Гештальт-подход и психодрама в терапии «запрета проявляться»

4. Запрет и разрешение любить

Вы помните историю «Снегурочки» Островского? Девушка не умеет любить, просит Весну дать ей любви, влюбляется и тает. Для меня в школе это был сюжет немыслимой силы. Я не подозревала, что такое бывает на самом деле.

Первое признание «не умею любить» я услышала во время учебы в институте, на учебной группе. Помню, я прямо задохнулась, как же так, не может быть! Но человек спокойно объяснил: не рождается никакого волнения, ни тепла, ни счастливых фантазий, ничего. Вижу и слышу, как другие рассказывают о любви, а сам не могу. Мне понадобилось время, чтобы поверить в то, что он говорит правду.

На очередном семинаре о запрете проявляться на сессию в кругу вышла молодая женщина, назовём её Татьяна, и сказала, что у неё «запрет любить». Я переспросила: «Вы не можете проявлять любовь или чувствовать её?» Она сказала: «Именно чувствовать».

Я стала расспрашивать, сколько она помнит себя в таком состоянии, было ли когда-то другое. Она сказала, что это началось, кажется, лет в десять, а до того она умела любить. Я спросила, что произошло такого в её десять лет, что могло быть связано с такой переменой. Она не могла ничего вспомнить, но сказала, что сама перемена произошла в отношениях с папой. Мы договорились, что она покажет сцену обычного общения с отцом.

Таня показала, как она сидит на диване, смотрит телевизор. Вечер, папа пришёл после работы и входит в комнату. Папа спрашивает её: «Как жизнь?» Она отвечает ему: «Нормально». При этом, когда она видит его, она радуется, она его любит. Он задаёт ей следующий вопрос: «Какие новости?» Я вижу, что улыбка сходит с лица Тани, спрашиваю, что она чувствует. – «Разочарование. Я ожидала, что что-то изменится, что он наконец проявит тепло и любовь ко мне, но этого не происходит».

Когда Таня была в роли отца, она сказала, что чувствует пустоту, а это чувство часто возникает в связи с утратой или с тем, что человека не любили. Из роли отца она объяснила, что в многодетной семье было не до любви. Дальше отец заговорил о своем отце, Танином дедушке, который в 17 лет был угнан немцами в плен, питался там опилками, еле выжил. Он вернулся домой, женился, у них с женой родились дети, а потом он рано умер от рака. Таня запомнила бабушку женщиной, которая все время страдала.

Я решила дать Тане возможность поговорить с дедом, которого она никогда не видала (что интересно, на роль деда она взяла женщину с запретом общаться с мужчинами).

Таня представила, как они с дедом сидят на скамейке рядом с бабушкиным домом. Она сказала дедушке, что помнит его и очень сильно переживает о том, как они страдали с бабушкой, как рано он ушёл. А дед стал говорить ей, что он знает о ней и любит её. Хочет, чтобы она была счастлива. Что если она будет только страдать, она никому этим не поможет.

Татьяна чувствовала злость от того, что произошло с дедом, у неё сжимались кулаки, но она не знала, что с этим делать, на кого злиться. Злиться ведь не на кого, просто так сложилась жизнь!

Тут я объяснила, что когда злость рождается, важно её выразить. Таня принялась бить кулаками воздух. Я предложила группе присоединиться; обычно все по-разному реагируют, но в этот раз все встали и вместе с ней заколотили по воздуху. Даже ветер в комнате поднялся.

Находясь в своей собственной роли, Таня сказала, что ей хочется обнять дедушку. Она обняла женщину-«деда», и какое-то время они сидели, обнявшись. Я предложила группе дотронуться до них, просто чтобы почувствовать, что это значит – быть вместе. Общее движение – очень объединяющее.

Во время шеринга (обмена чувствами) все участники говорили о том, как они тронуты. Потом оставалось одно упражнение, я предложила Тане наблюдать, а не участвовать: все показывали взаимодействие со своим запретом, нужно было найти физический способ вывернуться из лап запрета, и все много смеялись. После все делились, и Таня сказала, что прямо любила их в этот момент, ей показалось, что в ней открылся какой-то источник.

А еще был один мужчина, пусть его будут звать Сергей, к которому мое внимание было приковано с самого начала этой группы. Сергей сказал, что у него запрет на общение с женщинами. Сначала мне казалось, что он будет так же активно принимать участие в работе, как остальные. Но упражнения шли одно за другим, и я видела, что Сергей не очень-то активен.

Например, когда я предложила участникам ответить на вопрос «какие семейные послания с темой можно/нельзя проявляться вы слышите от родных», люди вспоминали не очень-то веселые послания, вроде «ты должна быть полезной, а то будешь нахлебницей», «ныть нельзя», «не высовывайся», «мне за тебя практически всегда стыдно», а Сергей сказал – нет, у меня все было в порядке, мое послание – иди и общайся. После, во время драмы с Таней, он был единственным, кто не дотронулся до героини с дедушкой, когда они обнимались; он не стал вообще участвовать в телесном упражнении, и чем дальше, тем больше я волновалась – происходит ли что-то для него? Все ли возможное я сделала для того, чтобы для него тоже что-то происходило?

Потом был финальный шеринг, где он не ответил (опять единственный из всех) на один из вопросов, и тогда я спросила – произошло ли что-нибудь важное для него сегодня на тренинге? «Да, – ответил Сергей, – во время работы с Таней я понял, что моя проблема намного глубже, чем мне казалось».

И для меня это было о разрешении по-новому думать и, возможно, по-новому чувствовать.

5. Гнев как способ найти правду

Удивительно, насколько часто люди стараются не признавать, что они злятся. Этим они лишают себя возможности быть ясными и понимать правду о том, что происходит. Потому что если ты можешь поймать ощущение злости в тот момент, когда она возникла, это значит, что ты можешь понять, где нарушаются твои границы, можешь их оперативно, прямо сейчас регулировать. Например, пресечь вмешательство в твои частные дела. Или не дать кому-то занять твоё личное пространство больше, чем ты готов выдержать. Вплоть до того, чтобы не дать насиловать себя.

Я вела сессию с Алёной, которая ходила на терапию уже полгода. Это была сессия после пропуска, то есть в прошлый раз она не пришла. Я тогда позвонила ей, она извинилась и сказала, что оплатит сессию.

Когда Алёна пришла в следующий раз, она начала плакать и говорить, что всё бесполезно. Вся терапия бесполезна, потому что она совершенно никчёмная. Это задело меня. Мы проработали за прошедшее время много травматичных эпизодов её жизни. Она не раз сообщала, что стала лучше себя чувствовать, улучшились её отношения с родными – и вдруг такое. Я видела, как алёнина грудь сотрясается от рыданий. Казалось, её телу больно от атаки на себя. И в то же время это была атака на меня.

Обычно в начале сессии я слушаю очень внимательно, с чем пришёл клиент, но в этот раз мне хотелось обязательно поговорить о пропуске. В гештальт-терапии есть такой принцип: мы работаем с тем, что есть прямо сейчас. А прямо сейчас есть, собственно говоря, наши отношения. И если мы придем к ясности относительно того, что происходит между нами, значит, она сможет добиваться ясности с другими людьми.

Я сказала Алёне, что, возможно, она злилась на меня, но не пропускала это чувство в сознание. Может быть, она чего-то ожидала от меня, а я этого не сделала? Алёна ответила, что нет, ни в коем случае она на меня не сердилась. Но она сердится на саму себя за то, что у неё ничего не получается.

Я спросила, что еще она может чувствовать ко мне, если не гнев. Может быть, раздражение? Но в раздражении есть доля гнева. Может быть, это разочарование? Но в разочаровании тоже есть доля гнева.

Мне было сложно. Я вспоминала несколько последних случаев, когда я спрашивала своих знакомых во время разговоров: «Ты злишься?» Они говорили: «Ты приписываешь мне злость! Ничего такого нет!» Поэтому настаивать на том, что я вижу злость, мне было трудно. Но что я знала точно – я была задета. Задета тем, что она забыла о встрече, а я пришла и ждала её в кабинете.

Одним из признаков её злости было для меня то, что Алёна не смотрела мне в глаза, избегала взгляда. Она сообщила, что начинает засыпать, просто проваливается в сон. Потом ушла от темы, рассказала содержание своего сна. Переборов искушение поисследовать её сон, я твёрдо решила держаться линии прояснения наших отношений.

Я продолжила говорить о злости – о том, что выражение злости клиентом меня радует, что я вообще такой специально обученный человек, который рад контакту со злостью.

Я дублировала клиентку, предлагала варианты, как можно сформулировать её претензии ко мне. Например, «я столько времени хожу на терапию, а в моей жизни так мало перемен». Тогда она сказала: «Может быть, я немного злилась на вас за то, что в прошлый раз предложила проработать ещё одну свою травму, а мы ушли на разговор о чём-то другом. Я не настаивала, думала, вам виднее, что для меня лучше, и поэтому мы ушли на другую тему». Мне полезно было это услышать.

Ясность в общении, когда человек честно и без уверток сообщает, чего он хочет от тебя, способствует доверию, близости, дарит чувство безопасности. Когда я спрашиваю кого-то, злится ли он, мне на самом деле искренне интересно, что произошло. Может быть, я задела или уколола человека, и тогда я готова признать это, чтобы восстановить контакт. У меня нет желания игнорировать присутствие другого человека. В отношениях с клиентом я не только имею право, но и обязана всё прояснять, ведь если человеку ясны отношения в терапии, у него есть точка, на которую он сможет опереться и совершить изменение в своей жизни. Терапевтические отношения обязаны быть точкой опоры для человека. Собственно, за это мне платят деньги.

На сороковой минуте сессии клиентка сказала: «Я правда злюсь на вас. За то, что я столько хожу к вам, а до сих пор не достигла ни одной своей цели – ни работу не нашла, ни с мужем не развелась». В этот момент она перестала плакать и спокойно смотрела мне в глаза, и это было очень ясно для меня. В этот момент у нас был контакт – я ощутила уверенность, устойчивость, даже тепло, почувствовала, что Алёна пошла мне навстречу, о чём я и сообщила ей. Я также удивилась и порадовалась тому, как она сформулировала сейчас свои цели – прежде я о них не знала. «Да», сказала Алёна, «может быть, я неясно говорила о своих целях».

Потом она добавила: «На самом деле, мне кажется, у меня так много гнева, боюсь, он может разрушить и меня, и моих близких». Для меня это означало, что сейчас она чувствует свой гнев. Весь, полностью.

В конце она поблагодарила меня за то, что я поддерживала эту тему, не ушла с неё. Я тоже сказала ей спасибо – за то, что она шла мне навстречу и позволяла говорить об этом. Она поверила мне, что эта тема важна, и сама постаралась не свернуть с неё, хотя у неё были возможности. Она была вместе со мной, как ей ни было трудно, как она ни засыпала, как ни злилась, она осталась в контакте со мной.

Я всегда хочу, чтобы клиент знал: он может свободно сообщить мне о своей злости. Например, если я чем-то нарушаю его границы. Или в те моменты, когда я веду разговор не туда. Я тоже человек. Я могу начать расспрашивать человека не о том, как бы я ни старалась попадать в самую суть запроса. Но если клиент знает, что может сказать: «Нет. Мне важно не то, что ты спрашиваешь, мне важнее обсудить вот это», – тогда я спокойна, что всё пройдёт более осмысленно, что я буду выполнять свою роль точнее. А моя роль – это помогать человеку справиться с чем-то, с чем без меня он справиться не смог. И я очень радуюсь, когда слышу неожиданные признания собственных целей, узнаю, что вызывает в человеке отвращение и гнев. Потому что если клиент признает перед терапевтом свои чувства, значит, он смог перешагнуть через то, что ему мешало, и сказать правду в первую очередь самому себе.

6. Разорвать удавку. Преодоление запрета выступать публично

Выступать публично – рискованное и зверски трудное дело. Иногда помогает хороший учебник или курсы ораторского искусства. А иногда не помогает ничего. Но это не значит, что нужно опускать руки.

Вера обратилась по поводу запрета проявляться публично. Её статус в профессии достаточно высок – при этом она не выносит мысли о том, чтобы опубликовать свою фотографию, не пишет текстов, не в состоянии записать интервью. А на конференции с ней перед выходом на сцену случилась паническая атака.

Когда я попросила Веру нарисовать свой запрет, она нарисовала виселицу и себя, висящую на виселице – сказала, у нее бывает ощущение, словно горло сдавлено удавкой. Я спросила, с каким событием в жизни, как ей кажется, связан этот образ. Она вспомнила, как в 12 лет папа держал её на коленях и говорил, что они с мамой расходятся. Вера не понимала, что это значит. Отец разговаривал с ней, как с соседской девочкой, без эмоций, как будто это не его дочь; он не горевал, что останется без неё. А когда она поняла, что отец бросает ее, у неё появилось ощущение сжатия на горле, словно её подвесили.

Следующим шагом стало выразить свой гнев отцу в связи с тем, что он бросил их семью, и Вера выразила его очень эмоционально – она никогда раньше не могла себе такого позволить. В конце сессии она сказала, что дышать стало немного легче, а я понимала, что это только начало работы.

На вторую сессию Вера пришла веселая, улыбаясь, рассказала о свежих впечатлениях, связанных с работой, и захотела обсудить отношения с мамой. Она вспомнила, как после развода родителей жила с матерью, и та иногда отпускала её навестить отца. При этом она требовала в красках рассказать отцу о ярких и многочисленных несуществующих поклонниках – то есть требовала, чтобы дочь говорила отцу неправду, при том, что в другие моменты жизни Вера должна была говорить только и исключительно правду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.