тело на кровати выгнулось дугой, набирающий обороты жуткий вой сотряс стены, скрюченные пальцы впиваются в веки, пытаясь выдавить глаза.

– «Борись», – едва слышно, почти не двигая губами, прошептал карлик, прожигая взглядом жидкую красную горку на дне часов, – «еще осталось время»…